Борис Львович Орлов Андрей Борисович Земляной 
Офицер: Офицер. Тактик. Стратег

Офицер – 

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=41172804
«Андрей Земляной, Борис Орлов. Офицер: Офицер. Тактик. Стратег (сборник)»: Издательство АСТ; Издательский дом «Ленинград»; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-113143-2
Аннотация

Он – бывший ликвидатор и служащий Гохрана. Он знаком со смертью не на словах, и он просто офицер. Человек чести и долга. Перед страной, людьми и памятью предков. И это мы вместе с ним ищем в прошедшем времени опору, дабы не оступиться в дне сегодняшнем. И найти ответы на вопросы, которые уже решили наши деды и прадеды.

Андрей Земляной, Борис Орлов
Офицер: Офицер. Тактик. Стратег (сборник)

© Андрей Земляной, 2019
© Борис Орлов, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019
Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону 

Офицер

1

Там, где асфальт, нет ничего интересного, а где интересно, там нет асфальта.
Бр. Стругацкие.  
Понедельник начинается в субботу 

Россия, Анадырское нагорье 

Маленький прииск на Анадырском нагорье не был никому интересен до тех пор, пока один из его работников не нашел богатейший пласт самородного золота. Места на Чукотке диковатые и вообще, несмотря на красивейшую природу и уникальный животный мир, мало исследованы. В огромной России много мест не менее интересных и поближе к цивилизации.
Кто дал знать, что к вылету готовится самолёт с полутонной золота на борту, будут разбираться другие люди, а сейчас сотруднику управления «Поиск» Гохрана России предстояло догнать и пожурить тех, кто устроил бойню на прииске.
Кстати, золото приисковые так и не дали захватить. Из шести нападавших сибирские парни убили двоих, сами потеряли троих, но драгоценный металл бандитам не достался.
Небольшой самолёт с оперативно-розыскной группой МВД подготовили к вылету буквально через десять часов после нападения, но им пришлось немного задержаться, так как сотрудник, вызванный для проведения операции, просто физически не успевал. И так, не распаковывая рюкзак, он покидал самое необходимое оборудование и прихватил дежурный кофр, собираясь разобраться уже на месте.
Подполковнику действующего оперативного резерва Кириллу Новикову идти предстояло в одиночку, так как все четверо возможных напарников как-то разом оказались в таких далёких местах, что не успевали даже к шапочному разбору. Это было определённым нарушением инструкций, но Новиков был опытным офицером и не видел никаких сложностей в том, чтобы уйти в одиночный поиск.
В самолете собровцы посматривали в его сторону если не со снисхождением, то во всяком случае, с умеренным интересом, как на туриста. Они бы вообще не взяли никого с собой, но вдруг позвонило такое высокое начальство, что обсуждения не состоялось. Парни взяли под козырёк, и гохрановца попросили с вещами на борт.
После взлёта Кирилл частично распаковался и сменил городской наряд на двухцветный лето-осень полихроматический камуфляж. Потом не торопясь развесил на разгрузке более-менее полезное оборудование и оружие. Поскольку его выдернули с отдыха, в наличии присутствовали вещи, которые в одиночный поиск с собой не берут, но было их не так чтобы много, поэтому общий вес увеличился лишь на четыре килограмма.

Именно в этот момент к нему пробрался старший группы и, глядя на разложенное барахло и снаряжение, покачал головой и протянул руку:
– Валентин.
– Кир, – подполковник пожал крепкую руку и, отставив в сторону расписанный камуфляжными разводами «Вал», стал набивать магазины патронами.
– Интересная штука… – Валентин взял в руку автомат и, не ощутив привычного веса, от неожиданности дёрнул его вверх. – Что за чёрт?
– Лёгкие сплавы, – пояснил Кирилл. – Ствол чуть удлинён, немного доработан глушитель, ну и всякие приблуды типа прицела с термовизором и баллистического вычислителя.
– Да у меня стечкин примерно столько же весит! – восхитится капитан. – А мы-то уже чёрт знает что подумали. Нам же из нашего министерства позвонили, сказали взять человека из Минфина на борт. Ну, мы и подумали, что ревизор какой-нибудь.
– И ревизор, и провизор, и по необходимости проктолог… – Кирилл в последний раз осмотрел кучу вещей и снова упаковал рюкзак. – Понимаешь, Минфин – организация прижимистая, вот и приходится быть на все руки мастером.
Тут он совсем немного, но слукавил, ибо после назначения главой «Поиска» сугубо гражданской, но весьма деятельной Виктории Неменовой, всё изменилось словно по волшебству. Лучшее оружие, снаряжение, премиальные и, самое главное, отношение к офицерам «Поиска» как к собственным сыновьям. Виктория Карловна, несмотря на больные ноги, не ленилась лично ходить в начальственные кабинеты и, ругаясь до хрипоты, выбивать дополнительное финансирование и льготы для сотрудников.

– А это что? – старший оперативно-следственной группы поднял небольшой плоский пакет с крепёжной системой.
– Парашют.
– Такой маленький?
– А чего ему быть большим? – Подполковник пожал плечами. – Чай, не из шёлка. Но у этого довольно капризный характер, и скорость приземления приличная. Так что не всем подойдёт… – Он надел шлем, застегнул ремешок, надел парашют и посмотрел на навигатор. Судя по метке на планшете, самолёт уже приближался к точке сброса, так что здесь его пути с доблестными правоохранителями расходились. Да и не стоило им быть свидетелями будущей содержательной, но короткой беседы с уголовным элементом.
Как говорил Эмерсон, «На свете есть много вещей, насчет которых разумный человек мог бы пожелать остаться в неведении».

Расстались служивые вполне по-дружески. Парни, рассмотрев оружие и снаряжение, признали Кирилла за своего, и, уходя в холодное северное небо, он помахал на прощание и, словно перелистнув страницу, выбросил всё это из головы.
По данным спутникового сканирования местности, четверо оставшихся в живых уходили на юго-запад, и сейчас пилот практически довёз его до точки, где их засекли в последний раз.
Планшет со спутниковой связью позволял сотруднику «Поиска» поглядывать сверху, корректируя маршрут, но в основном он полагался на свой опыт и навыки, развитые за десять лет беспокойной службы в рядах славных Вооружённых сил СССР и России.
Приличная площадка, где подполковник приземлился, находилась в каких-то ста метрах от предполагаемого места ночёвки беглецов, и, свернув парашют, Кирилл уже через несколько минут ползал по лесной подстилке, в поисках разных интересных вещей. В итоге нашлось с пару десятков окурков, пээмовский 9 х 18 патрон с наколотым капсюлем, обрывки упаковок от ИРП и несколько клочков от перевязочного пакета. Всё было закопано или выброшено далеко от места ночёвки, что косвенно подтверждало версию о том, что в нападении участвовали опытные люди.
Отправив кодовый сигнал на спутник, что он «встал на след», и оставив на дереве пометку, видную лишь профессионалам, подполковник легкой рысью направился по отчётливо видимым следам. По расчётам получалось, что через сутки, плюс-минус пару часов, он их так или иначе достанет. Ну, или они его. Тут уж как карта ляжет.
Шли бандиты по лесу вдоль реки, справедливо полагая, что сверху, на водной глади, их засечёт любой пролетающий мимо вертолёт. До реки Анадырь здесь по городским меркам – всего ничего. Около трёхсот километров, но это недалеко, если по асфальтовой дороге. А вот по нагорью – совсем не ближний свет.
Ровно через сутки, сделав лишь один небольшой привал, Кирилл почувствовал запах костра и привёл оружие в боевое положение.
Но скользя тенью между деревьями и сторожась каждой тени, обнаружил лишь не погасший костёр и небрежно прикопанную кучу окровавленных бинтов. Видимо, бандюки поверили, что оторвались, и снизили уровень маскировки, что ему было лишь на руку.
Солнце уже закатывалось за горизонт, когда Новиков спустился в глубокое ущелье, прорезавшее горы. Сразу стало темно, и туман, скопившийся в низине, не сильно ухудшал ситуацию, так как даже в ноктовизоре видно было лишь на пару метров.
Несмотря на то, что офицер двигался предельно осторожно, каждый звук, даже чуть хрустнувшая веточка, отзывался каким-то звенящим эхом, словно к нему подвесили микрофон. Потом к этим звукам добавился какой-то шелест и словно перезвон колокольчиков, из-за которых можно было услышать нечто похожее на голоса, но совершенно неразборчивые. Ещё сто метров, и туман словно обрезало. Впереди виднелась полянка с небольшим костром, тело, лежащее навзничь, рядом – старинная трехлинейка, и семеро сидящих вокруг костра, с вытянутыми к огню ногами.
Всё это взгляд зафиксировал словно фотоснимок, а руки уже вскинули приклад к плечу.
– Оставаться на местах! Управление «Поиск»!
– А это ещё кто к нам пожаловал? – Мужчина лет пятидесяти, но выглядевший старше своего возраста, как бы случайно облокотился на правую руку, кисть которой ушла под лежащую на земле куртку.
Коротко лязгнул затвор, и мужчина, получивший дырку во лбу, откинулся назад, в кашу из собственных мозгов и осколков черепа.
Ещё двое не вовремя дёрнулись и получили по пуле, а оставшиеся в живых боялись даже вздохнуть.
– Кто ваш человек на прииске?
– Это вот Кочан знал, – уголовник с синими от татуировок руками и перевязанным плечом усмехнулся, показав ряд золотых зубов. – Теперь, гражданин начальник, уже не узнаешь.
– Значит, ты мне не нужен. – Ещё один выстрел, и бандит оседает в высокой траве.
– Я скажу, я! – парень лет двадцати, прижавший ладони к затылку, повернулся в сторону Кирилла. – Это Ямов, бухгалтер прииска! У него телефон спутниковый!..
– А как планировали выбираться? – Новиков, не выпуская из внимания бандитов, переместился так, чтобы видеть всех в одном секторе.
– Вертолёт ждали… – молодой кивнул на большую поляну рядом. – Только здесь связи совсем нет. Хотели с утра забраться на гору и попробовать оттуда…
– Ясно. – Кирилл в принципе узнал всё, что было нужно, и остальное было просто формальностью. Автомат тихо, словно швейная машинка последних моделей, прострекотал, перечёркивая три жизни, и только сделав контроль, Кирилл подошёл к телу, лежащему возле полупустого котелка.
К его удивлению, мужчина был ещё жив. В какой-то замызганной телогрейке, серых пропылённых штанах и клетчатой рубашке, пропитавшейся кровью, он с удивлением смотрел на Новикова и пытался что-то сказать.
Пуля пробила лёгкое и, судя по всему, застряла в позвоночнике. В хорошем госпитале парню, возможно, спасли бы жизнь, но сейчас Кирилл был бессилен, несмотря на вполне приличную медицинскую подготовку и качественные медикаменты.
Достав на ощупь противошоковое, вколол раненому прямо сквозь ткань штанов, а потом залепил лёгкое пластырем, чтобы тот мог хоть что-то сказать.
Через несколько секунд мужчина натужно прокашлялся, харкая кровавыми сгустками, и Новиков наклонился к самому лицу, чтобы слышать, что он скажет.
– Ты, товарищ, карту доставь. Образцы… – Раненый начал задыхаться. – Ты их… брось… а карту… в Геологоразведку… там всё… – Тут он словно воспрял и заговорил более отчетливо, яростно и жадно сверкнув глазами: – Ты ж из наших, да? Из стратонавтов? Шлем у тя чудной. Я таких и на картинках не видал. Там, на небе, наверное, хорошо?
Кирилл лишь молча кивнул и просунул ладонь парню под голову, чтобы приподнять.
– Кому сообщить о тебе? Родные есть?
– Детдомовский я, – покачал тот головой. – Родители ещё в Гражданскую сгинули. Но вот только если маме Вере. Это детдом в Тамбовской губернии, Тулиновский сельсовет…
Внезапно у Кирилла ожил лицевой индикатор, сигнализирующий об отсутствии связи и приводных маяков, а дорожка на стекле упала вниз и окрасилась красным цветом.
За всем этим с лёгкой полуулыбкой наблюдал умирающий геолог.
– Скажи, товарищ, а как там, в будущем? Коммунизм скоро построим?
– Построим… – Офицер, сжав зубы, кивнул. – Не сомневайся, друг.
– Тогда и умирать не жалко… – Он вздохнул, и с выдохом какой-то серебристый туман вырвался из его рта, тело обмякло.
Кирилл накрыл лицо геолога курткой одного из бандитов и присел рядом на кусок бревна. Сейчас нужно было связаться с руководством, вызывать вертолёт и вообще что-то делать, но в голове царила сплошная каша. Кирилл бездумно смотрел на огонь и думал о том, что зря так легко отпустил бандитов. Как и любой нормальный человек, он не любил грязную работу, но, конечно, умел, и тут наличествовал именно такой случай.
Но что сделано, то сделано.
Что за парень в такой нелепой одежде и как получилось, что у него, ещё не старого совсем человека, родители сгинули в гражданскую, Кирилл даже не думал. Муторно было на душе и гадко. Всё вроде правильно сделал, но…
Потом встряхнулся и, встав, стащил трупы бандитов в одну кучу. Короткий обыск дал три новеньких АКМа, неплохой моссберг, с подствольным магазином, три макарова, мосинскую винтовку и под тысячу штук патронов, в основном автоматных.
В эту же кучу ушли документы бандитов, их мобильники и спутниковый Инмарсат.
Только после этого сотрудник «Поиска» достал свой спутниковый терминал и с удивлением пронаблюдал картину: «Не работает». В принципе, такие места, где временами не брала спутниковая связь, существовали, и Крайний Север в этот список попадал.
Вытащив из рюкзака Yaesu-817, забросил антенну на дерево и включил станцию, но кроме негромкого шипения, на служебных частотах ничего не было. Отсутствовали даже сигналы приводных маяков аэропортов и прочие мощные передатчики. Включив машинку на сканирование всего диапазона, офицер взял котелок и, спустившись к реке, зачерпнул воды.
К стоянке поднялся лишь тогда, когда чудо японской техники огласило окружающий лес бодрыми звуками марша.

Идет страна походкою машинной,
Гремят стальные четкие станки,
Но если надо – выстроим щетиной
Бывалые, упрямые штыки.

Стоим на страже всегда, всегда,
Но если скажет Страна Труда,
Прицелом точным врагу в упор —
Дальневосточная, даёшь отпор!
Краснознамённая, смелее в бой!

Дослушав бравую песню, уже потянулся, чтобы переключиться с ретроканала, когда диктор, чуть прокашлявшись в начале, объявила сводку новостей и стала читать текст, от которого у Кирилла зашевелились волосы на голове. По словам диктора выходило, что в Испании творился полный беспредел с выносом всех и вся, а в СССР хлеборобы ведут битву за урожай и обещают партии и советскому народу рекордный сбор зерновых.
Это было уже серьёзно.
– Прости, брат. – Новиков склонился к похожему на пузырь рюкзаку геолога и сразу же, наверху, нашёл планшетку с документами.
В свете мощного фонаря было видно, что всё лежавшее сейчас перед ним – как минимум достоверно изготовлено. Печати, подписи, качество полиграфии и бумаги, всё соответствовало времени, а кое-что подделать вряд ли вообще возможно. Например, почти новые деньги или номер на трехлинейке и неприметную бирку на рюкзаке.
Версию о подделке пришлось отмести сразу, так как зачем нужно было так напрягаться для введения в заблуждение одного человека, совершенно непонятно. Кроме того, на руках было восемь трупов, а это как-то не располагало к мыслям о шутках. Но и принять версию, что он просто-напросто переместился во времени, тоже как-то не получалось из-за насквозь рационального мышления.
Но факты – вещь упрямая. Навигатор безуспешно искал на небосклоне спутники и не видел их, высокие частоты эфира были девственно чисты, а единственный доступный диапазон – длинные волны, на котором вешались новости от тридцатого июня 1936 года.
– Засада.
Усевшись возле разгорающегося костра, Кирилл смотрел, как закипает вода в жестяном котелке, и думал о том, что вертолёта можно не ждать. Также можно не ждать и эвакуационной бригады, если, конечно, за время его отсутствия не изобрели машину времени и не поставили на вооружение.
Новиков повернулся к тропе, откуда пришёл, и дикая мысль заставила его вскочить и опрометью кинуться обратно, забыв на месте и радиостанцию, и вещи убитых. Через сто метров он вылетел из плотного, словно кисель, облака и даже не вытащил, а выдернул навигатор, уже и без того зная результат, поскольку лицевой индикатор сообщал о наличии спутников и как раз сейчас вёл их подсчёт.
Навигатор, пискнув, выдал карту местности с засечкой местоположения, и подполковник сел прямо на камни, глядя перед собой. Но голова, привыкшая сопоставлять факты, упрямо говорила о том, что невозможное таки случилось, причём именно с ним. И теперь самое главное решить, что делать. Можно, конечно, вызвать сейчас исследовательскую группу, которая перевернёт каждый камень и обнаружит источник аномалии, или… не перевернёт, если она рассосётся. А ведь у него с собой и электроника, и оружие нашего времени, и сам чего-то стоил, так как в своё время получил хорошее образование. Помочь своим предкам не в мыслях и мечтах, а делом, предотвратить распад страны, которой присягал… Да много чего можно сделать.
Если успеет. Оглянувшись в который раз, Кирилл заметил, что туман, перекрывавший расселину, явно начал рассеиваться.
Так, как в тот раз, он никогда не бегал, и уж точно, будучи до мозга костей материалистом, никогда не молился так искренне.
Не чуя под собой ног, Новиков нёсся вперёд, угадывая каким-то звериным чутьём, куда нужно поставить ногу, чтобы не переломать конечности на каменных завалах, и, обливаясь потом, всё шептал: «Господи, не оставь, господи, помоги».
Что тому виной – скорость, а может, искренняя молитва, но через пятнадцать секунд он стоял на той самой полянке, а старенький восемьсот семнадцатый наигрывал что-то про Щорса. Нечасто он сожалел, что не курил, но сейчас хотелось неимоверно. Обыскав бандитов, нашёл мятую пачку «Явы» и с наслаждением выкурил вонючую сигарету, смотря, как облако тумана окончательно рассеивается, и там, за расселиной, проявляется чахлая полоска травы и бок каменного увала.
Посидев какое-то время, Кирилл хлопнул ладонью по колену. Решение принято и осуществлено, а значит, нечего рассиживаться.
Разложив небольшую лопатку, выбрал место и начал копать могилу для погибшего геолога.
Кирилл не знал, какой тот был веры, так что поставил крест в голове, а внизу на небольшой деревянной плахе вырезал звезду. Потом поскидывал бандитов в промоину, плюнул на прощание и, решив, что для них на этом ритуал закончен, принялся за ревизию вещей, которые потащит к людям. Маленькая надувная лодка, входившая в обязательный комплект снаряжения, позволяла не думать об излишнем грузе, и распихав свое имущество обратно в рюкзак, Кирилл лишь натянул сверху брезентовый «пузырь» геолога, на чём маскировку счёл достаточной. В чёрную куртку, сделанную из чего-то, напоминающего издали ткань, завернул калашниковы и моссберг, а пистолеты и мосинку просто закопал, завернув в полиэтилен, поскольку «Грач» в смысле удобства был куда лучше, а тяжеленная пехотная винтовка была вообще ни к селу ни к городу. Затем завернул в плотный мешок из полиэтилена всю электронику, включая шлем, и упрятал на дно рюкзака, сложив сверху свои продукты и то, что он забрал у бандитов.
Несмотря на приличный груз, лодка из пластика, армированного кевларовой нитью, присела незначительно, потому что предназначена была на трёх взрослых мужчин с грузом.
Конечно, его вид никак не дотягивал до жителя СССР тридцатых, но по здравом размышлении Кирилл решил не маскироваться под местного. Всё же слишком велика разница во всём, включая полное незнание реалий этой жизни.
Через пять суток пути из-за поворота реки, навстречу, бодро пыхая угольным дымом, показался небольшой пароход типа буксира, и Кирилл, громко крича, замахал белой тряпкой.
С буксира тут же спустили сходни, и его вместе с лодкой подняли на борт, где трое бородатых мужиков пялились на незваного гостя, пытаясь понять, что же за чудо принесло им на речной волне.
– Ай эм амэрикен пайлот! – Кирилл руками показал нечто вроде крыльев. – Краш, – вроде как старательно выговаривая слова русского языка, смотрел на чешущих в затылке речников. – Мнье нато в Эн-Ка-Ве-Де. Срьочно.
– И чо будем делать, Петрович? – Тот, который был помоложе, в перемазанной мазутом и пропитанной угольной пылью тужурке, всё суетливо растирал грязь на руках чёрной от смазки ветошью и поглядывал на седовласого мужчину, одетого так же, но почище, и щеголявшего фуражкой. – А можа, он какой шпиён, а?
– Чего орёшь? – хмуро осадил механика Петрович, зажав в пожелтевших зубах самокрутку. – Был бы шпион, на хрена ему в НКВД? Сдаться? – И повернувшись к офицеру, неожиданно выдал на вполне приличном английском: – Where are you from?
– United States. California… – радостно выпалил Новиков и, демонстрируя «голливудскую» улыбку, добавил: – Soviet – Americans – friends!
– Ладно, – Петрович кивнул, пыхнул едким дымом и улыбнулся сквозь дым, словно в голливудском кино. – Похоже, действительно американец. Пойдём в Анадырь. Тут, я думаю, всяк дело серьёзное. – Он повернулся к молча стоявшему мужчине в ватнике: – Ты, Палыч, постели гостю в кают-компании, а барахло его в рундук и под замок. Чую я, дело секретное! – Он потопал в рубку, и уже через минуту катерок, заложив вираж, пыхтел в обратном направлении.

2

Путешествуя, не заезжай слишком далеко, а не то увидишь такое, что потом и забыть будет невозможно…
Даниил Хармс 

Клим Петрович Шалавин разменял уже шестой десяток и на своем не таком уж и коротком веку повидал многое. И многих. В том числе – и американцев. Еще при царе ходил Клим матросом во Фриско, да и на Аляске бывал. Насмотрелся на американцев, и когда с берданкой в партизанском отряде геройствовал. А потом, во Владивостоке, уже при нынешних властях, тоже не раз встречал заокеанских детинушек, что жуют табак или резину, ровно твои коровы. Для того-то и языку набалтыкался – дюже тяжко немтырям этим на пальцах все растолковывать. Но вот такого американца он видел впервые. Странный какой-то – страннее некуда!
Попыхивая самосадом-зеленухой, Клим Петрович бурчал себе под нос:
– Мериканец, ага… А говорит чудно.
Действительно, их найденыш в разговоре почти не двигал челюстями. Все вроде правильно, по выговору судить – южанин, встречал Шалавин на своем веку парняг из Тексасу, Луйзияны, Георгии, но чтобы вот так говорили?.. Да любой мерикан, будь он хоть с Севера, хоть с Юга, хоть с Фриско, варежку первым делом раззявит и лыбится – чисто дурачок! А у этого лицо застывшее, и даже когда улыбается – одни губы растянет, а в глазах – хоть бы смешинка! Навидался Клим Петрович таких, когда колчаковцев и японцев в тайге привечал. Взгляд – лед ледяной, и на мушку такому попал – перекреститься не успел, как уже с небесными угодниками беседуешь.
– Лоцман, как же, – ворчал Шалавин, весь в облаках сизого дыма. – Ежели он лоцман, так я – мля, Кацман! Убивец, поди, из заокеанских большевиков… В гэпэу – тьфу, прости господи! – в энкаведе простому мерикану делать неча, а вот ежели такому… – Доворчать он не успел. Говорят же: «Помяни черта – он и объявится». Вот и этот «лоцман» нарисовался, незван, непрошен. Миску протягивает, а в миске… Мать моя, кержачка сибирская! В миске ароматным парком исходят мясо и бобы в красном соусе помидорном.
– Here you are… – Во! снова улыбка его одними губищами! – Прощу… Берьите…
Вкусно… Дык, понятно, что скусно. Язви его, из своих запасов, поди, сварганил. Вот тоже новость. Да ни единый американец, не говоря уж об англичанине – а Клим Петрович видывал и их – в жисть ничего за так не сделает и не отдаст. Ну, разве что водочкой – уиски или джин, по-ихнему, поднести может, ежели праздник, наприклад, какой. А вот чтоб еду, да еще сам сготовил… Чудной мерикан, что и говорить, чудной… Такому и впрямь – только в энкаведе и место!

Рацион в виде ячневой каши с солёной рыбой был путешественником во времени категорически забракован, и пришлось доставать банки с тушёнкой и прочими вкусностями из собственных запасов и из запасов убитых бандитов, уничтожая по возможности этикетки или затирая даты. Для этого, правда, пришлось взять готовку на себя, но речные волки не возражали, так как качество еды сильно улучшилось.
Заправлялись углём и водой в каких-то мелких городках и селениях раз пять, но в итоге катерок, гордо дымя трубой, вошёл в залив Онемен, где и стоял Анадырь.
Сразу же по прибытии капитан куда-то исчез, а через полчаса имущество Новикова и его самого погрузили на телегу и, в сопровождении солдатика в застиранной до белизны гимнастёрке, вооруженного мосинкой с примкнутым штыком, повезли по пыльным улицам. Люди, видя телегу под конвоем солдатика ВОХР, поглядывали с интересом, но без излишнего любопытства. Здание, в котором находилось местное отделение НКВД, представляло собой трёхэтажный деревянный дом, явно принадлежавший ранее какому-нибудь купцу. Стоило телеге остановиться, как из дверей показался сержант в зелёной с синим форме и с большой кобурой на поясном ремне.
– Тебе чего, Василич? – Тут его взгляд скользнул по Новикову, и рука потянулась к кобуре. – Шпиона привёз, что ли?
– Ноу, я не шпион. – Кирилл растянул губы в резиновой улыбке. – Американ ситизен. Гражьданьин. Ай’м вонт нашальник ЭнКаВеДе. Срочно!
– Так, – сержант уже сделал какие-то выводы и кивнул вознице: – Давай во двор. Вещи занесёшь в сени, там оставь.
– Ноу сеньи! – Новиков замахал руками. – Охрана, секрьетно!
– Тьфу тебя, чёрт нерусский! – Сержант вздохнул и неожиданно гаркнул во всю глотку: – Иванцов, Капустин!
Сразу же из дверей выскочили пара солдатиков в белых гимнастёрках с помятыми от сна лицами.
– Всё, что лежит на телеге, под охрану. Глаз не спускать. Если что… – он ловко выдернул наган из кобуры и красноречиво крутанул барабан.
– Понятно… – один из бойцов кивнул и, приняв лошадь под уздцы, стал заводить её во внутренний двор.
– Пойдём… – сержант кивнул и пошёл вперёд, а Кириллу ничего не оставалось, как следовать за ним.
Кабинет начальника окружного НКВД находился на втором этаже в бывшей столовой купца, что следовало из не вывезенных деталей интерьера. Не вписывался в картину лишь тяжелый двухтумбовый стол, покрытый зелёным сукном, и роскошный кожаный диван. За столом сидел широкоплечий мужчина лет тридцати и что-то сосредоточенно писал в толстой книге, которую в те года называли амбарной. Потом поднял голову и устало посмотрел на сержанта:
– Ну чего тебе, Сытин? Кого привёл?
– Вот, требует вас, товарищ капитан госбезопасности, – нейтрально произнёс сержант. – Говорит, из Америки. – Он тактично отошёл назад, давая Новикову возможность говорить.
– Съекретный груз. Нужно подньять зюда. Говорить.
Капитан госбезопасности положил перо на письменный прибор и протер усталое лицо ладонями.
– Давай, Сытин. Пусть поднимут вещи.
– Есть! – Сержант куда-то испарился, а капитан очень внимательно прошёлся по фигуре пришельца, задержавшись на ботинках и камуфляжной куртке.
– Да. Странный вы, гражданин. Даже для американца.
– Давайте сразу договоримся, – произнёс Кирилл на нормальном русском. – Мне нужно в НКВД в Москву, к Лаврентию Павловичу Берия или Всеволоду Николаевичу Меркулову. Я могу показать вам кое-что, но есть шанс, что вас, как видевшего слишком много, просто запрячут подальше.
– Куда уж дальше… – Капитан неожиданно улыбнулся. – Давай показывай, что там. Золотой самородок? Или ещё что нашли?
Вытащив свой мобильник и включив заранее заготовленный ролик, Новиков положил его на стол перед офицером, внимательно отслеживая реакцию собеседника. Все пять минут, пока шёл короткий фильм о пилотаже Су-50, капитан просидел молча и, похоже, даже не дыша.
– Товарищ капитан, куда сгружать?
Рефлексы у энкавэдэшника оказались правильными. Он мгновенно прикрыл смарт каким-то документом и подбородком показал в угол кабинета.
– Давай бросай туда, я разберусь.
Через минуту, когда солдаты ушли, он медленно, словно боясь, что под бумагой ничего не окажется, убрал документ и посмотрел на почерневший экран:
– Что это было?
– Самолёт. – Кирилл пожал плечами. – Лучший, конечно. Чуть меньше, чем через сто лет, такие будут в воздухе. Могу ещё кое-что показать. – Он достал из рюкзака пластиковый пакет и вынул защищённый планшет, за который в своё время отдал кучу денег.
Несколько касаний экрана, и на его поверхности высветилась карта России, испещрённая значками.
– Вот так можно увеличить масштаб. Это золото, это комплексные никельсодержащие руды, из которых добывают и золото, и платину, это нефть… Ну, тут много всего.
– Дела… – Начальник краевой госбезопасности побарабанил пальцами. Но соображал он быстро. – Так. Я на радиостанцию, свяжусь с Москвой. А вы пока отдохните. Это недолго. У нас здесь аэродром свой, так что если что, за четыре дня будем там. – Капитан поднял напряжённый взгляд. – Охрана у дверей, это для вашей же безопасности.
– Не надо охрану, – Кирилл покачал головой. – Это моя страна, и сбежать я могу только на фронт. А насчёт безопасности… Лучше не отправляйте никаких шифровок. Просто погрузимся в самолёт и летим. На месте разберёмся. И это… Сделайте мне документы. Хотя бы паспорт.
Как уже было отмечено, думал энкавэдэшник быстро.
– Да… – он кивнул. – Думаю, это правильно. У нас тут такие дела творятся… – он махнул широкой, словно лопата, рукой. – Корейцев вот выселяют. А звание у вас какое?
– Ушёл подполковником, – Новиков улыбнулся, заранее предчувствуя реакцию.
– Что значит ушёл? – капитан нахмурился.
– У нас есть такая организация – Гохран. Государственное хранилище ценностей Минфина. Им срочно потребовался человек, вот меня и перевели. Занимался безопасностью приисков, поиском всяких гадов – ну, в общем, хватало забот.
– Минфин – это что?
– Ну, по-вашему – Наркомат финансов.
– А… – лицо энкавэдэшника сразу просветлело. – Ввели, значит, снова звание для помощника командира полка. – Он шагнул в коридор и, достав из кармана огромную связку ключей, открыл небольшую комнатку, которая, видимо, служила кладовкой. Теперь здесь стоял широкий кожаный диван, пара стульев и широкий платяной шкаф.
Они быстро перетащили вещи в комнату, капитан отцепил ключ от связки и протянул его Кириллу.
– Держи. Ключ единственный, так что тебя никто не побеспокоит. Я быстро.
Пока начальника не было, Кирилл, как бывалый походник, сразу соорудил себе чайку на крошечной горелке, и даже успел закусить печеньем из сухпая, когда ручку двери подёргали на себя.
– Я тебе точно говорю, здесь он. Больше негде.
Потом раздался аккуратный стук в дверь и негромкий голос:
– Мистер Питерс, вы здесь?
Пакет с оружием лежал совсем рядом, и, подхватив калашников, Кирилл успел передёрнуть затвор, прежде чем двери распахнулись. Видимо, информация о единственном ключе оказалась не совсем верной.
На пороге стояла троица граждан, одетых в сапоги, широкие штаны, парусиновые пиджаки и картузы, а в руках они держали револьверы, причём у одного из них был настоящий кольт.
Вся картинка пролетела перед его глазами, словно брошенная мимо фотография.
Три молниеносных удара, от которых никто из гостей не смог защитится, – и все валятся на дощатый пол.
Связав им руки капроновым шнуром, Кирилл, не обращая внимания на постанывающих пленных, допил чай и как раз смотрел в окно, когда перед зданием остановилось нечто колёсное, порыкивающее мотором, откуда вылетел главный энкавэдэшник и рысью кинулся в здание.
– Вот ни хера ж себе! – произнёс он, глядя на тела с набухающими кровоподтёками на лицах. Склонившись над одним из неудачливых налётчиков, он перевернул того на спину. – Кого я вижу, ипать-колотить! Сам полковник Хватов, собственной персоной. Не думал я, что свидимся. – На лице капитана заиграла такая мечтательная улыбка, что сразу становилось понятно – этой встречи начальник окружного НКВД давно ждал, а полковник, скорее всего, ее не переживёт. – А кто тут ещё? Ба, знакомые всё лица. Ротмистр Кобылкин. Тоже уж не чаял встречи. А этого не знаю. – Он поднял взгляд на меня: – Ну, удружил, подполковник. Пепеляевцы это. Года три назад вырезали рабочий посёлок, так даже детей не пожалели. Они, видать, засекли, когда тебя везли, и решили, что это кто-то из ихних. Век не забуду. Теперь и помирать не страшно.
– Рано нам помирать. Давай, сбагривай этих, и вперёд. У нас с тобой сейчас другие задачи.
Капитан встал и протянул руку:
– Пётр Вольский.
– Кирилл Новиков, лучше просто Кир… – Подполковник с удовольствием пожал твёрдую сухую ладонь.
– Кир так Кир, – Пётр кивнул и, сделав два шага, выглянул в коридор: – Мальцев, Кисин!
Подбежавших на крик командиров капитан Вольский распекал, прикрыв двери комнаты, но слышно всё было прекрасно.
Вместе с описанием служебных и интеллектуальных качеств неизвестных Кириллу Мальцева и Кисина тот узнал, что капитан имел половые связи с их родственниками по материнской и даже по мужской линии, и ещё много чего. После этого капитан лично выволок связанных пепеляевцев в коридор, откуда их переместили в подвал.
Пока шла суета, вызванная визитом белогвардейской банды, капитан притащил в комнату форму с лейтенантскими петлицами, три почтовых мешка из толстой прорезиненной ткани и умчался дальше по своим делам, а Кирилл принялся переодеваться.
Некоторое затруднение вызвала попытка пристроить «Грача» в нагановскую кобуру, но потом, плюнув на конспирацию, он просто перевесил свой пистолет вместе со штатной тактической кобурой на новый ремень.
К очередному визиту Новиков уже стоял в форме – синий низ, зелёный верх – и, согнав складки гимнастёрки назад, смотрел на себя в зеркало. Форма была немного мала в плечах, и чуть коротковаты рукава, но если не особенно приглядываться, то всё легло довольно прилично.
– Хорош. – Пётр кивнул и, внеся в комнату фотоаппарат на массивной деревянной треноге, посадил подполковника на фоне белой стены. – Сиди смирно. – Он снял крышку с аппарата, сделал один оборот рукой вокруг объектива, закрыл его и, бросив: – Жди! – ушел, унося аппарат с собой.
Через сорок минут, в течение которых Кирилл успел почитать на ридере очередную главу какого-то мозгоразжижающего фэнтези про эльфов, орков и могучих колдунов, капитан вернулся, неся в руке тоненькую стопку документов.
– Держи, – он вручил попаданцу книжечку временного удостоверения сержанта милиции, – Кирилл Андреевич Новиков. Это удостоверение и командировочное предписание. Приказом проведён как привлечённый специалист, так что всё нормально. Самолёт только сел, так что пока они его разгружать будут, пока снова почтой загружать, заправлять да проверять – куча времени пройдёт, а мы через пару часов поедем на аэродром… – Тут его взгляд упал на чёрную капроновую кобуру. – М-да… – Через несколько секунд он махнул рукой: – Ладно. Пусть будет. Лучше такая штуковина, чем незнакомый ствол. Стреляешь прилично? Ну и ладненько. Займись тогда чем-нибудь. Я за тобой зайду.
Не дожидаясь ответа, он покинул комнату, а Кирилл запер двери, снял пахнущую нафталином фуражку и снова погрузился в мир магии.
А через полтора часа они уже стояли перед изрядно побитым арктическим климатом и трудовой жизнью Юнкерсом F-13, вокруг которого суетились техники.
Машина Кириллу показалась тесной. Четыре пассажирских места располагались в два ряда, за которыми был отсек, где навалом лежали точно такие же мешки, в какие упаковали вещи Новикова, только с почтой, и какие-то ящики.
Несмотря на скептическое к себе отношение со стороны человека двадцать первого века, творение господина Юнкерса бодренько взревело мотором и покатило по полю, слегка подпрыгивая на кочках, а уже через пять минут, набрав высоту около двух тысяч метров, взяло курс на запад.

Маршрут, пролегавший через всю страну, занял чуть меньше четырёх суток, включая посадки на промежуточных аэродромах, отдых экипажа и погрузочно-разгрузочные работы.
Припасов капитан захватил с собой на два таких путешествия, но рестораны в аэропортах они всё же посещали, и Кирилл, отметив про себя отличное качество еды, хотя и в скромном ассортименте, вовсю глазел по сторонам, впитывая эту пока ещё чужую для себя жизнь. Девушки ходили в основном в лёгких платьицах из тонкого ситца, туфлях и ботиночках, которые надевали на носочки или вообще на голые ноги. Женские чулки здесь были весьма дорогой одеждой, потому что делались из тончайшего шёлка, а время синтетики ещё не наступило. Мужчины почти все были в брюках, многие – заправленных в сапоги, пиджаках и головных уборах, среди которых первенство держали фуражки, лёгкие матерчатые картузы и кепки светлых тонов.
Вообще, всё смотрелось таким пасторально-уютным и домашним, что хотелось непрерывно улыбаться, словно вернулся в детство.
Пару раз подходили милиционеры в белой форме и просили предъявить документы, что Вольский и Новиков и делали, после чего коллеги, коротко козырнув, удалялись дальше бороть преступность.

3

Организация – это удлинённая тень одного-единственного человека.
Ральф Эмерсон 
СССР, Москва 

В Москву прилетели часов в десять утра и сразу же, погрузив всё имущество в Газ-А, покатили куда-то в сторону центра.
– Куда сейчас? – нейтрально спросил Кирилл.
– К другу моему, – капитан улыбнулся. – Вместе басмачей гоняли. Человек-кремень. Если ему не верить, то веры вообще никому нет. Он сейчас в центральном аппарате, занимается чем-то очень важным. Это, кстати, его машина.
– Нам вообще-то желательно как можно быстрее наверх забраться… – Новиков покачал головой. – Но тебе видней.
– Видней… – Пётр вздохнул и отвернулся к окну.
Через час они подъехали к небольшому трёхэтажному дому в тихом московском переулке и, поднявшись на второй этаж, занесли вещи в просторную квартиру, заставленную массивной мебелью.
По привычке Кирилл сразу занялся проверкой жилья на предмет подслушивающей техники и обнаружил аж шесть микрофонов, установленных во всех комнатах, кухне и даже в ванной.
Молча взяв под руку капитана, показал ему места закладок и развороченную настольную лампу с миниатюрным (для этого времени) микрофоном «Вестингауз Электрик» и, оставив того в тяжких раздумьях, пошёл на кухню заваривать чай.
Чай недурного качества нашёлся в старой потёртой жестяной коробочке. Заварив его в пузатом фаянсовом чайнике, Новиков позвал капитана.
Пока употребляли бутерброды с дальневосточной копчёной рыбкой и красной икрой, никто не проронил ни слова.
Через полчаса, так же молча, капитан собрался и, тщательно осмотрев себя в ростовом зеркале, оглянулся и, сделав жест, который был интерпретирован как «бди!», убыл в неизвестном направлении.
А чего тут бдить? Достав из малого походного набора длинный кнауфовский шуруп, подполковник вкрутил его так, что теперь дверь можно было вынести лишь ударом кувалды. Потом уничтожил все подслушивающие устройства, поставил смарт на зарядку, принял душ, и на этой оптимистичной ноте и завалился спать прямо в гостиной, накрывшись термонакидкой.
А капитан, сделав контрольный крюк по городу, поехал в ещё один неприметный особняк, тоже принадлежавший ИНО ГУГБ, где его ждал старый друг и соратник Глеб Россохин.
– Садись. – После того как друзья обнялись, Глеб снял портупею и, достав из объёмистого портфеля пару бутылок коньяка, сел на потёртый табурет.
– Нет, Глеб, – Пётр остановил руку товарища, уже готового содрать пробку с коньячной бутылки. – Потом. Сейчас поедем.
– Туда? – Глеб, ни капли не удивившись, стал вновь надевать «сбрую».
– Да. И кстати. Мой гость нашёл там уши. Уж не знаю чьи…
– Ерунда, – майор госбезопасности махнул рукой. – Не может там быть ничьих ушей. Сто раз проверенная точка.
Капитан достал из кармана небольшой эбонитовый кругляш с косо обрезанным проводом.
– Было в лампе.
– Так. – Майор вспоминал, какие встречи и с кем проходили в этой квартире, и получалось, что если прослушка там давно, то всё было очень плохо.
– Суки! – Он сжал губы и посмотрел в глаза товарища: – Найду кто, кишки заживо выну.
– Вынешь, конечно, – легко согласился Пётр. – Но потом. Сначала поговоришь и послушаешь одного человека.
В машине, которой управлял сам майор, немного пообщались и уже через полчаса поднялись на второй этаж, где Пётр уверенно нажал кнопку электрического звонка.
– Кир, открывай, свои.
– Сейчас, – раздался голос, приглушенный дверью. Потом в двери что-то скрипнуло, и через пару минут она распахнулась.
На пороге стоял незнакомый Глебу сержант милиции или лейтенант войск НКВД с холодным стальным взглядом, а в руке его была… отвёртка.
– Контроль двери, – пояснил он в ответ на немой вопрос Петра. – На всякий случай. Не люблю нежданных гостей.
Когда офицеры вошли в гостиную, «лейтенант» быстро свернул странно шуршащую золотую ткань и вопросительно посмотрел на капитана.
– Показывай, – коротко произнёс тот, и лейтенант, пожав плечами – мол, тебе видней – достал из кармана бриджей пластину чёрного цвета со скруглёнными краями.
– Вам бы, товарищ майор, присесть бы, – он беззлобно улыбнулся.
– Давай, показывай. Я такого, брат, навидался, что на десяток таких, как ты, хватит.
– Это вряд ли…
Кириллу майор понравился сразу. Взгляд твёрдый, уверенный, глаза красные от недосыпа, а форма выглядит так, словно вчера из ателье.
Он включил очередной ролик на смарте и, запустив проигрыватель, поднёс его к глазам гостя. Ничего особенного, просто компьютерная анимация работы системы боевого управления ОКБ Новатор. Но красиво сделанный. Взлетали ракеты, крутились антенны систем ПВО, над маленькой землёй летели спутники связи, и работал самолёт ДРЛО. Всё это перемежалось кадрами реальных боевых стрельб, внутренностей боевых машин и центров управления.
– П…ц! – Майор плюхнулся на диван и прикрыл глаза. – Ожидал всего что угодно, даже того, что Петя принесёт в клюве коды связи Квантунской армии. Но такое…
– А что, сильно надо? – Кирилл пожал плечами. – Если есть радиоперехват, то можно попытаться дешифровать. Но сразу говорю, что у вас везде утечки. Шпионов и просто подонков реально много. Так что нужно прорываться на самый верх.
– А почему Берия и Меркулов? – спросил не отошедший от шока майор. – Насколько я знаю, Меркулов сейчас в Грузии на партийной работе, а Берия – там же в Закавказье. Первый секретарь…
– Просто эти люди будут в числе первых расстрелянных после смерти Иосифа Виссарионовича. А поскольку это дело рук настоящего иуды, то значит, люди правильные. Кроме того, оба в скором времени должны занять руководящие места в НКВД. Но я просто не знал, что их ещё не назначили. С историей у меня не очень.
– С историей, – майор усмехнулся. – Для нас это будущее. Но тут ты прав. Нужно прорываться на самый верх, к Хозяину. Есть у меня один вариант. Есть… – он кивнул и задумался. – Я так понимаю, микрофоны здесь ты убил?
– Сразу, – Новиков кивнул. – Сейчас не до игр.
– Это точно. – Глеб встал и подошел к телефону. Номер был всего из пяти цифр, и через минуту он уже разговаривал с кем-то, кого вежливо называл «товарищ майор».
– Да, это срочно, – майор кивнул невидимому собеседнику. – Товарищ майор, сведения чрезвычайной важности и срочности. Я готов ответить по всей строгости революционного закона, но мне просто необходимо увидеться с товарищем Сталиным. Я готов сначала рассказать всё вам, и если на это будет ваше решение, встретиться с товарищем Сталиным. – Он помолчал, слушая собеседника, несколько раз кивнул и через некоторое время, коротко бросив: – Слушаюсь! – положил трубку.
Майор вздохнул и посмотрел на сидящих на диване гостей:
– Одеваемся. Иосиф Виссарионович сейчас в Кремле. У Боровицких нас встретят и проводят.
– А с кем это вы разговаривали? – спросил Кирилл и наткнулся на улыбку Глеба.
– Майор госбезопасности Николай Сидорович Власик. Начальник охраны Хозяина. Мы как-то познакомились на мероприятии, он даже переманивал меня к себе в службу, да не срослось… – Он мельком глянул на часы: – Всё, по коням, товарищи. У нас всего полчаса.
В большой кожаный портфель лёг планшет, смарт и поисковый детектор, а остальные вещи уложили в багажник.
Машина, словно выпущенная из катапульты, летела по полупустым улицам Москвы. Той скученности и пробок, которые станут визитной карточкой мегаполиса, не было и в помине. Только на мосту движение было ощутимым, но всё же совсем не таким, как в двадцать первом веке. Въезд в Кремль перегораживал шлагбаум, возле которого стоял красноармеец с винтовкой в руках, а рядом нетерпеливо прохаживался офицер в кителе и с большой кобурой на поясе. Завидев машину, он жестом показал, куда ехать. Проехав по Кремлю буквально двадцать метров, они вышли.
– Пойдёмте, – офицер мотнул головой и, не оглядываясь, быстро пошёл вперёд, так что им оставалось лишь поспешать.
Кремль предстал почти таким же, как его помнил Кирилл, только без помпезного Дворца съездов. Они прошли по кремлёвским дорожкам совсем немного, пока не упёрлись в красивый двухэтажный особняк, возле которого уже стоял коренастый широкоплечий мужчина в форме. Потом зашли в небольшую комнату, в которой, видимо, отдыхали охранники, и когда расселись, Власик строго посмотрел на майора:
– Ну что там у тебя?
И Кирилл вновь полез за смартфоном, радуясь, что зарядил его, когда была возможность.
Кино начальник сталинской охраны смотрел не отрываясь, словно боялся, что аппарат исчезнет, стоит ему отвести взгляд.
Кирилл прокрутил ему и ракетные стрельбы ТАРКР «Петр Великий», и даже собственноручно снятую атаку Ка-52. Не то чтобы Кирилл был заядлым милитаристом, но мощь такой техники завораживает. Впрочем, судя по эффекту, не его одного. Власик сидел в совершеннейшей прострации, пытаясь собрать мысли в кучу, и получалось, как видно, не очень хорошо.
Наконец он очнулся и уже совершенно другими глазами посмотрел на Новикова:
– Откуда это?
На что получил совершенно правдивый и точно такой же сакраментальный ответ:
– Оттуда.
– Пойдём.
Кирилл понимал, куда его поведут, поэтому демонстративно открыл портфель и показал планшет, поисковый прибор и то, что кроме этого там ничего не было. Начальник сталинской охраны только кивнул, разрешая взять всё с собой, и они пошли.
Власик сразу прошёл в кабинет вождя, оставив Кирилла в приёмной, где за столом сидел маленький лысый человек с твёрдым взглядом.
Новиков поставил портфель у ног, присел на жёсткий стул и прикрыл глаза, привычно контролируя всё, что происходит вокруг.
Через пять минут Власик высунулся из полуоткрытой двери и сделал движение головой, которое Новиков расценил как приглашение и шагнул вперёд. Но в дверях Власик решительно протянул руку и хотя и вежливо, но не терпящим возражения голосом произнес:
– А вот портфель ваш я сам занесу, – и Кириллу ничего не оставалось, как, согласно кивнув, передать бесценную ношу.
Кабинет на втором этаже Сенатского дворца был довольно внушительным по размерам, явно больше ста метров, и довольно аскетично обставленным.
Фактический глава советского государства стоял у окна и сделал широкий жест:
– Заходите, присаживайтесь, товарищ.
К удивлению гостя, акцент практически не чувствовался. Сталин говорил на чистом русском, ну может, чуть мягче и напевнее.
– Здравствуйте, товарищ Сталин, – и Кирилл присел на ближайший стул.
Спиной он чувствовал, как Власик остановился в двух шагах за ним, хотя начальника охраны Сталина было не только не видно, но и совершенно не слышно.
– Показывайте, чем это вы так впечатлили товарища Власика. А то он не смог и двух слов связать. Всё твердил, что я должен это видеть сам. – Иосиф Виссарионович скупо улыбнулся.
– Хорошо, товарищ Сталин, – из-за плеча перед Кириллом появился портфель, уже открытый. Новиков включил многострадальный смарт, но в отличие от предыдущих сеансов, встал и начал давать пояснения.
– Это атака пары винтокрылых штурмовиков на позиции мятежников. Машины такого типа сейчас разрабатываются в США конструктором Сикорским и, насколько я знаю, в СССР этим занимается конструктор Камов. Это, кстати, именно его КБ сделает через семьдесят лет такую технику.
Мощь пары «Чёрных акул» конечно же впечатляла и подавляла. После их прохода, кажется, горела даже земля. Потом включился кусок из фильма о пилотаже Су-50. Хищно распластанные тела истребителей пятого поколения творили в воздухе немыслимое, чуть не летая хвостами вперёд.
– Это пара новейших истребителей Су-50. Взлётная масса тридцать пять тонн, максимальная скорость – две тысячи шестьсот километров в час. Для него делают управляемые ракеты дальностью четыреста километров. А это стрельбы атомного ракетного крейсера «Пётр Великий». Каждая такая ракета гарантированно потопит крейсер, а пара – линкор типа «Шарнхорст».
– Знаю такой корабль. Утопить его парой реактивных снарядов – это сильно. – Поскольку ролики кончились, Иосиф Виссарионович развернулся в сторону подполковника: – Так откуда же вы к нам прибыли?
– Из две тысячи четырнадцатого, товарищ Сталин. Преследуя банду на Анадырском нагорье, случайно перешёл в это время. Бандитов уничтожил, но, к сожалению, подстреленного бандитами геолога из этого времени спасти не успел. Он умер у меня на руках. Потом посмотрел его документы, поискал радиостанции в эфире и понял, что каким-то образом передвинулся во времени. Сначала вернулся назад, но потом подумал, что мои знания, мои навыки и информация могут здорово помочь СССР, и совершил обратный переход.
Сталин встал, прошел к своему столу и стал неторопливо набивать трубку табаком, который крошил из папирос.
Увидев, как жадно Кирилл смотрел на это действие, мундштуком трубки пододвинул пачку в его сторону.
– Курите, товарищ.
– Я не курю, товарищ Сталин. Просто эта ваша привычка высыпать табак из папирос описана в таком количестве фильмов и книг, что для меня это ожившая легенда.
– А что вообще говорят о нашем времени потомки? – спросил Иосиф Виссарионович после долгой паузы.
– Разное. В двадцать первом веке можно говорить практически всё, что думаешь. Кто-то считает вас тираном, кто-то палачом, но подавляющее большинство, уверен, с радостью увидело бы вас на посту руководителя государства снова. Нынешнему руководству, на мой взгляд, иногда не хватает решимости и жёсткости. Что, в свою очередь, порождает расхлябанность в суждениях и поступках у некоторых… граждан.
– А чем вы занимались там, в своём времени?
– Двенадцать лет служил в специальных подразделениях главного разведывательного управления Генштаба, потом был переведён в оперативно-поисковое управление Гохрана с сохранением звания и выслуги.
– Звание?
– Подполковник.
– Вы что-то говорили об информации? Всё в этой коробочке? – Сталин встал и снова подошел к смарту, сиротливо лежащему на столе, покрытом зелёным сукном.
– Нет, конечно… – Кирилл усмехнулся. – Вы позволите?
После кивка он поставил портфель на стол, достал десятидюймовый защищённый планшет и, водрузив на стол, включил.
– Вот то, – Новиков качнул головой в сторону смарта, – конечно, круто. В одной коробочке и фотоаппарат, и средство связи, и многое другое. Вершина наших технологий в этом сегменте. Но из-за маленького экрана пользоваться неудобно. А это именно для того, чтобы просматривать документы, карты…
– И много их там? – в голосе вождя едва заметно проскальзывал лёгкий скепсис.
– Много, – гость уверенно кивнул. – Вся библиотека имени Ленина заняла бы едва треть места, а может, и меньше. Это в своём роде шедевр технологий. Несмотря на хрупкую начинку, выдержит даже падение с двухметровой высоты на бетонный пол в любом положении. Но кроме этого – очень хороший экран и многое другое.
К этому времени планшет загрузился, и Кирилл вывел на экран карту месторождений. Пододвинув устройство к Сталину, встал за его спиной, готовясь давать пояснения.
– Это карта месторождений. Здесь всё, что нашли к нашему времени, включая космическую разведку. Вот так можно увеличить масштаб. Чтобы прочитать о месторождении, нужно просто коснуться пальцем значка, и система выведет все данные. Глубина залегания, размеры, форма рудного тела, плотность и процентное содержание полезного металла.
– Да… Всю геологоразведку можно переориентировать на другие цели. – Сталин, зажав погасшую трубку в кулаке, горящими глазами смотрел на карту, а перед его глазами проходили сотни заводов и фабрик. – Отлично, просто отлично. А что ещё есть в вашем замечательном приборе?
– Книги. – Кирилл улыбнулся. – Тысяч триста наименований. Большинство, конечно, мусор, всякая художественная литература, но есть и ценные для текущего момента экземпляры… – Он вывел меню букридера и быстро нашёл технический раздел. – Например, учебник по металлургии для высших учебных заведений образца две тысячи девятого года или боевые уставы. Всё, что являлось секретом до шестидесятых годов, а может, и дальше, в двухтысячных открыто преподаётся в высших учебных заведениях. А вот, например, учебник по шифрованию и дешифровке. Но кстати, здесь есть специальная программа по дешифровке кодов, так что можно взломать всё, что есть на текущий момент. Не всё быстро, но думаю, дней за пять – десять он расколет любой шифр этого времени.
Судя по лицу, руководитель Советского государства задумался очень сильно, поэтому Новиков, чтобы не отсвечивать, присел в уголке и стал рассматривать убранство кабинета.
Примерно через десять минут Сталин повернулся в его сторону и, видимо, уже приняв решение, посетовал:
– Жаль, что у вас только один такой прибор, товарищ помощник командира полка… – он улыбнулся и разгладил усы.
– Можно переснять текст и фотографии с экрана на любую фотокопировальную технику. Заодно, кстати, и почистить текст от артефактов типа года выпуска и прочего. Видео можно переснять точно так же.
– Вы умеете всё это делать? – Сталин не удивился, а скорее выразил некоторое сомнение.
– Естественно, – Кирилл кивнул. – Я получил очень хорошее образование и умею пользоваться почти всей техникой. Особенно фотокопировальной и картографической. Но если идёт речь об ограничении посвященных людей, то можно воспользоваться тем, что есть уже два офицера ГУГБ, которые помогли мне выйти на вас. Это капитан – начальник анадырского краевого управления ГУГБ, и майор тоже откуда-то из ГБ. Я думаю, если они и не умеют работать на такой технике, обучить их не составит труда.
– А вы сами чем хотели бы заняться?
Подполковник ненадолго задумался.
– Если будет химическая лаборатория, могу сделать хороший прибор ночного видения. Разработки восьмидесятых годов двадцатого века. Там, в общем, ничего сложного нет. Можно будет сделать очки для ночных истребителей и ночные снайперские прицелы. Кроме того, я прихватил с собой вооружение и снаряжение, так что нашим конструкторам будет несложно повторить эти образцы. Там бесшумная винтовка, автоматический карабин и пистолеты. Кроме того, камуфляж, термонакидка, позволяющая ночевать на снегу, и многое другое. Всё это, я думаю, сохранит жизни наших бойцов.
– Вы говорите «наших»? – Сталин улыбнулся неожиданно тёплой улыбкой.
– Наших, товарищ Сталин, – Новиков уверенно кивнул. – Я присягал этой стране и собираюсь сдержать слово. Кстати, я рекомендовал бы вам прочитать для начала несколько книг, где описывается период с тридцатых по пятидесятые годы. Это ведь как заранее знать все ответные ходы противника и все свои ошибки. Конечно, можно наделать новых, но это маловероятно.
– Неужели наши решения были худшими из возможных? – Сталин нахмурился.
– Наоборот. Были практически оптимальными, учитывая имевшиеся на тот момент информацию и кадры. – Кирилл подошел к планшету и вывел на экран титульный лист трилогии Елены Прудниковой, свёрстанной в один файл. – Перелистывать как обычную книгу, справа налево или, если хотите вернуться, слева направо. – Проведя пальцем по экрану, Новиков показал, как это работает. – Там ещё много книг по войне. И Финской, и на Халхин-Голе, и Великой Отечественной.
– С Германией? – спокойно уточнил вождь, беря планшет в руки.
– С ней, – Кирилл кивнул. – Такая бойня будет…
– Я думаю, товарищ помощник командира полка, вам следует сейчас отдохнуть, но позже мы вернёмся к нашему разговору, – Сталин звонком вызвал секретаря. – Товарищ Поскрёбышев, выделите место для отдыха товарищу помощнику командира полка и сопровождающим его лицам и попросите зайти Власика.

4

Человек будущего уже среди нас.
Л. Толстой  

Через десять минут всё имущество из двадцать первого века, а также Глеб, Пётр и Кирилл оказались в небольших трёхкомнатных апартаментах, где была спальня, гостиная и кабинет. У входа сразу встали два лейтенанта государственной безопасности, но ходить по корпусу Кирилл и так не планировал. Всё, что нужно было, и так рядом, включая огромную чугунную ванную, и даже новинку тех лет – холодильник «Дженерал Электрик», который здесь называли электроледник , или на заграничный манер – рефрижератор .
Через пару часов в судках принесли обед, и они втроём поели. Говорили мало, избегая политических тем, налегая в основном на истории из жизни и просто смешные байки. Новиков вставил свои пять копеек, поделившись рассказом про американца, делавшего антенну на мачте и спускавшего инструменты с помощью бочки. Хохот после рассказа стоял такой оглушительный, что офицеры даже не услышали стука в дверь, и посыльный лейтенант, на лице которого, казалось, не отражалось вообще никаких чувств, дождался тишины и коротко пригласил Кирилла пройти с ним.
В кабинете кроме Сталина был ещё один человек, которого гость узнал сразу. В основном благодаря демократически-либеральным пляскам вокруг договора, подписанного им вместе с Риббентропом.
– Присаживайтесь, товарищ помощник командира полка. Это товарищ Молотов Вячеслав Михайлович. Есть мнение, что так или иначе число посвящённых в эту историю придётся расширять, и он отныне тоже будет участвовать в этой работе. А сейчас мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о себе.
– Новиков Кирилл Андреевич. Родился в тысяча девятьсот семидесятом году в Москве. Закончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики по специальности радиоэлектроника. Активно занимался спортом. После окончания прошёл офицерские курсы и был призван на годичную службу в качестве оператора систем радиоэлектронной борьбы. В ходе операции по подавлению радиообмена пришлось вступить в бой, и довольно удачно, так что меня сразу забрали к себе военные разведчики. Остался служить в частях специального назначения сначала в должности командира взвода, а потом и командира роты. Служил в разных местах, пока не оказался в составе группы ликвидаторов. Это…
– Не нужно, мы поняли, – Сталин кивнул. – Кто был объектом вашего внимания?
– В основном лидеры бандитских формирований, действовавших на территории Чеченской республики и Дагестана. Правда иногда приходилось выезжать и за рубеж. Моей специальностью были в основном несчастные случаи и так называемые «загадочные смерти». Для этого пришлось пройти дополнительную подготовку по медицине, фармакологии, химии и взрывотехнике.
– А взрывотехника зачем? – удивился Сталин. – Если это несчастный случай?
– Ну, не всегда это был именно несчастный случай, но взрыв бытового газа вполне соответствует этому определению, – пояснил Кирилл. – Потом работал инструктором в спецшколе, а два года назад, в две тысячи двенадцатом, после ранения, был переведён в Гохран в оперативно-поисковое управление, которое так и называлось – «Поиск». Занимался безопасностью приисков, отловом нелегальных золототорговцев, уничтожением приисковых банд и пресечением контрабанды золота. Работы, в общем, хватало. Потом в ходе поисковой операции догнал и уничтожил банду, как я понимаю, уже в этом времени.
– Я, кстати, прочитал то, что вы мне посоветовали, – глаза Иосифа Виссарионовича при этом как-то потемнели, и стало видно, что чтение не было лёгким. – Что ещё порекомендуете?
– Может, боевые уставы? – предложил Кирилл, чтобы как-то отвлечь от темы предательства ближайших соратников. – Есть как послевоенные, так и совсем новые, но они рассчитаны на совсем другую картину управления боем, когда командир знает состояние и местоположение каждого бойца, а командование знает численность и боеготовность каждого подразделения. Системы боевого управления двадцать первого века – это прежде всего связь, связь, и ещё раз связь.
– Боюсь, что это для нас несбыточная мечта, – Сталин вздохнул. – Радиостанций недостаточно, и мы просто физически пока не сможем насытить войска этими приборами.
– В том времени есть один анекдот, если позволите.
Сталин улыбнулся, и Новиков, посчитав это разрешением, рассказал о призывнике, которого не взяли в ВВС, и он попросился в ПВО со словами: «Если сам летать не буду, то и другим не дам».
– Системы подавления связи немного сложнее, но их нужно всего пару штук на участок в тридцать – сорок километров. Сделать такие устройства на базе существующей техники вполне реально, нужны лишь мощные передатчики и приёмники. У вермахта основная связь по радио, так что если обеспечить массированное и одновременное применение установок радиоэлектронной борьбы в начале войны, то потеря боевого управления гарантирована. Телефонную линию к танку или самолёту не привяжешь. И вообще, телефонная связь – она хороша лишь для обороняющейся стороны.
– Почему вы так уверены, что непременно будет война с Германией? – Молотов говоря чуть наклонялся вперёд, отчего взгляд получался исподлобья.
Сталин, уже получивший ответы на все вопросы, молчал, так что отдуваться пришлось гостю.
– Сейчас на восстановление германской промышленности работают финансово-промышленные круги всей Европы и даже Америки. Они уверены, что Гитлер после захвата Европы двинется на восток. К этому его подталкивают со всех сторон. А как известно, кто девушку ужинает, тот ее и танцует. Конечно, когда этот зверь напьётся крови, у него совсем снесёт крышу, и он укусит даже руку, кормящую его. Но мы просто ближе. Вспомните историю Наполеона. Тот тоже порыскал по Африке и пошёл искать новые земли у нас в России. Сейчас идёт обкатка основных оперативно-тактических схем в Испании, а потом на очереди Австрия, Чехия, Франция, Северная Европа, Польша и… мы.
– Вы уверены, что мы сможем лишь оборонятся? – спросил Молотов.
– Давайте посчитаем… – Кирилл помедлил, вспоминая цифры. – Германия, вместе со странами, захваченными к сороковому – сорок первому году, будет представлять собой империю почти в двести пятьдесят миллионов человек. Экономика всей Европы однозначно сильнее, чем экономика СССР. Плюс новейшие технологии в разных отраслях промышленности и высокая культура производства позволяют им делать технику более качественную и при этом менее металлоёмкую и в гораздо больших объёмах. Кроме того, войска при военных действиях в Европе получат столь необходимый боевой опыт, что скажется на всём. Я не помню точных цифр, но если вы сравните численность нашей дивизии и дивизии вермахта, то будете сильно удивлены количеству автотранспорта, средств связи и технических подразделений. То же касается танковых и артиллерийских частей. Вообще, насколько я знаю, у нас сейчас много танков, но мало ремонтных и заправочных машин. Кроме того, непонятно, как это вообще возможно – управлять танковой или воздушной армадой без радиосвязи. Так что радиосвязь придётся двигать вперёд всеми силами. И тут я могу предложить для внедрения несколько разработок более позднего времени. Точнее, несправедливо забытый кристадин Лосева. Лампы, конечно, в каком-то смысле лучше, но только до определённого предела. В целом, кристаллические полупроводники и экономичнее и легче, что для электроники, согласитесь, очень важно. Стоп, – Кирилл остановился. – Кажется, я знаю, что вам, товарищ Сталин, следует почитать. Вам были бы интересны мемуары товарищей Жукова, Рокоссовского и Василевского? Написанные по результатам прошедшей войны, они, как мне кажется, довольно точно описывают весь круг проблем.
Сталин молча сделал разрешающий жест и, подойдя к столу, достал из верхнего ящика планшет.
Новиков быстро нашёл искомые мемуары и, закрепив их в списке для чтения, глянул на индикатор батареи. Полбака, однако.
– Товарищ Сталин. Батарей хватит ещё на пять – восемь часов работы. Потом нужно будет подзарядить.
– Хорошо, товарищ Новиков. – Сталин кивнул. – Идите пока к себе.
Кирилл уже шагнул к двери, когда был остановлен начальственным голосом:
– А почему это вы одеты не по форме, товарищ помощник командира полка? Неужели потомки так небрежно относятся к военной форме и знакам различия? – Новиков повернулся, но вместо сердитого взгляда увидел весёлые глаза.
– Нет, товарищ Сталин. Но обычно для похода в ателье требовался приказ о зачислении на службу и приказ о присвоении звания по управлению кадров.
– А моего слова, значит, недостаточно? Слышал, Вячеслав, какие недоверчивые у нас потомки? Будет вам приказ, – Сталин усмехнулся, видя, как Кирилл, чётко козырнув, вышел из кабинета, и повернулся в сторону Молотова: – Что скажешь, Вячеслав?
Молотов умел чувствовать Вождя, а потому понимал, какого ответа тот от него ждет. Впрочем, он и сам думал схоже…
– Парень хороший, – председатель СНК улыбнулся. – Есть всё-таки в наших потомках хоть что-то правильное, несмотря на то что они Союз профукали.
– Ну, с него-то спрашивать глупо. Кем он тогда был? Студент, потом лейтенант. Это нас с тобой спрашивать надо, почему мы допустили, чтобы такие, как Никитка, во власть пролезли, – ворчливо произнёс Сталин. – И давай вызывай сюда Лаврентия. Пора ему приниматься за серьёзные дела. Кавказ и Закавказье, конечно, важны, но то, что творит здесь Ягода, ни в какие рамки не лезет. Не будет товарищ Ежов командовать НКВД.
Он помедлил и поднял взгляд на Молотова.
– Но больше меня интересует совсем другой вопрос. Понимаешь, всё как-то красиво складывается. И парень этот, и фантастические машинки его.
– Ты ему не веришь?
– Ему-то как раз верю, но не тебе ли не знать, как можно сыграть человека втёмную. Может это быть провокацией тех, из будущего, чтобы как-то изменить историю в желаемом им направлении? Начнём готовиться к войне с Германией и прозеваем другую угрозу, например с востока… – Трубка уже давно погасла, и Сталин, втянув горечь смолы, недовольно сморщился. – Слишком ставка высока.
– Можно воспользоваться лишь научно-технической информацией, а его самого проверять, – Молотов пожал плечами. Он явно не видел проблемы в том, о чем говорил Сталин. – Он не навязывает нам никаких решений…
– Да одна информация об этом подхалиме Хрущёве уже изменение нашего мира. – Сталин повысил голос и сразу стал слышен грузинский акцент. – Как я могу ему теперь доверять? Или Тухачевский, Гамарник. Алкснис? Может быть, это в будущем именно те полководцы, что вытащат Союз из большой войны, из большой беды?..
– Да… – Молотов кивнул, признавая правоту старого товарища. – Но из Хрущёва, правда, гениального руководителя точно не получится…
И оба невесело рассмеялись.
Когда Молотов ушёл, Сталин несколько раз принимался читать «Воспоминания и размышления» Жукова, но одна мысль всё не давала покоя после прочтения этой Прудниковой. Выходило так, что он, несмотря на все властные рычаги, не до конца контролировал… нет, даже не жизнь всей страны, это невозможно в принципе – но даже работу своих ближайших соратников практически выпустил из внимания. И если написанное в книгах было правдой, то к чему это привело через двадцать лет, было закономерным результатом.
Как так случилось, что этот Ягода устроил из НКВД личную вотчину? И где были его, Сталина, глаза, что он этого не увидел? К счастью, кровавый террор только начался, и у него достаточно сил, чтобы восстановить ситуацию.
Он до последнего верил в то, что старые большевики, такие как Зиновьев, Каменев и Бухарин, одумаются и перестанут мутить воду своей демагогией, но судя по материалам из будущего, всё равно придётся поступить с ними по всей строгости закона.
Сталин не спеша набил трубку табаком и, стоя перед окном, неторопливо раскурил ее, пуская прямо в стекло струю дыма. Неожиданно в голову пришла мысль о том, как разом разрешить несколько проблем, образовавшихся после пришествия человека из будущего. Он решительно подошёл к столу и вызвал секретаря.
– Товарищ Поскрёбышев, назначьте… да, товарищу Артузову, на сегодня на восемь часов вечера. И подготовьте распоряжение о присвоении звания «полковник» военнослужащему РККА Новикову Кириллу Андреевичу, тысяча восемьсот девяносто третьего года рождения. Проведите через управление кадров РККА, а также приказ о его переводе в главное управление Государственной безопасности с присвоением звания «капитан госбезопасности» и об откомандировании в распоряжение ЦК партии.
Решение об организации Особого информационного бюро разом решало проблему использования нового человека так, чтобы тот был на виду, и кивнув самому себе, Сталин наконец взялся за книгу.
Читал он очень быстро и осилил за два часа более двухсот страниц. Потом посмотрел на часы, подошел к столу и снова набил трубку. Пыхнув табаком, он постоял, размышляя, потом спрятал планшет в сейф и, выйдя из кабинета, не обратив ни на кого внимания, пошёл в сторону комнаты, которую отдали гостям.
Охранявшие комнату сотрудники госбезопасности вытянулись в струнку, но Сталин сделал успокаивающий жест и, стукнув в дверь для приличия, повернул тяжёлую бронзовую ручку. Открывшаяся взгляду генерального секретаря картина была достойна кисти художника. Два красных командира в нательных рубахах и галифе занимались пришиванием на форму знаков отличия, а третий держал в руках гитару.
Увидев Сталина, все трое вскочили, но тот сделал жест ладонью, усаживая их обратно.
– Чем это занимаются товарищи краскомы? – Он присел на свободное кресло и с улыбкой посмотрел на растерянных сотрудников госбезопасности.
– Принесли форму, товарищ Сталин, так мы посмотрели, как он держит в руках иголку, и решили, пусть лучше он играет, а знаки мы ему сами пришьём. – Пётр виновато улыбнулся: – Он, видать, иголку в руках нечасто держал.
– А что играете? – Сталин обернулся в сторону Кирилла. – Послушать можно?
– Да, давай эту, про правду. – Немного успокоившийся Пётр пояснил гостю: – Песня уж больно хорошая.
– Хорошо. – Кирилл легко прошелся чуткими пальцами по струнам и запел приятным сильным баритоном:

Остался дом за дымкою степною.
Не скоро я к нему вернусь обратно,
Ты только будь, пожалуйста, со мною,
Товарищ правда, товарищ правда.

Я всё смогу, я клятвы не нарушу,
Своим дыханьем землю обогрею.
Ты только прикажи, и я не струшу,
Товарищ время, товарищ время.

Ему удалось передать чеканный ритм текста, и в конце даже Сталин покачивал головой в такт.
– Хорошая песня, – Сталин пыхнул трубкой и посмотрел на теперь уже капитана госбезопасности, что соответствовало армейскому полковнику, таким взглядом, что сразу стало понятно, что того уже включают в какие-то расклады. – А вы знаете ещё какие-нибудь песни? – При этом вид у него был такой, что Кирилл понял – интересуют его не абы какие, а именно «правильные» песни.
Пока парни заканчивали возню с новой формой, он спел «Бьют свинцовые ливни», «Русское поле» из «Неуловимых» и закончил «Мгновениями» из «Семнадцати мгновений весны».
– Нехорошо, что такие замечательные песни слушает лишь маленькая часть нашего народа, даже если это его лучшие представители, – Сталин обвёл присутствующих взглядом, и зардевшимся от удовольствия красным командирам стало ясно, что имеют в виду именно их. – Совсем нехорошо. А вы, товарищ Новиков, могли бы выступить на радио?
– Конечно, могу, товарищ Сталин, – Кирилл кивнул. – Только вот с авторством непонятно. Это же не мои песни.
– Это совершенно неважно, – Вождь вновь пыхнул дымом. – Есть мнение, что авторством этих и многих других замечательных песен народ заинтересуется в последнюю очередь. Но этот вопрос вы обсудите со своим новым руководителем, товарищем Артузовым. Было принято решение создать специальную службу, которая будет подчиняться непосредственно аппарату секретаря ВКП(б) товарищу Сталину.
Насладившись произведенным эффектом, который, правду сказать, был совсем не слабым, Сталин продолжил:
– Вашей задачей будет предоставлять по запросу точную и своевременную информацию о положении в любой точке СССР, а если понадобится – и за его границами, а также вести научно-исследовательскую работу. Кроме того, возможно, нам понадобится ваша работа по основной специальности.
Последние слова Сталин едва заметно выделил голосом, но так, что понял его лишь Кирилл.
– Полномочия у вас будут широкие, вплоть до чрезвычайных, и постарайтесь оправдать возложенное на вас доверие.
Иосиф Виссарионович внимательно посмотрел на присутствующих, проверяя: все ли прониклись важностью задачи? Удовлетворённо откинулся в кресле и попытался сделать затяжку, а поняв, что табак окончательно прогорел, встал и, кивнув на прощание, покинул апартаменты.
Несколько секунд в комнате царило молчание.
– Да-а… Вот тебе и сходили за хлебушком, – капитан весело переглянулся со своим товарищем и посмотрел на Новикова: – А ты чего кислый такой?
– Слишком быстро всё завертелось, – Кирилл покачал головой.
– Время такое, сам понимаешь. Сколько там, ты говоришь, нам до войны осталось?

5

В форме главное – содержание.
Прапорщик Криворучко 

Форма села, словно шилась по мерке, и Кирилл, покрутившись перед зеркалом, отправился учить устав РККА, потому что в тридцать шестом существовали такие звания, что можно было с ума сойти. Например, военинженер второго ранга, дивветеринар или бригадный комиссар, что было чуть выше полковника, но ниже генерал-майора. Назови кого-нибудь не так – и стыда не оберёшься. Кроме того, звания НКВД не соответствовали армейским, потому что капитан НКВД был чем-то средним между майором и полковником, так как звания «подполковник» в РККА не существовало. Обратиться же к милиционеру было и вовсе сложно: там существовали свои собственные чины…
Но профессиональная память не подвела, так что через пару часов он уже сдал своеобразный зачёт своим новым коллегам и, коснувшись темы про оружие, начал распаковывать привезённый людьми Власика пакет из будущего.
– Смотрите. Это – автомат. Ну, такой короткий автоматический карабин, – Новиков любовно провёл ладонью по металлу АКМа. – По сути, что-то среднее между винтовкой и пистолетом-пулемётом.
– Удобное оружие, – Глеб, сразу оценив качество компоновки Калашникова, приложил автомат к плечу. – Только непонятно, зачем оно?
– Вспомни, на какой дистанции вы реально вступали в бой?
– Если подвижные группы – то метров триста – двести. А если уже закопались в окопы, то можно стрелять и с пятисот, но попасть – только с оптикой.
– Вот ты и ответил на свой вопрос. Оружие может стрелять как угодно далеко, но прицеливается человек, поэтому уже на дистанции двести метров без оптики противник выглядит просто крохотной точкой. А на триста, да ещё и в лежащего, попасть может только опытный стрелок или пулемётчик, который засеет всё пространство пулями. Поэтому в подразделениях должно существовать разделение обязанностей. Снайперы выбивают командный состав, пулемётчики прореживают нападающих на дальних дистанциях, а основная масса устраивает врагу статистику.
– Это как? – Пётр удивился.
– Ну… в смысле, по результатам статистики, на каждого убитого во Второй мировой войне приходится несколько десятков тысяч патронов. Но такое оружие гораздо более прицельно, чем тот же пистолет-пулемёт, и удобнее, чем винтовка. А вообще, через двадцать лет после того как АК встал на вооружение, уже весь мир воевал этим оружием. А всего по миру выпущено около пятидесяти миллионов единиц. И вместо того чтобы прицеливаться каждый раз, имея в руках автомат, стрелок просто кладёт облако пуль в силуэт, а дальше работает статистика. Кстати, насколько я помню, в конце войны уже вся основная масса солдат воевала с пистолетами-пулемётами типа дегтярёвского. Но это, – Кирилл взвесил в руках калашников, – и легче, и удобнее, и точнее. Без вариантов, это лучшее оружие двадцатого века.
– Какой маленький, – Глеб с интересом покрутил в пальцах семимиллиметровый патрон от АК.
– А зачем пуле лететь два километра? – удивился свежеиспечённый капитан гэбэ. – И кстати, такая пуля наделает в организме делов больше, чем винтовочная.

Артур Христианович Артузов был точен словно швейцарские часы, что было вполне объяснимо, учитывая его происхождение.
К его удивлению, секретарь Сталина сразу кивнул на дверь кабинета, и даже не присев в приёмной, Артузов прошёл внутрь.
– Здравствуйте, товарищ Сталин.
– Здравствуйте, товарищ корпусной комиссар, – Сталин кивнул и как-то по-особому посмотрел на гостя. – Мне интересно было бы услышать ваше мнение относительно одного предмета. – Он встал, держа в руках нечто похожее на книгу в тяжёлом переплёте, и положил её перед Артузовым. Потом нажал что-то, и на поверхности вдруг возникла картинка, такая яркая, словно там, за ней, был настоящий мир. Пальмы и коралловый риф, и поверх этого всего – крошечные картинки с изображением часов и каких-то непонятных вещей. Сталин коснулся картинки с изображением книги, и сразу же перед оторопевшим разведчиком возник книжный разворот.
– Читайте.
Там было написано о том, как в мае тридцать седьмого его арестовали и 21 августа того же года расстреляли. Но поразил Артузова не сам факт его ареста и расстрела, а то, как об этом было написано. Словно о давно свершившемся. Потом внимание скользнуло на неведомый прибор, лежащий на столе. Как профессиональный разведчик, он, естественно, был в курсе всех новейших технических разработок передовых стран, но мог поклясться, что ничего подобного нигде в мире не существует. Однако будучи материалистом и видя собственными глазами то, чего не может быть, в бешеном темпе прокручивал варианты, как такая вещь могла оказаться у Сталина.
Это, конечно, не могло быть прибором для просмотра цветных плёнок, потому что таких цветов и такой чёткости не было ни на одной цветной фотографии. Кроме того, никому и в голову не пришло тыкать в экран, чтобы что-то там включить.
– Товарищ Сталин, – Артузов поднял растерянное лицо, – это… Извините, но неужели нашим ученым удалось?..
Сталин молчал, и Артур Христианович рискнул продолжить:
– Уэллс был прав? У нас построили машину времени? И мы можем… – он непроизвольно сглотнул, – получать технику и информацию из будущего?
– Я рад, товарищ Артузов, что вы пришли к такому выводу. – Хозяин едва заметно, лишь уголками глаз, улыбнулся. – Но должен вас огорчить: машину времени советским ученым создать пока не удалось. Пока.
Последнее слова Сталин выделил голосом, а потом, после короткой паузы, произнес:
– Но ваше предположение верно: это действительно вещь из будущего. Кроме неё есть и другие. Оттуда. Но самое важное, что к нам попал человек. Носитель ценнейших знаний о том мире и технологий.
– Товарищ Сталин, – Артузов вдруг напряжённо прищурился. – Ведь возможно, что это всё провокация, созданная для того, чтобы направить нас по другому пути. Кто знает, какие там у них в будущем возможности? Может быть, для них написать десяток книг – просто пустяк?
– Вот и надо, товарищ Артузов, чтобы вы разобрались в этом непростом, но очень важном для нас вопросе. – Сталин вернулся за свой стол и, подняв небольшую картонную папку с матерчатыми завязками, подал её Артузову: – Здесь приказ Главного управления кадров РККА о переводе вас в распоряжение ЦК и приказ о назначении главой Особого информационного бюро. Вашей задачей будет обеспечить нашему другу нормальные условия для работы, а также перенос всей информации с этого устройства на плёнку. Ещё мне бы хотелось, чтобы вы начали делать информационные бюллетени о положении в стране. Отдельные регионы, отрасли и даже некоторые предприятия. Взвешенная, трезвая, всесторонняя и абсолютно честная оценка положения дел. Сразу хочу предупредить, что и при Разведупре РККА, и при СНК создаются отделы с подобными функциями, и вы будете с ними конкурировать. Отчасти конкурировать. С Разведупром при инспекции армейских подразделений, а с Инспекцией СНК – при работе по гражданским объектам. Есть мнение, что такая конкуренция пойдёт на пользу делу.
Вождь внимательно посмотрел на разведчика, подумал и продолжал:
– Кроме того, не следует забывать о секретности и полном недопущении утечек информации о любых аспектах работы Осинфбюро. Подчинятся вы будете только мне и отчитываться в работе будете лишь передо мною.

Оружейный экскурс и сопутствующие разговору споры продолжались почти два часа, а остановил диспут лично Иосиф Виссарионович, который привёл Артузова знакомиться со своими новыми сотрудниками.
– Садитесь, – Сталин коротко махнул рукой. – Хочу представить вам, товарищи, корпусного комиссара Артузова Артура Христиановича. С сегодняшнего дня он руководитель Особого информационного бюро при Центральном комитете. Пока не обзаведётесь своими людьми, охрану будет осуществлять аппарат товарища Власика. Помещение для работы вам уже выделено, первичные задачи обозначены. А что это значит? Это значит – за работу, товарищи!
Он повернулся к Кириллу и, увидев в глазах вопрос, произнёс:
– Вы что-то хотите сказать, товарищ Новиков?
– Да, товарищ Сталин, – Кирилл кивнул. – Я бы хотел поставить прибор на зарядку.
– Пойдёмте.
Они вдвоём дошли до кабинета, и Новиков, достав из кармана прихваченный с собой зарядник, подсоединил планшет и воткнул его в чёрную эбонитовую розетку, выступавшую из стены.
– Кстати, здесь есть не только книги, но и фильмы, – он быстро пролистал список, где в основном были фильмы советского периода, и выбрал «Кавказскую пленницу». – Вы не против хорошей комедии?
Через полчаса Власик, получив от охраны сигнал о чрезвычайной ситуации, влетел в кабинет и увидел поистине удивительную картину. Вождь, который даже на просмотрах комедий только улыбался, хохотал в голос, утирая слёзы платком. Впрочем, через пять минут, присоединившийся к просмотру майор смеялся вместе со Сталиным, глядя на злоключения Шурика.
Спать Иосиф Виссарионович лёг в прекрасном настроении, а проснувшись, вполголоса напевал песенку о медведях.
Вечером того же дня командиры имели долгий и обстоятельный разговор с новым начальником, который оказался настоящим асом агентурной разведки. Артузов с Новиковым понимали друг друга с полуслова, а вот Глебу и Петру приходилось кое-что пояснять и переводить отдельные слова на общепринятый русский.
Их первым заданием была инспекционная поездка в Научно-исследовательский институт техники связи Красной Армии. Кирилл подозревал, что там как раз всё было в порядке, но в качестве пробного выезда вполне годилось.
Новые документы привезли рано утром, и, упаковавшись в просторный правительственный автомобиль «Бьюик», проверяющие покатили в институт.
Разговор с ведущим специалистом – Асеевым Борисом Павловичем – вышел конструктивный и, более того, плодотворный. Пока новые сослуживцы Новикова с умным видом ходили по помещениям и лабораториям, Кирилл рисовал схемы различных устройств и, стараясь не выглядеть провидцем, объяснял конструктору политику партии в области радиосвязи, делая упор на мобильность, простоту обслуживания, дальность и устойчивость связи. Поговорили и о кристадинах, а когда Артузов вернулся, Кирилл озадачил его получением информации о работах Оскара Хейла и Лилиенфельда. И пользуясь тем, что работы в этом направлении уже начались, нарисовал устройство биполярного транзистора, указав материалы, легирующие добавки и многое другое, что проходил ещё на первом курсе, а также нарисовал на большой школьной доске устройство для зонной плавки полупроводников.
По сути, транзистор был тем же самым кристадином, только в нём вместо одной иглы было две, и находились они очень близко друг к другу.
Технологии лабораторного производства полупроводников были отработаны им на практических занятиях в Технологическом, так что, заручившись обещанием достать необходимые вещества качества ХЧ и попробовать сделать транзистор, Кирилл отбыл из института в приподнятом настроении.
– Скажите, а о чём вы так увлечённо спорили? – спросил Артузов, когда машина тронулась в обратный путь. – Я, к стыду своему, ничего не понял.
– Артур Христианович, – капитан государственной безопасности вздохнул и посмотрел на своего нового начальника. За рулём сидел Пётр, так что Кирилл решился на серьёзный разговор. – Если они справятся, через год – полтора будем иметь радиостанции мощнее нынешних раза в три, а весить они будут не десятки килограммов, а всего пару. Что это значит для армии?
– Понятно, – Артузов кивнул. – Кстати, по приказу нам выделено целое здание, и там будет химическая лаборатория.
– Отлично! – Кирилл улыбнулся. – Я бы ещё не отказался от нормальной мастерской и зала для тренировок. Ещё тир бы устроить…
– Да всё что угодно, – Артузов хмыкнул. – Там здоровенный корпус бывших казарм, где можно штаб фронта разместить вместе с батальоном солдат. А у нас всего четыре человека. Кстати, если есть хорошие ребята, можно будет перетащить к нам. Только, конечно, каждую кандидатуру согласовывать там, – Артур Христианович двинул головой вверх, намекая на то, кто именно будет последней инстанцией.
– Кстати, я сейчас подумал… – Кирилл помолчал, задумавшись. – Наверное, можно будет сделать такой прибор, чтобы отделять правду от лжи.
– Что-то связанное с мистикой? – улыбнулся корпусной комиссар.
– Ну что вы! – Новиков взмахнул рукой. – Никакой мистики. Просто у человека, который врёт, повышается давление, изменяется электропроводимость кожи и другие параметры. Если будет десятка полтора качественных измерительных приборов и пара самописцев, я такую штуку за неделю сделаю. Проверить и откалибровать можем в узком кругу, а потом приглашать начальство. – Он пытливо посмотрел на Артузова, и тот, быстро просчитав варианты, кивнул.
– Да, такой прибор нам бы очень не помешал.
– Еще знаю рецепты нескольких химических соединений, которые, будучи введены в кровь, полностью блокируют возможность врать.
– Я тоже знаю такой рецепт. Называется удар сапогом… – судя по лицу разведчика, тема была для него болезненной.
– Нет. Под пытками человек расскажет то, что от него хочет следователь. А я хочу предложить препарат, который заставляет человека говорить правду и, кстати, активизирует его воспоминания. Таким образом можно быстро отделить виновных от невиновных. То, что сейчас делает спецлаборатория Майрановского, отчасти преследует те же задачи, только вот контроль за её работой, мягко говоря, ненадлежащий. Одни опыты с ипритом на людях чего стоят.
– Я подумаю, – Артузов кивнул.
– Знаете, Артур Христианович, – Кирилл помялся, подбирая слова. – У меня, конечно, нет опыта аппаратной борьбы и подковёрных интриг, но полагаю, что таких людей, как Майрановский, нужно держать на коротком поводке или вообще прибивать гвоздями. А обо всех случаях интереса со стороны партийных чиновников докладывать самому. Такие вещества детям не игрушка.
– Вы сможете написать соответствующий рапорт? – Артузов прищурился. – Я не могу идти с докладом на основании нашего с вами разговора, а тема серьёзная.
– Сделаю.

Историю конторы, в которой прослужил больше шести лет, Кирилл, конечно, знал весьма подробно, и мог даже назвать на память вещество, которым с пятидесятого года потихоньку травили самого Сталина.
Так что отчёт, который пришлось набивать на пишущей машинке «Ундервуд» собственноручно, вышел объёмистым. Листов пятнадцать. Когда этот документ читал Артузов, Кирилл просто физически видел, что «волосы дыбом» – вовсе не фигуральное выражение, и из комнаты корпусной комиссар вылетел с куда менее аккуратной причёской.
Через полчаса капитана вызвали к Хозяину, и ответ пришлось держать уже лично.
Конечно, не обошлось без демонстрации ряда документов и выдержек из воспоминаний Судоплатова и некоторых других деятелей, но судя по чрезвычайно мрачному настроению Сталина, информацию он воспринял со всей серьёзностью.
А на следующий день, ядро будущего Осинфбюро переехало из Кремля в новое здание, где уже копошились рабочие, устраняя особо вопиющие следы пребывания предыдущих владельцев. К удивлению гостя из будущего, работали мастера быстро и вполне качественно, так что после не нужно было ничего переделывать.
Здание было действительно огромным. Старые Александровские казармы, П-образной формы, располагались фасадом к Подольскому шоссе, а крыльями к Даниловской площади. Его сразу же огородили стальным забором, установив КПП, и по настоянию Кирилла, начали монтировать мощные решётки на окнах.
Заняв более-менее приличные комнаты, вчетвером начали принимать оборудование, которое уже подвозили со всех уголков Москвы. И чего тут только не было – от электротехнических устройств типа самописцев до рентгеновского аппарата. Сначала Новиков хотел завернуть аппарат, а потом подумал, что пусть будет. В хорошем хозяйстве сгодится всё.
Копировальный аппарат поставили в самой защищённой комнате, вообще без окон, лишь усилили стены стальными листами и сделали принудительную вытяжную вентиляцию, что при методе цианотипии было вовсе не лишним. Потом прямо поверх железа настелили полы, стеновые покрытия и натянули ткань под потолком. Получилось не очень красиво, но никто не собирался участвовать в конкурсе дизайна.
Внесли могучий дубовый стол и на него водрузили фотокопировальный аппарат «Кодак», который до этого Кирилл видел лишь на картинке в учебнике.
Несмотря на то, что аппарат был выпуска тридцать третьего года, примитивным назвать его было нельзя. Всё было изготовлено с высоким качеством и могло проработать хоть сто лет. Специальная плёнка для микрофильмирования в жестяных коробках уже громоздилась в углу, и тут же пришлось срочно соображать что-то вроде стеллажа, чтобы не перепутать отснятые коробки с чистыми. Потом с конвоем из шести человек привезли планшет, и Новиков надолго зарылся в копирование материала. После проявки плёнку можно было просматривать на компактном аппарате той же фирмы «Кодак», и насколько он знал, такой уже установили в кабинете Сталина и на даче в Кунцево.
Стол в углу предназначался, чтобы размножать пресловутые «синьки», о которых Кирилл только слышал, хотя видеть не доводилось.
Через пару дней такой ударной вахты Артузов внимательно посмотрел на осунувшегося капитана, и уже к вечеру привезли недалекого, но надежного, словно чугунная болванка, парня, который взял на себя всю мелкую работу, что сильно облегчало дело.
Копировали не всё подряд, а шли по тематическому списку, составленному лично Сталиным.
Что удивляло Новикова, так это разнообразие тем, но размышлять над этим вопросом было физически некогда. Но вот один документ, озаглавленный «Предатели Родины», он сделал особым образом, и после изучения Артузовым, бумага отправилась в Кремль в запечатанном конверте и с охраной в виде Петра, Глеба и десятка из охранного взвода войск НКВД. Перебежчики и просто предатели, с двадцатых годов до двухтысячных шли сплошной кучей, но Кирилл специально не редактировал документ, полагая, что так он смотрится куда более серьёзно.

6

Мост в будущее можно построить только из материала прошлого.
Шико (Жан-Антуан д’Англере), 
придворный шут Генриха III французского 

Москва, Подольская площадь 

Через неделю два молодых химика, найденные Артузовым, уже собрали химлабораторию, мастера закончили делать мощную вентиляцию, и капитан государственной безопасности приступил к изготовлению прибора ночного видения. В первый раз не получилось, но после того как очистка сырья была проведена более тщательно, всё заработало. Сначала «на коленке», а после, когда привезли генератор из радиоинститута, удалось затолкать всё в короб.
После демонстрации Артузов пришёл в крайнее возбуждение, и к команде Осинфбюро добавился ещё ученик самого Ландсберга Наум Соломонович Гершевич – опытный инженер-оптик с поистине золотыми руками, который и придал готовому изделию вид чего-то приличного. На своих станочках он сделал настоящий оптический прицел и очки, которые были похожи на какой-то дикий стимпанк из-за обилия латунных деталей. Но работала штука превосходно. Благодаря хорошей оптике, в почти полной темноте было видно на триста-четыреста метров, и на засветку очки реагировали вполне приемлемо. А в качестве высокочастотного генератора работал пока ещё кустарный, но зато полупроводниковый «суперкристадин», а не какая-нибудь ламповая схема, для которой пришлось бы городить в десять раз более ёмкое питание.
Перебирая в который раз хозяйство, притащенное из другого времени, Кир достал небольшую коробку с прицелом переменной кратности, долго смотрел на неё, а потом, вздохнув, вынул Leupold VX, за который в своё время отдал кучу денег, вышел из кладовки и тщательно запер её на два сейфовых замка.
Наум Соломонович был у себя и что-то разглядывал в инструментальный микроскоп.
– А… Кирилл, заходите, я как раз собирался сделать перерыв на чай. – Он начисто игнорировал любую субординацию, но кроме того, втайне считал своего прямого начальника собратом по вере, и ничто не могло изменить его убеждений.
– Чай – это хорошо, – Новиков присел на потёртое полукресло, знававшее на своём веку аристократические задницы, и с благодарностью кивнул. – А я тут вам задачку любопытную притащил.
– Ну-ка? – Наум Соломонович, отставив чайник в сторону, осторожно взял из рук Кирилла прицел.
Через минуту он отложил прибор и внимательно посмотрел на капитана.
– Откуда это, вы мне конечно же не скажете.
– А нужно? – Кирилл пожал плечами. – Всё равно там больше этого нет. Но я принёс вам прицел не для того, чтобы хвастаться. Сможете повторить? Хоть как?
– Не жалко? – Наум Соломонович возобновил манипуляции с чайником и, прикрыв его полотенцем, сел напротив.
– Жалко, но нужно. – Новиков вздохнул. – Единичный экземпляр ничего не решает. Нужны как минимум десятки, а лучше сотни таких прицелов.
– Да, на мелочи вы не размениваетесь, – мастер кивнул.
– И имейте в виду. Прибор под давлением. Это значит, что внутри закачан специальный газ. Он безопасен, и его немного, но всё же примите во внимание. Там много требухи типа подсветки и прочего, но главное – это сама оптическая схема. Вот её и нужно изучить, чтобы потом выпускать подобные изделия серийно. Пусть и маленькими партиями. Если получится, с меня причитается.
– Да бросьте! – Наум взмахнул руками. – За такую задачу любой из специалистов оптиков вам ещё должен останется. – Мастер ещё раз взглянул в прицел и подвигал кольцо трансфокатора. – Да, а поле-то какое светлое!
– Насколько я знаю, этого добиваются так называемым глубоким просветлением.
– Вы тоже знакомы с работами Александра Алексеевича Лебедева? – мастер взмахнул руками. – Талантливейший человек, замечу я вам. И с большим будущим.
– Главное, чтобы нам никто не помешал это будущее построить.
– Я понял, – Наум Соломонович кивнул. – Будут вам прицелы.
Все приглашённые специалисты трудились на казарменном положении, для чего на четвёртом этаже были сделаны пусть и небольшие, но вполне приличные комнатки, а на втором работала полноценная столовая, получавшая блюда прямо из ресторана «Прага», где можно было поесть даже ночью, чем Кирилл довольно часто пользовался. Таким образом, под его началом трудилась уже вполне нормальная «шарашка». Правда люди были сплошь вольнонаёмные, подписавшие особый документ, и режим был не совсем тюремный. В актовом зале показывали кино, а вечерами часто устраивали танцы с девушками из столовой, узла связи и штаба.
Охрана здания как-то сама собой увеличилась до полноценной роты, и Пётр, осуществлявший все режимные мероприятия, не скучал, тем более что Кирилл сделал ему комнату для прослушки, куда свёл все микрофоны, щедро наставленные в здании, и линии охранной системы. Таким образом сразу были выявлены несколько человек, занимавшихся сбором информации, и ещё больше обыкновенных бездельников.
Зато привезённые из Туркестана пограничники не сачковали, и в спортивном зале даже поздно вечером можно было обнаружить группы, тренировавшиеся в рукопашном бое и прочих воинских премудростях.
Как-то вечером, когда Новиков, поймав паузу между группами, занимался в зале, заметил группу бойцов, тихо стоявших у стеночки.
– Интересно двигаетесь, товарищ капитан госбезопасности. – Сухощавый невысокий парень с сержантскими петлицами, мягко, словно барс, подошёл ближе. – В Корее учились?
– И в Корее тоже, – Новиков кивнул. – А ты, насколько я знаю, учишь парней работать с ножом и бою без оружия?
– Да, домулла, – сержант почтительно поклонился. – Но вы двигаетесь так, что я, наверное, и половины не увидел. Может, вы окажете мне честь, показав некоторые связки?
– Конечно… – Новиков замялся, не желая обращаться к сержанту по званию, но не зная его имени.
К счастью, сержант понял всё правильно.
– Умид Ходжаев.
– Хорошо, Умид, – Новиков кивнул и посмотрел на остальных солдат. – А вы чего встали, словно неродные? Давайте-ка сюда, – Кирилл сделал движение головой.
С тех пор Новиков начал регулярно заниматься с пограничниками, обучая их всем тонкостям боя. Постепенно на тренировки начали подтягиваться не только бойцы и младший комсостав, но и старшие командиры, так что Кириллу пришлось составлять расписание занятий и назначать наиболее понятливых учеников инструкторами.
Потом как-то само собой перешли к бою в ограниченном пространстве и скоростной стрельбе в движении, а затем и к другим боевым дисциплинам спецназа образца конца двадцатого – начала двадцать первого века.

Занятый делами, Новиков не заметил, как миновало два месяца. Когда первые четыре прибора были готовы, поехали на полигон показывать Самому. Армейское начальство, конечно, было в шоке от того, что такое высокое начальство ночью попёрлось на полигон, но не задавая особых вопросов выставили мишени и убрали лишних людей.
Сталин наблюдал за тем, как Новиков в темноте лихо расстреливал мишени, в бинокль с более-менее компактным блоком питания на основе серебряно-цинковых аккумуляторов, Клименту Ефремовичу достался почти готовый к серийному выпуску шлем-очки ночного видения, а Лаврентий Павлович любовался видами через модифицированную стереотрубу.
– Это серьёзная работа, товарищ Новиков. – Сталин опустил бинокль, и по его знаку включили свет, который больно резанул по глазам. – Когда вы сможете передать подобные изделия для освоения специалистами РККА и НКВД?
– Сама матрица уже почти на потоке, но всё упирается в оптическую систему и корпуса, – Кирилл развел руками. – Мы пока не связывались с оптическими заводами, потому что нужно ведь ваше решение.
– Это правильно, – довольный Сталин разгладил усы и на мгновение стал похож на хорошо поохотившегося, сытого тигра. – А ты, Клим, что скажешь?
– Для пограничников вообще незаменимая штука, – Ворошилов покрутил в руках шлем и расплылся в улыбке. – Можно на танки поставить, сделать ночные прицелы для бомбардировщиков, и вообще сажать самолёты в полной темноте, не демаскируя аэродромы… – маршал не находил слов. – Спасибо тебе, товарищ капитан госбезопасности. Громадное дело ты, товарищ, сделал. Это ж… – он рубанул рукой, словно в ней была шашка, – такое дело!
– Кстати, мне сказали, что наши специалисты по радиосвязи тоже вас хвалили, – Сталин скупо улыбнулся. – Суперкристадин очень хорошо показал себя на опытных стендах, и теперь они работают над схемой комбинированной лампово-кристаллической радиостанции.
Новиков кивнул:
– Да, там, к сожалению, ещё много проблем, но Борис Павлович Асеев – уникальный инженер и разрешает все задачи, кажется, быстрее, чем они возникают.
– Но я знаю, что вы нам не всё показываете. Может, откроете страшную тайну вашего подвала? – Сталин снова усмехнулся.
– Раньше времени не хотелось хвастаться, а то, знаете, откажет что-то в последний момент…
– Есть мнение, что за проделанную работу по укреплению обороноспособности страны вы достойны ордена Красной Звезды. И помните, последняя ваша работа очень важна для советской страны, так что нужно поторопиться.
Новиков понял, на что намекал секретарь компартии. Мятеж Тухачевского уже был обложен людьми, и дело было лишь за командой «фас». Но в связи с тем, что готовился закон об отмене смертной казни и пыток при допросах, требовался, во-первых, надёжный инструмент для следователей, хотя бы для работы с главными подозреваемыми, а во-вторых, способ проверки на надёжность. Два радиоинженера, назначенные для этой работы, уже трудились по пятнадцать часов в сутки, придавая опытной установке транспортабельный вид и готовя схемы для тиражирования, а тем временем следователи из НКВД уже зачастили в Осинфбюро, возя некоторых своих клиентов. Как правило, арестованные, увидев всю эту машинерию, кололись уже до прогрева аппарата, но были и такие, которые держались гораздо дольше. Проверяя работу датчиков, Кирилл иногда доходил до вопросов, на которые подследственные не желали отвечать, но организм человека тридцатых годов врать отказывался. Это уже в конце двадцатого – начале двадцать первого враньё станет вторым я. А в середине тридцатых всё было гораздо честнее.
Кирилл постарался сделать устройство как можно более понятным для будущих пользователей, и главной трудностью был шестиперьевой самописец, который по специальному заказу изготовили в НИИ связи. Потом были ещё трудности с бумагой необходимой ширины и разметки, но Пётр съездил в Мосбумпром, и уже через неделю старшина Молодько принял почти тонну нестандартных рулонов. Вообще проблемы в этом мире решались довольно быстро. Стоило взмахнуть волшебной книжечкой, как чудесным образом находились и фонды, и люди. Причём всё делалось без нарушения плановых показателей.
Но уровень технического оснащения не обмануть, и даже зная аппаратные решения двадцать первого века, уместить всё изделие в небольшой объём не получилось.
Детектор лжи получился огромным. Почти тонна оборудования на основе ламповых милливольтметров и самописцев, а также дублирующая система визуального контроля с лампочками от телефонного узла.
Через неделю прислали группу следователей с техническим образованием, и Кириллу пришлось устраивать ликбез, обучая их грамотному использованию техники.
Потом в один прекрасный день всю аппаратуру и одного из инженеров увезли на Лубянку, а в Бюро прислали ещё троих, с которыми Кирилл начал делать систему радиоподавления.
К этому моменту почти вся информация, заказанная Сталиным, была скопирована, и Новиков, немного автоматизировав работу, начал просто планомерную пересъёмку всех имевшихся материалов. Вместо фотоаппарата пристроил кинокамеру и, написав короткий скрипт, заставил планшет выводить текст с секундной задержкой. Теперь, когда в камере заканчивалась плёнка, а было её почти двести метров, вспыхивала специальная лампа, а планшет, реагируя на вспышку, прекращал листать книгу. Оставалось поменять катушку с плёнкой и возобновить процесс. Новиков при проявке даже не пользовался специальной лампой, предпочитая очки ночного видения собственного изготовления.
Потом плёнки увозили в Кремль, где для них было организовано защищённое словно бункер хранилище. И уже там парочка людей, осуждённых к высшей мере социальной защиты, просматривала тексты и делала отпечатки на фотобумаге, сшивая в более-менее обычные книги.
Заодно на цветную позитивную плёнку «Агфаколор» Кирилл переснял фильмы, которых оказалось почти тридцать штук.
Иногда приезжал посыльный из аппарата Меркулова и привозил пачку шифровок, которые Новиков загружал в планшет и после дешифровки отправлял обратно, радуясь, что география радиоперехвата всё время растёт.
То, что над Бюро начинают собираться тучи, Новиков понял в тот момент, когда во время обычного променада по осенним московским улицам, заметил не только увеличенную в три раза охрану, но и разглядел несколько людей из команды Власика, а любителей тот не держал. Кирилл не мог знать, как они в сравнении со специалистами «Девятки», потому что просто не разбирался в таких вещах, но двигались ребята очень хорошо, и ситуацию вокруг пасли чётко. Когда в его сторону зашагал патруль из пары солдатиков и капитана, никто не сделал лишнего жеста, но один из охранников невзначай отсёк их, потом что-то сказал, и комендачи куда-то делись, словно их и вовсе никогда не было.
Но звоночек для капитана госбезопасности прозвучал очень чётко, и поскольку Артур Христианович был в командировке, Кирилл пошёл к Глебу, который занимал просторный кабинет на втором этаже.
Молоденькая девушка в форме сержанта ГБ лишь стрельнула глазами, когда он проходил приёмную, но ничего не сказала, и начальник научного отдела застал заместителя ОИБ за перекладыванием каких-то бумажек и Петра, скромно сидящего в уголке с газетой «Гудок».
– Рассказывайте. – Кирилл уселся на стул напротив и положил руки на стол. – Кто, когда, какими силами…
– Кто… – Глеб помолчал. – Фамилии Фриновский и Агранов тебе ведь ничего не скажут?
– А должны?
– Ну, всё-таки первые замы Ягоды… Ты вообще напрасно сторонишься активной жизни…
– И что хотят эти первые замы? – Новиков провёл бессонную ночь, и поэтому настроение не располагало к длинным разговорам.
– По нашим сведениям, собираются силами до батальона напасть, почистить здесь всё, а потом подкинуть компрометирующие документы. Ты уже очень многим успел крепко насолить, – внёс свои пять копеек в беседу Петя.
– Да я вообще веду себя как мышка! – возмущение просто захлестнуло Кирилла. – Сижу тут словно привязанный, в кабаки не хожу, только в Большой раз выбрался, да и то целая история была.
Оба дружно рассмеялись, глядя на Кирилла как на несмышлёныша.
– Да даже то, что какой-то капитан госбезопасности заходит к Хозяину, как к себе домой, а Власик ему при встрече долго трясёт руку… – Глеб откровенно подначивал, но Новикову было совсем не до веселья.
– А чего ему не трясти-то? – удивился Новиков. – Стереотрубы с блоком ночного зрения кто ему сделал? Теперь вся округа Кремля и подступы к объектам даже ночью словно на ладони.
– А не подскажешь, кто это такой красивый с Ворошиловым в коридоре обнимался? – сварливо спросил Пётр и, отложив газету в сторону, переставил стул так, чтобы сесть рядом.
– Это была, кстати, его инициатива, – Новиков по старой армейской привычке попытался сразу отмазаться от наезда. – Приволокли мы с Асеевым ему опытный вариант полевой УКВ-радиостанции уровня взвод – рота, так тот с этой коробочкой чуть по потолку не пробежался. Вот теперь как ни увидит, всё обниматься лезет.
– Ты что, совсем дурак? – с усталой улыбкой спросил Глеб, потянулся куда-то под стол и вытащил полупустую бутылку коньяка и три стакана. – Тут же такой зверинец. Все друг за другом присматривают…
– А вы ловите рыбку в этой мутной воде?
– Ловим, – разлив по пятьдесят граммов точным движением, начальник режимного отдела спрятал бутылку. – И скажу тебе честно, такого жирного живца у меня в практике ещё не было. Даже настоящих немецких шпионов уже три штуки отловили.
– И теперь нас придут убивать?
– А как же! – всё так же улыбаясь, кивнул капитан. – Мы уже загнали всех гражданских и техперсонал на четвёртый этаж, а на других этажах выставили заслоны и пулемёты в окнах. У нас здесь двести пятьдесят человек, и все обстрелянные бойцы. Я перетащил больше сотни наших с Петром парней из Туркестана, так что прикурить они дадут за рубль на сотню.
– Пойдём. – Кирилл залпом, словно водку, махнул коньяк и, встав, машинально одёрнул гимнастёрку. – Думаю, пора воспользоваться благами цивилизации.
В его персональном хранилище лежали предметы из будущего, до которых по тем или иным причинам не дошли руки, и личные вещи. Например, автоматы из двадцать первого века, приборы наблюдения, связи и всякое прочее, включая камуфляж, палатку и надувную лодку.
Патронов к калашам было не так чтобы много, но по три снаряжённых магазина и под тысячу россыпью нашлось. Себе Кирилл взял «Вал» с термовизором, а зайдя в лабораторию, выгреб все готовые приборы, которых оказалось целых восемь штук.
– Как пойдут, сразу бейте фонари и прожектора. Ночники раздай снайперам. В шлеме целиться неудобно, но лучше, чем ничего. Я постреляю командиров, и атака, скорее всего, захлебнётся. В кромешной темноте, без командования…
– Согласен.

Штурм начался после трёх ночи, когда внимание караульных бывает на минимуме. Но тут было совсем по-другому, так как вместо солдат охранной роты на передовых позициях была пустота. Опрокинув грузовиками высокий, трёхметровый забор из стальных прутьев, нападавшие кинулись к окнам первого этажа и попытались выломать мощные решётки, вмурованные в стену, а снайперы роты охраны сразу начали прореживать комсостав, стараясь никого не убить.
Самых «вкусных» Кирилл выбил сразу, как только началось движение. Пятеро приехавших на новеньком, только с завода, автомобиле Ленинград-1 только достали свои бинокли, чтобы в свете фонарей и автомобильных фар наблюдать за операцией, как от точных выстрелов посыпались стёкла, и вся площадка погрузилась в кромешный мрак.
Тяжёлая девятимиллиметровая пуля влетела первому в плечо, и того просто опрокинуло навзничь в октябрьскую грязь. Следом легли все остальные, и хотя Новиков старался стрелять так, чтобы получить как можно большее количество живых, кто-то из них наверняка умрёт ещё до приезда медиков.
В принципе, имея на руках грозную бумагу, подписанную новым наркомом НКВД, товарищем Берией, сотрудники Осинфбюро могли вообще всех положить из пулемётов, но офицеры Бюро считали, что простые солдаты и младшие командиры совершенно не виноваты. Их, скорее всего, просто обманули, рассказав, что здесь гнездо контрреволюции и вообще живёт всякая сволочь.
Подёргав решётки и разбив несколько стёкол, солдаты было подогнали грузовик, но тот, получив пару пуль из трёхлинейки прямо в мотор, намертво встал. Пуля мосинской винтовки, способная пробить слона, с первого попадания отправила двигатель на капиталку, и нападавшие оставили эту затею.
Через пятнадцать минут невнятной возни вспыхнули прожектора на здании, и раздался голос Петра, усиленный рупором:
– Граждане бандиты, предлагаю всем положить оружие и с поднятыми руками строиться во дворе. Двор простреливается пулемётами и снайперами, сопротивление бессмысленно.
Кто-то стрельнул на голос из нагана, но сидевший на крыше стрелок не дал ему больше одной попытки.
Под ярким слепящим светом прожекторов нападавшие стали бросать винтовки в кучу и отходить в сторонку. Бойцы из охранной роты быстро произвели сортировку и вытащили раненых, которым стали оказывать первую медицинскую помощь, а Кирилл подошёл к Л-1.
Как и предполагалось, двоим медики уже не требовались.
– Дейч Яков Абрамович и работник ЦК Цесарский. – Пётр, командовавший внешней группой, присел к телам и с каким-то брезгливым интересом повернул Цесарского на бок. – Да, товарищ капитан, такими темпами ответработников ждут тяжёлые времена. – Он хохотнул.
– Да вроде аккуратно стрелял. – Кирилл, положивший цевьё «Вала» на сгиб левого локтя виновато пожал плечами. – Видишь, сколько крови натекло, видно крупный сосуд зацепил, он от кровопотери и того. А этот, наверное, от болевого шока… А остальных знаешь?
– Как не знать собственное начальство? – Глеб, зажимая длинную царапину на щеке носовым платком, глумливо усмехнулся. – Товарищ Агранов – первый зам Ягоды. Товарищ Берия еще отстранить не успел. А вот это совсем залётный товарищ. Некто Евдокимов – первый секретарь Ростовского обкома, и ещё один заместитель наркома внудел товарищ Фриновский собственной персоной. – Глаза его скользнули по повязке, наложенной на ногу Фриновского. – А чего ты так скромно? Уж кого следовало актировать, так это его. Как ты говоришь, нет человека – нет проблемы?
– На самом деле такая пуля опаснее, чем ранение в плечо, – пояснил Кирилл, глядя на безучастного первого заместителя народного комиссара внутренних дел. – Огнестрельный перелом бедренной кости, да ещё и такой тяжёлой пулей… Вполне мог умереть от болевого шока. Слушайте, а мы так и будем пялиться на них?
– Власик уже в пути, скоро будет. Так что ещё минут двадцать, и можешь идти спать.
– Да как тут поспишь. – Новиков хмыкнул. – Вон стёкла на первом этаже почти все перебили. Деревня.
– Знаешь, – Глеб встал и одёрнул форму. – Когда ты потребовал замуровать в окна первого и второго этажа решётки, я сначала решил, что это просто блажь и глупость, но просто махнул рукой. А оно вот как обернулось.
Власик, только что получивший старшего майора, приехал не один. Из второй машины вышел мужчина в штатском, которого Новиков в темноте признал не сразу. Лаврентий Павлович Берия, несмотря на неурочное время, выглядел вполне бодро и, окинув взглядом поле боя, сразу подошёл к нам и, пожав руки, коротко бросил:
– Рассказывайте.
Глеб как старший по должности коротко доложил ситуацию, и Власик с Берией, негромко переговариваясь, подошли к оставшимся в живых руководителям нападения.
О чём они говорили, сотрудникам Бюро было не слышно, так как они деликатно отошли, но судя по лицам раненых, разговор был не из приятных.
Потихоньку стали прибывать грузовики, и всех нападавших под конвоем увезли куда-то в ночь. Когда убыл последний, Лаврентий Павлович, окинув внимательным взглядом оружие, качнул головой в сторону корпуса:
– Давайте, хвастайтесь, товарищи. Не самый лучший повод для визита, но за неимением гербовой…
– Предлагаю начать с охранной системы, – Кирилл вопросительно посмотрел на Глеба, но тот лишь едва заметно кивнул, мол, принимай командование, и Новиков повёл высоких гостей в подвал, где находился центр наблюдения и самые секретные из лабораторий.
Возможность прослушать любой кусок здания и проверить целостность охранных контуров больше впечатлила Власика, а вот в демонстрационном зале, где Новиков выложил свои попытки повторить технологии будущего, больше проняло Берию. Он, сняв пальто, брал в руки каждый образец и пытливо расспрашивал о его возможностях. Мгновенно поняв, для чего нужен пластифицированный гексоген, называемый в нашем времени пластитом, он перешёл к столу, где Кирилл разложил макеты мишенных мин.
– Если обычная взрывчатка поражает цели в некоем радиусе, включая землю и воздух, то данная мина выбрасывает осколки строго в сторону цели, выкашивая всё на гораздо большем расстоянии и куда более основательно. У этой дальность сплошного поражения – пятьдесят метров в секторе шестьдесят градусов. Можно будет устанавливать прямо перед окопами и приводить в действие длинным шнуром. Хотя есть и варианты дистанционной закладки. Гнездо под стандартный взрыватель, так что проблем с освоением не должно быть. Взрывчатка здесь особая, но исходный материал – метиловый спирт, так что думаю, наладить производство будет не трудно.
– А это что? – он взял в руки изуродованный Кириллом наган, который приобрел толстый ствол и более отогнутую назад рукоять.
Вместо ответа Новиков взял такой же и, зарядив барабан, протянул его рукояткой вперёд.
– А вы, товарищ народный комиссар, попробуйте выстрелить. Щит вон там, – он показал на угол, где стоял уже порядком измочаленный дубовый пулеуловитель. – Подходят в принципе обычные патроны, но я сделал особые боеприпасы.
Взяв в руки револьвер, Берия вскинул оружие и нажал курок, внутренне ожидая довольно громкого звука, как от брамита, но когда раздался едва слышный хлопок, недоумённо посмотрел на оружие. Потом снова навёл на угол и в хорошем темпе отстрелял весь барабан.
– Не понимаю.
Он с растерянной улыбкой вернул оружие, и Новиков взял в руки стандартный, на первый взгляд, револьверный патрон.
– Пуля более тяжёлая и удлинена. Кроме того, глушитель комбинированного винтового типа выдерживает до пяти сотен выстрелов и быстро заменяется. – Новиков одним движением снял глушитель и протянул его Берии. – Хочу также сделать автоматический пистолет с глушителем, но пока нужной модели не подобрал. Нужно что-то вроде Вальтера ПП и Люгера-Парабеллума. А вот ещё одна доработка, – Кирилл подал наркому пистолет, в котором угадывались очертания ТТ. Изменил рукоятку, немного доработал силуэт и сделал другие пули.
– Чем вас старые не устраивали? – Берия взял в руки пистолет, отметив, как ладно он пришёлся к руке.
– Сейчас. – Новиков поставил напротив пулеуловителя две пластины и снарядил два магазина обычными и модифицированными пулями. – Обычный ТТ оставляет в человеке ровное отверстие, словно бы того проткнули шпагой. – Он вскинул пистолет и выстрелил в правую мишень несколько раз. Потом сменил магазин и один раз выстрелил в левую и, убрав оружие, положил обе мишени на стол перед Лаврентием Павловичем. В правой пластине было три аккуратных дырки, а левая была просто разворочена, словно в неё попал патрон крупного калибра.
– Перевооружение – штука дорогая и долгая, а переделать уже имеющиеся пистолеты можно в любой мастерской. А в патронах вообще заменена лишь пуля, и она, в общем, не сильно дороже обычной. ТТ – пистолет очень хороший, но вот рукоять и эффект поражения вне всякой критики. А тут куда ни попал – болевой шок гарантированно выводит противника из строя. Кстати, можете забрать револьверы и пистолет. Если нужно, могу дать ещё по пятьсот патронов к тому и другому.
– Обязательно заберу. – Глава наркомата весело блеснул стёклами пенсне и добавил: – У вас будет нужное оружие… – Потом кивнул: – Понятно, почему они рвались к вам. Но я думаю, что лучшим выходом будет построить для Осинфбюро отдельный корпус, где предусмотреть все возможные случайности.
– И если можно, нормальный станочный парк, товарищ народный комиссар, и надёжного хорошего мастера. – Новиков виновато улыбнулся. – А то приходится бегать по заводам, заказывая детали в разных местах, и собирать уже здесь, или вытачивать на миниатюрных станках, что не всегда удобно и возможно.
– А вы лично чего хотели бы? – Берия пристально посмотрел капитану в глаза.
– Даже не знаю. – Новиков сразу понял подоплёку вопроса. – Жильё у меня отличное, здесь на третьем этаже целых три комнаты, лаборатории укомплектованы полностью, люди подобраны.
– Это хорошо. – Нарком кивнул и повернулся к Глебу и Петру: – А у вас, товарищи, есть пожелания?
Глеб вздохнул.
– Нам бы грузовоз, тонны на три, а то полуторка – старая, совсем развалилась. Да ещё небольшую легковушку. Бьюик больно приметный. Кроме того, на нём товарищ Артузов постоянно ездит.
– Решим, – Берия кивнул и посмотрел на Власика: – А вы, товарищ старший майор, ничего не хотите добавить?
– А чего добавлять? – тот пожал плечами. – Сработали отлично – кровавой бани не устроили. Вот только если приказать товарищу капитану установить сигнализацию на некоторых кремлёвских объектах?
– Разумеется, – Кирилл кивнул. – Только хорошо бы парочку грамотных инженеров-электриков и электронщиков. Всё же не отдельное здание, там работы для одного многовато.
– Но вот что я точно могу сказать – решение о предоставлении вам охраны на постоянной основе уже принято, и будьте добры учитывать это в своих перемещениях, – добавил Власик категорично. – Товарищ Сталин мне про это особым образом наказал.

7

Естественный отбор лучше производить искусственно и планомерно.
Чень Са – придворный палач 
Цинь Ши Хуанди 

Москва, Подольская площадь 

Руководство отбыло, а весь личный состав Бюро занялся восстановлением порушенного. Не рефлексируя по поводу происшествия и быстро разделившись на группы, они с шутками и прибаутками занялись ремонтом, вставляя стёкла, которых оказался изрядный запас, и восстанавливая забор. Потом прибыли ремонтные команды из штаба округа, которые забрали шесть грузовиков из восьми, два оставив в распоряжении Бюро, причём именно те, что меньше всего пострадали. Кроме того, был оставлен и Л-1, отделавшийся небольшой дыркой в крыле. Старшина Молодько сразу же взял машины в оборот, загрузив возить какие-то материалы, а Кирилл, почесав в затылке, скинул разгрузку и завалился спать прямо в своём крошечном кабинете.
Разбудил его Пётр, ворвавшийся с каким-то заполошным гиком в комнату. Новиков сразу проснулся и, наблюдая за тем, как друг возбуждённо наворачивает круги, встал, обулся и пошел умываться.
К чему Кирилл так и не привык, так это к варварской «опасной» бритве и порошку для чистки зубов вместе со щёткой из натуральной щетины. Но тут все его друзья-коллеги были категоричны, и всё, что не соответствовало текущему времени, пришлось оставить в хранилище, включая «Грача». Вместо него Новиков таскал Браунинг HP тридцать пятого года, неведомыми путями попавший в оружейку НКВД и выданный за две бутылки коньяка вместо штатного ТТ.
Конечно, можно было потрясти бумагами, но так ему досталось ещё и две тысячи патронов 9 х 19, которые в Советской России были не очень распространены.
Ещё тяжелее было привыкнуть к тому, что в магазинах практически не было фруктов. Мясо – пожалуйста, колбаса такая, что любой элитный сорт из его времени удавился бы от зависти, хлеб свежайший и очень вкусный, даже конфеты любых сортов, правда дороговато. А вот фруктов, кроме яблок, можно сказать, что и не было. Только в сезон появлялись груши или бахчевые дыни-арбузы, мандарины встречались совсем редко, а уж виноград и апельсины были совершеннейшей экзотикой. Правда, Петр и Глеб рассказывали, что в дорогом ресторане, вроде «Метрополя», можно заказать ананас, но это было уж совсем по-буржуйски.
Отсутствие фруктов в какой-то мере компенсировалось вареньем, коего даже в обычном продмаге всегда имелось несколько сортов. Яблочное и сливовое – всегда пожалуйста, вишневое и клубничное – поискать, ну а если уж прийти в центральный магазин типа «Елисеевского» или ГУМа, то можно прикупить и черничное, и земляничное, и даже из морошки.

В комнату Кирилл вернулся, когда Петя уже успокоился и сидел в углу, задумчиво рассматривая потолок.
– Сегодня в два часа дня открывается внеочередной пленум ЦК, – спокойно произнёс он, но Новиков просто физически чувствовал, как друга переполняли эмоции. – Власик звонил и просил всех троих быть там и при оружии.
– О! А то я уже начал скучать от спокойной жизни, – кивнув, Кирилл прошёл к своему кофру и достал мягкий свёрток. – Держи.
– Что это? – капитан развернул пакет. – Какой-то жилет. Толстый, – сообщил он, пощупав ткань. – Тёплый, наверное?
Новиков фыркнул.
– Пуленепробиваемый жилет, – быстро надев китель и портупею, он посмотрел на себя в зеркало. – Порядок. Надо будет отдать Власику, чтобы уговорил Самого. Держит винтовочную пулю со ста метров. Такого здесь ещё лет восемьдесят не изобретут.
Пленум ЦК партии проходил в зале Большого Кремлевского дворца. Члены ЦК, технические работники и приглашённые гости уже с утра стекались в здание, чтобы обсудить последние новости, которых было очень много. Начинали, конечно, все с ареста трёх высокопоставленных сотрудников НКВД, причём не келейного, как обычно, а в ходе практически бандитского налёта на один из секретных объектов госбезопасности. Потом делились впечатлениями о розданных заранее тезисах доклада Сталина и высказывали мнение, что, скорее всего, после краткой вступительной речи, разговор всё равно пойдет о Зиновьеве, Каменеве и Бухарине, которые постоянно играя в оппозицию, похоже, все-таки доигрались. Совсем вполголоса обсуждали совершенно неожиданное назначение Берии наркомом внутренних дел и арест Генриха Ягоды.
Делегатов на первый взгляд пришло человек двести плюс различные технические специалисты и охрана, которая была довольно многочисленна. Присутствовали не только члены ЦК, но и кандидаты в члены, а также члены комиссии партийного контроля. Теперь, после назначения Берии, весь первый отдел ГУГБ подчинялся Власику, и тому приходилось работать за троих, занимаясь охраной не только первого лица, но и других лидеров Советской России. И если учесть, что в ведомстве прошла тихая, но глубокая чистка, это было совсем не простой задачей.
Как позже будет написано в «Правде», «под бурные несмолкающие аплодисменты» в зал стали заходить члены президиума и занимать свои места, но когда вошёл Сталин, все вскочили и громкость аплодисментов стала просто невероятной.
Сразу пройдя к трибуне, что было некоторым нарушением регламента, Сталин поднял руку, и грохот стих.
– Товарищи! Обычно принято на съездах и пленумах говорить о достижениях. Нет сомнений, что у нас достижения имеются. Они, эти достижения, конечно, не малы, и скрывать их незачем. Но, товарищи, у нас в последнее время стали говорить о достижениях так много и иногда так приторно, что теряется всякая охота повторять сказанное. Поэтому разрешите мне нарушить общий порядок и сказать вам несколько слов не о достижениях наших, а о наших слабостях и о наших задачах в связи с этими слабостями.
Я имею в виду, товарищи, задачи, охватывающие вопросы нашего внутреннего строительства. Наша страна – первое в истории государство рабочих и крестьян, со всех сторон окружена врагами, и время, когда сознательные рабочие всех стран перейдут к активной борьбе против эксплуататоров, наступит не завтра. Мы вынуждены действовать во враждебном окружении и так, чтобы у наших врагов не было ни единого шанса на победу.
Сталин помолчал, смотря тяжелым взглядом в зал, и продолжил:
– Но враги всё же пробираются в наши ряды. Где обманом и ловкостью, а где и пользуясь нашей беспечностью и успокоенностью мирной жизнью. А всякое завоевание, товарищи, в том числе и завоевание мирной жизни, имеет и свои отрицательные стороны. Условия мирного строительства не прошли даром для нас. Они наложили свой отпечаток на нашу работу, на наших работников, на их психологию. За эти пять лет мы шли плавно вперед, как на рельсах. В связи с этим создалось у ряда наших работников настроение, что все пойдет как по маслу, что мы сидим чуть ли не на экстренном поезде и двигаемся по рельсам прямо без пересадки к социализму.
На этой почве выросла тактика «самотека», практика «авось – небось», мнение о том, что «все образуется само собой», что у нас нет классов, враги наши успокоились и все пойдет у нас как по писаному. Отсюда некоторая тяга к инертности, к спячке. Вот эта психология спячки, эта психология «самотека» в работе – она и составляет отрицательную сторону периода мирного развития. Это происходит и потому, что руководящие органы нашей страны оказались вне критики Советов всех уровней, и прежде всего – советского труженика. Того самого, который вручил нам право на управление государством.
К чему это привело? В чем состоит опасность таких настроений? В том, что они засоряют глаза рабочему классу, не дают ему разглядеть своих врагов, усыпляют его хвастливыми речами о слабости наших врагов и подрывают его боевую готовность. И последствия, товарищи, очень неприятные. Во многих местах целенаправленная и поступательная работа сменилась штурмовщиной, погоней за цифрами отчётов, а не реальными результатами деятельности.
Точно такая же, как говорится, ржавчина поразила и наши органы внутренних дел. Фальшивые протоколы, пытки и расправы с неугодными стали рядовой практикой многих сотрудников комиссариата. Сейчас мы не будем обсуждать и оценивать деятельность бывшего Народного комиссара внудел Ягоды. Этим займётся специальная комиссия. Но то, что комиссариат нуждается в серьёзных организационных выводах, уже несомненно. Нельзя утешать себя тем, что в партии у нас миллион членов, в комсомоле – два миллиона, в профсоюзах – десять миллионов, что этим все обеспечено для окончательной победы над врагами. Неверно это, товарищи. История говорит, что самые большие армии гибли от того, что они зазнавались, слишком верили в свои силы, слишком мало считались с силой врагов, отдавались спячке, теряли боевую готовность – и в критическую минуту оказывались застигнутыми врасплох.
Самая большая партия может быть застигнута врасплох, самая большая партия может погибнуть, если она не учтет уроков истории, если она не будет ковать изо дня в день боевую готовность своего класса. Быть застигнутым врасплох – это опаснейшее дело, товарищи. Быть застигнутым врасплох – это значит стать жертвой «неожиданностей», жертвой паники перед врагом. А паника ведет к распаду, к поражению, к гибели.
Вот почему первое решение, которое я предлагаю обсудить, это запрет на высшую меру социальной защиты – расстрел. За прошедший год только по делам комиссариата внутренних дел было расстреляно более ста человек. Среди них есть саботажники, предатели Родины и даже агенты иностранных держав. Но я хочу спросить вас: неужели мы боимся их настолько, что готовы лишить жизни, а не предоставить возможность изменить свои взгляды? Пусть и в заключении или на стройках народного хозяйства. Но смерть их не устраняет всех последствий, что они принесли. Не сделает нашу жизнь лучше. А труд на благо страны – это ещё один шанс, который мы даём этим людям. Шанс, что они смогут прямо смотреть в глаза своим матерям, отцам и детям.
Особенно тяжело говорить о случаях вынесения ошибочных приговоров. Из произвольно выбранных ста приговоров пятнадцать оказались вынесенными по ложным обвинениям и теперь отменены. Но жизни расстрелянных граждан страны это уже не вернёт.
Сейчас работает специальная комиссия под руководством товарища Мехлиса, но уже ясно, что количество несправедливо осуждённых будет измеряться сотнями. Конечно, все виновные понесут ответственность, но давайте вспомним судьбу Великой Французской революции. Она пожрала собственных детей, и когда пришло время защищать страну, уже не было никого, кто разделял идеалы равенства и братства.
Нам всем нужно много учиться. Забыть наконец, что университеты гражданской войны в мирное время немного значат. Быть рачительными хозяйственниками, садовниками, терпеливо растящими будущий сад, а не бойцами, с шашкой наголо срубающими ростки только потому, что они медленно растут.
Да, у нас совсем мало времени. Война уже на пороге нашего дома. Капиталисты всех стран уже точат штыки и набивают патроны в пулемётные ленты. И не видеть этого – преступно. А потому нужно всемерно усилить, ускорить, усовершенствовать подготовку к обороне, сделать так, чтобы любая свинья, сунувшая рыло в наш огород, была счастлива, если ей удастся унести подобру-поздорову ноги.
В зале раздался смех, кто-то выкрикнул: «Поторопимся! Приготовимся!» Сталин поднял руку и продолжил:
– Но сделать быстро не должно означать сделать плохо. И уж тем более не должно означать «не сделать никак». А борьбу за качество, которую ведёт наша партия, никак нельзя назвать успешной. Теория «самотека», поиски врагов народа там, где их нет и никогда не было, – все это не помогает, а мешает нашей стране, нашему народу. Партия сейчас требует от всех коммунистов вплотную заниматься обучением рабочих новым приёмам труда, повышением технической грамотности и контроля качества на каждом рабочем месте. И я вижу в этой работе прежде всего Советы народных депутатов всех уровней. Кто как не рабочие и колхозники – люди труда – смогут решить эту важнейшую задачу?
Слова «Советское – значит лучшее» должны стать девизом каждого советского предприятия, каждого советского человека! И, пользуясь случаем, я хочу обратиться к студентам, к школьникам, ко всей молодежи нашей великой Родины.
Перед нами, товарищи, стоят величайшие задачи переустройства всего нашего народного хозяйства. Недостаток новых кадров строителей тормозит наше продвижение вперед. Достаточно вспомнить о шахтинском деле, чтобы понять всю остроту вопроса о новых кадрах строителей социалистической индустрии. Конечно, у нас есть старые специалисты по строительству промышленности. Но во-первых, их мало у нас, во-вторых, не все они хотят строить новую промышленность, в-третьих, многие из них не понимают новых задач строительства, в-четвертых, значительная часть из них уже состарилась и выходит из активного возраста. Чтобы двинуть дело вперед, надо создать ускоренным темпом новые кадры специалистов из людей рабочего класса, из коммунистов, из комсомольцев.
Охотников строить и руководить строительством у нас хоть отбавляй как в области сельского хозяйства, так и в области промышленности. А людей, умеющих  строить и руководить, у нас до безобразия мало. И наоборот, невежества у нас в этой области тьма-тьмущая. Более того, у нас есть люди, которые готовы воспевать нашу некультурность. Если ты неграмотен или пишешь неправильно и кичишься своей отсталостью – ты «рабочий от станка», тебе почет и уважение. Если ты вылез из некультурности, научился грамоте, овладел наукой – ты чужой, «оторвался от масс», перестал быть рабочим. Нужно решительно бороться с такой точкой зрения, с такими ошибками! И, невзирая на лица, крепко давать по рукам тем руководителям, что еще цепляются за старое, за отсталое.
Вы – будущее страны, её сила и разум. Получение знаний, учёба – это ваш фронт. Ваша война. Уверен, что вы будете в ней победителями и не посрамите ваших отцов и дедов.
Также хочу обратиться к тем, кто по тем или иным причинам сейчас оказался за границами нашей Родины. Обманутые генералами и атаманами, люди сотнями и тысячами покинули Россию, бедствуя на чужбине. Помните, Родина ждёт вас. Те, кто не замешан в кровавых казнях безоружных людей, те, для кого слово «Родина» всё ещё что-нибудь значит, могут явиться в посольство СССР и получить паспорт вместе с проездными документами. Но даже для совершивших преступления двери не закрыты. Справедливый суд назначит обязательный срок работ на стройках народного хозяйства, отбыв который человек становится полноправным гражданином.
Но хочу предупредить тех, кто вернётся с целью продолжить подрывную работу. После суда и отбытия наказания они будут депортированы из страны навсегда и лишатся права въезда, так же как и их потомки.
Сталин говорил глухим спокойным голосом, но каждое слово вбивал словно раскалённый гвоздь. Делегаты слушали его затаив дыхание, но даже Новиков, человек не вполне знакомый со всеми реалиями, понимал, что сейчас осуществляется коренной перелом во всей политической жизни страны.

Последующие после пленума дни только показали правильность этого вывода. Мехлис был назначен главой Партконтроля и начал активную чистку аппарата. Несколько раз к этой работе привлекали и сотрудников Осинфбюро, а в один из дней, после вызова к Сталину, Кирилл заперся в лаборатории и, выгнав лаборантов, с чем-то долго возился. Закончив, оделся в гражданскую одежду и, показав охране приказ Власика, один ушёл в стылую осеннюю ночь.
А наутро Лазарь Моисеевич Каганович, спускаясь по лестнице своего дома, столкнулся с сутулым рабочим, как видно из обслуги, и, поморщившись от неприятного запаха, поспешил пройти мимо.
До работы он так и не доехал. Шофёр, увидев, что пассажиру стало плохо, сразу повёз того в больницу, но там лишь констатировали смерть от инсульта.

8

Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?
Н. В. Гоголь.  
Ревизор 

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ СООБЩЕНИЕ
18 октября в 10 часов 30 минут в Москве, в Больнице № 1 от паралича сердца скоропостижно скончался народный комиссар путей сообщения, член Политбюро Центрального комитета ВКП (большевиков) товарищ Каганович Лазарь Моисеевич.
«Известия» 19 октября 1936 г. 

ХРОНИКА
Президиум ЦИК СССР назначил т. Ежова Н. И. на пост народного комиссара путей сообщения.
«Известия» 24 октября 1936 г. 
Ближняя дача, Волынское 
В тот не по-осеннему жаркий день на даче в Волынском было людно. Кроме Самого с детьми тут были Предсовнаркома Молотов с женой и дочкой, нарком внудел Берия с женой и сыном, нарком обороны Ворошилов с семьей. Мехлиса, Микояна, Деканозова, Меркулова пригласили одних, без жен. И, разумеется, здесь же был вездесущий Власик.
После смерти Надежды Аллилуевой Николай Сидорович Власик обеспечивал не только охрану Вождя – он отвечал за его питание, транспорт, надзирал за его детьми и даже занимался организацией праздничных демонстраций на Красной площади. Он был настоящий пестун в первоначальном значении этого слова. И словно медведь, Власик с отчаянной, фанатичной яростью бросался заслонить, защитить Сталина от бытовых забот и проблем. Вот и сейчас он отчаянно разрывался, стараясь успеть и быть все время и всюду. Проследить, чтобы великовозрастные Вася с Тимуром не обижали маленького Серго или чтобы все эти три мушкетера не объединились и не начали дразнить маленьких Светланочек. Проконтролировать, чтобы товарищ Жемчужина не сцепилась в который раз с Екатериной Давидовной, вновь и вновь демонстрируя извечную ненависть правоверных евреев к выкрестам. Или же – спаси и сохрани! – чтобы они вместе не полезли к Нино, выхваляясь своей ученостью и образованностью, хотя супруга товарища Берии им сто очков форы даст по части разумности и практической сметки. Лично проконтролировать, чтобы паровую осетрину не поставили возле товарища Деканозова, который рыбу на дух не переносит, а бутылку саперави – в досягаемости от Хозяина и от Берии, но от второго дальше, чем от первого… Много, много забот у товарища Власика, а тут еще и новое дело: сегодня появится новый человек. Ну, то есть не новый, конечно, и давно уже знакомый, а все же, все же…
Сталин прохаживался по широкому двору, задумчиво посасывая уже давно погасшую трубку. После того, что он узнал из книг, предоставленных «попаданцем», стало абсолютно очевидным: успеть подготовиться настолько, чтобы встретить врага во всеоружии, возможно, но… И вот это самое «но» сейчас терзало разум Вождя. Связь, новое оружие, новые прицелы, даже новые штаты танковых и механизированных дивизий – все это можно создать, подготовить, собрать. Вот только где найти бойцов для этого изобилия? Где взять радистов, ремонтников, гэсээмщиков, даже грамотных артиллеристов – всех тех, о ком толковал действительно умный и знающий Новиков, если основная часть бойцов в Красной Армии – крестьяне? Если даже шоферов на автомобили в армии найти удается с трудом, и пушки на конной тяге – не от бедной жизни, а от того, что конюхов в любом полку найти можно, а вот шоферов – поищешь.
Немцам, англичанам, американцам хорошо. У них давно и сильно развитая промышленность, культура, хоть и капиталистическая, а все же… А здесь, на одной шестой земного шара, только вчера соху убрали. Да и то не везде.
Так что другой путь, предложенный Новиковым и продемонстрированный им же на Кагановиче, – горькая, но осознанная необходимость. Пусть даже этот путь идет вразрез с трудами классиков марксизма и великого Ленина.
Сталин поморщился. «Марксизм – не догма, а руководство к действию!» – так сказал он сам, но вот теперь… Какая-то эсеровщина получается.
– Коба, я вот все думаю… – откуда-то, словно из-под земли, возник Берия. – Я вот думаю: эсеровщиной это все отдает, нет?
Иосиф Виссарионович слегка удивился. Нет, не тому, что Лаврентий подумал о том же самом, а тому, что он выразил свои сомнения его же словами. Огладил усы, чиркнул спичкой, раскурил трубку.
– Я думаю – нет, не эсеровщина. Я так думаю: эсеровщина – это бессмысленный террор. Это когда неважно, сколько людей пострадает и к каким последствиям приведет. Вот что такое эсеровщина, Лаврентий. А то, что предлагает твой сотрудник, – Сталин намеренно слегка поддел Берию, прекрасно знавшего, что Осинфбюро подчиняется ему лишь номинально, – это совсем не эсеровщина. Это совсем другое. Я так думаю. И вспомни, Лаврентий, куда тянулись все ниточки от смертей Кирова и Куйбышева. – Вождь пыхнул трубкой, выпустив клуб ароматного дыма. – Очень верно заметил товарищ Новиков: дозированное, тщательно рассчитанное удаление ключевых личностей – метод политической борьбы. Возможно, даже классовой борьбы.
Тут Вождь замолчал, потому что прямо перед ним с шумом и треском выскочили из кустов Тимур и Серго. Молнией проскочили они через аллею и исчезли в зарослях. Через мгновение за ними выскочил потный и красный Василий. Он тоже намеревался проскочить через аллею и догнать обидчиков, но увидев отца, внезапно присмирел и остановился. Сталин поманил его к себе:
– Вася. Сейчас к нам приедет в гости один человек, – произнес Иосиф Виссарионович, не глядя на сына. – На твоем месте я бы постарался познакомиться с ним поближе. Если бы был на твоем месте… Пойдем, Лаврентий.
Василий замер, переваривая услышанное, а Сталин и Берия тем временем ушли в дом. Сыну Вождя нечасто доводилось получать от отца такие конкретные приказы. Говоря по правде, парень редко видел своего великого родителя, даже слишком редко. И потому после минутного раздумья Василий отправился к Власику, узнать его мнение о странном госте.

Новиков чувствовал себя не в своей тарелке. Одно дело общаться с сильными мира сего по службе, так сказать по делу, и совсем другое – общение в неформальной обстановке. В голове вихрем роились рассказы о том, как Сталин подпаивал и даже специально спаивал своих гостей, как хитро вел застольные разговоры.
– Кир, приехали, – сообщил Петр, сидевший, по обыкновению, за рулем. – Доставай спецпропуск.
Кирилл протянул в окно крепышу с кубарями сержанта госбезопасности пропуск на дачу Сталина. Тот принял плотный листок картона, не спуская глаз с Новикова, и протянул документ куда-то назад. Там, в полутьме караульной будки, кто-то невидимый изучил пропуск и вернул его охраннику, а тот в свою очередь – Кириллу. Улыбнулся одними губами:
– Все в порядке. Выйдите из автомобиля, пожалуйста.
У них забрали оружие, после чего Новикова и Вольского быстро, но качественно обыскали. Хотя «качественно» – это только по меркам тридцатых годов двадцатого столетия.
Затем также быстро и грамотно досмотрели машину, после чего все тот же сержант сказал:
– Попрошу освободить шоферское место.
Петр без звука перебрался на заднее сиденье, а другой крепыш с петлицами младшего лейтенанта госбезопасности уселся за руль. Л-1 тихо фыркнул двигателем и неспешно покатил по тенистой еловой аллее. Кирилл с любопытством обозревал знаменитую Ближнюю дачу, о которой в его время ходило столько легенд. Но ничего особенного он не увидел, доводилось ему видывать особняки куда богаче, да и попросторнее. Разве что само здание было на удивление органично вписано в пейзаж и окружающий его парк. «Сейчас так не умеют, – ехидно подумал Новиков. – Культура не та». И тут же беззвучно засмеялся сам над собой: как раз сейчас это умели, а вот в будущем… Впрочем, если он постарается – это будущее вообще не наступит. Только нужно очень стараться.
Автомобиль тем временем остановился на площадке рядом с другими машинами. Тут были и роскошные «паккарды», и похожие на «Ленинград» бьюики, и фордики, и даже бог весть как попавший сюда потрепанный «фиат». Кирилл не успел задуматься о тех неведомых путях, которыми детище солнечной Италии попало на территорию Союза Советских Республик, когда младший лейтенант нажал на тормоз и произнес безо всякой интонации:
– Приехали, товарищи командиры. Вам туда, – и он показал Кириллу рукой на неширокую дорожку, засыпанную мелко крошенным кирпичом. По бокам дорожка была отбортована таким же кирпичом, только целым, и Новиков приятно удивился, рассмотрев, как аккуратно выложены красными брусками водоотводные канавы вдоль дорожки. «Красиво, – оценил он. – И чего же потом такое забыли?»
Должно быть, Петру такое было не в диковинку, потому что он, не обращая внимания на «дорожное покрытие», бодро зашагал куда-то вместе с младшим лейтенантом, а Кирилл пошёл по дорожке.

Сказать по правде, Василий Сталин Власика не любил. Потому что не за что было его любить, в отличие от его предшественника Паукера. Дядя Карл был веселый, неистощимый на всякие забавные выдумки, проделки и розыгрыши. Даже Деда Мороза на елке играл. Его было за что любить. А вот Власика, которого Паукер дразнил «пупком» – не за что. Строгого белорусского крестьянина, ругавшего за любые, даже самые мелкие провинности, Василий не то чтобы боялся – он вообще никого, кроме отца, не боялся! – но не любил. Однако уважал. За твердость характера, за физическую силу, за умение настоять на своем, за умение стрелять без промаха, за удивительную практичность и крестьянскую сметку. А еще – за умение мгновенно и почти всегда безошибочно разбираться в людях. Потому-то узнавать об удивительном госте сын Вождя отправился именно к нему: если Николай Сидорович хоть что-то про этого человека расскажет, значит – так оно и есть.
Власик отыскался возле кухни, где он за что-то «песочил» двух поваров-армян, одновременно плотоядно посматривая на крутые бока и высокую грудь крутившейся рядом молодой чернявой подавальщицы. Увидев сына Хозяина, он тут же оставил свои дела и, точно огромный преданный пес, шагнул Василию навстречу:
– Да, Василий?
Паренек проводил глазами соблазнительную фигурку брюнеточки-официантки, но тут же настроился на серьезный лад и пристально посмотрел в лицо своему собеседнику:
– Николай Сидорович, а что за человек такой сегодня приехать должен? – И, увидев, как непроизвольно дернулся взгляд Власика, поспешил пояснить: – Мне отец о нем сказал. И еще сказал, чтобы я с ним поближе познакомился.
Николай Сидорович задумался. Как объяснить пятнадцатилетнему парню причину слов его всесильного отца, ничего толком не объясняя? Напрямую не скажешь: подписка такая, что в случае чего, пощады никому не будет. А как не сказать, когда Сам просветил сына, хотя, по своему обыкновению, и намеком.
– Это да… – произнес после некоторого раздумья Власик. – Это такой, брат, человек, что…
Тут он снова было смешался, но взял себя в руки и, с видом бросающегося вниз головой в ледяную воду, выдал, словно припечатал:
– Такой уж это человек, Василий, что вот ищи-ищи, а другого такого не сыщешь. Тут тебе и стрелок, и с ножом, и без, и химию-физику какую преподаст, да так, что твоим учителям в школе и не снилось! Вот!
Сказав все это, он хлопнул парня по плечу, улыбнулся, подмигнул и устремился куда-то по своим делам, мгновенно исчезнув из виду, оставив Василия в глубоком недоумении: что же за гостя сегодня пригласил отец?
Василий задумчиво побрел к главному входу, даже не заметив пару сосновых шишек, которые бросили в него Тимур и Серго. Впрочем, сейчас Василий не заметил бы и более крупных метательных снарядов. Он погрузился в свои размышления столь глубоко, что чуть не налетел на незнакомого человека с петлицами капитана госбезопасности. Столкновение казалось неминуемым, но в последний момент капитан как-то легко «оттек» назад – ровно настолько, сколько нужно было, чтобы юноша прошел мимо.
– А вот и мой Васька Красный, – раздался негромкий, чуть глуховатый голос отца. – Ты что это не смотришь, куда идешь? Смотреть надо, а то не будешь смотреть – зайдешь куда совсем и не надо!
Василий покраснел густо и быстро, полностью оправдывая свое прозвище, и рванулся было прочь, но в последний момент его что-то удержало. Незнакомец, с которым он едва-едва не столкнулся. Совершенно новое лицо, ранее никогда не виденное. Уж не об этом ли человеке говорили и Власик, и отец?
– Это – вы? – спросил он у незнакомца.
– Я – это я, – ответил тот, чуть усмехнувшись уголками губ, причем остальное лицо его оставалось абсолютно бесстрастно и неподвижно.
Особенно впечатлили Василия глаза странного человека. Ему не раз доводилось видеть холодный, точно подернутый ледяной кромкой взгляд отца, но эти глаза словно бы светились морозным светом. Пораженный юноша невольно сделал шаг назад и отвел взгляд. Но тут он вспомнил, что ему говорил Власик, и любопытство взяло над ним верх.
– Мне Николай Сидорович сказал, что вы ножом здорово деретесь, – начал Василий. – Меня вот тоже ребята из охраны учат.
Тут он осекся, ощутив на себе строгий недовольный взгляд отца, но незнакомец вдруг шагнул к нему:
– Да? Очень любопытно, молодой человек, очень. Покажете? Ну, хотя бы пару базовых связок или… – тут он замолк, видимо подбирая слова.
А Василий уже мчался к дому и, почти сразу же, обратно. Когда он вернулся, в его руках был длинный кавказский кинжал в серебряных, покрытых черненым узором ножнах и с такой же рукоятью. Этот был подарок отца, который, в свою очередь, получил его от кубачинских мастеров к пятнадцатой годовщине Великого Октября и потому в традиционные узоры вплетались цифры «1917», буквы «СССР» и силуэт «Авроры».
Новиков внимательно смотрел, как подросток пытается показать ему что-то отдаленно напоминающее армейский ножевой бой, постоянно сбиваясь при этом на спортивное фехтование. А через пару минут – не выдержал.
Кирилл подошел к пареньку поближе и, аккуратно перехватив кисть с зажатым кинжалом, чуть-чуть довернул, приводя в нужное положение:
– Вот так. А иначе клинок может пойти вскользь, по ребрам… – Тут он заметил, что лезвие слегка болтается, – Э-э, нет, так не пойдет! Таким ножом работать нельзя: крепление у рукояти плохое.
Василий растерянно оглядел кинжал. Да как же так?! Отличный кинжал, и клинок старинный. Отец говорил, что эти кинжалы по всему Кавказу славились.
– Где же плохое? А, товарищ… – тут он запнулся, сообразив, что до сих пор не знает, как зовут гостя.
– Зови просто «Кирилл», без чинов. Вот смотри, – и Новиков показал ему на рукоять. – Видишь, под одну из заклепок ноготь подсунуть можно. А крепится эта рукоятка всего-то на двух заклепках. Если одна слабая, то вторая уже не может клинок удержать. Правда, это недостаток почти всего холодного оружия кавказского региона.
Он подумал и добавил:
– Да и вообще: кинжал этот красивый, конечно, но для боя совсем не годится.
– А зато клинок хороший, – вскинулся Василий. – Мне отец говорил – старинный! И вообще.
– Да, клинок неплохой, – Новиков аккуратно вынул кинжал из руки юноши и поднес к глазам, изучая разводы дамасской стали. – Тысячи две слоев, я думаю.
– Три, – негромко произнес Сталин, внимательно следивший за разворачивавшейся перед ним картиной. – Три тысячи, товарищ Новиков, три.
– Это очень хорошо, товарищ Сталин, – произнес Новиков, – но у дамасской стали есть, кроме всем известных плюсов, один серьезный минус. Воды она боится. Клинок нужно постоянно маслом смазывать или салом натирать. Иначе коррозия пойдет, а из-за слоистой структуры она будет развиваться неравномерно. Кроме того, во внутренних слоях могут оказаться посторонние включения, и если клинок скорродирует как раз по такому включению – переломится на раз. Мяу сказать не успеешь.
По лицу Сталина пробежала легкая досада, но он тут же взял себя в руки:
– Я обязательно это учту, когда буду дарить сыну другой клинок, – спокойно сказал Вождь. – Спасибо вам, товарищ Новиков, за хороший совет. Очень метко сказал о таких советах знаменитый узбекский поэт Омар Хайям: «Яд, мудрецом предложенный, прими. Брать от глупца не стоит и бальзама». Очень верно сказано. И русский народ говорит верно: «Век живи – век учись!»
Он с шутливым сокрушением покачал головой:
– А вот когда вы в следующий раз придете к нам в гости, товарищ Новиков, я вас попрошу показать моему Васе ваш собственный нож.
– Я и сейчас могу, – сказал Новиков спокойно. – Если, конечно, у меня есть еще пара свободных минут.
При этих словах в его руке словно бы из ниоткуда возник нож – типичный «Ка-Бар», и запорхал в пальцах. Власик, увидев этот из воздуха взявшийся клинок – черный, матовый, хищный, даже на взгляд! – чуть не подавился и схватился за сердце. Лишь через две минуты он сумел выдавить из себя каркающе:
– Как?.. Как?.. Как?..
В этот момент он был так похож на встрепанную ворону, что Берия и Молотов не сумели сдержать улыбки, а Ворошилов просто расхохотался. Не удержался и Сам. Сталин смеялся негромко, словно стесняясь своего смеха, но веселые искорки в глазах явственно свидетельствовали: Вождь откровенно веселится.
– Как же это так вышло, товарищ Власик? Товарища Новикова ваши подчиненные досматривали-досматривали, а нож просмотрели?
Николай Сидорович, явно не ожидавший такой «подлости» от Новикова, наконец пришел в себя и с укоризной спросил Кирилла:
– Зачем же вы так, товарищ Новиков? Ну зачем?
Тот пожал плечами:
– Да вот, видите ли, товарищ Власик, я за столько лет с оружием, можно сказать, сроднился. Я без него себя точно голый чувствую. Ну не мог же я в гости голым пойти?
Чем вызвал новый приступ веселья.
– Вот видишь, Василий, ручка – из специального каучука, и в руках она не скользит. А прочность хвата – определяющая для точности наносимого удара.
Младший Сталин кивнул, крепче ухватил нож и тут же нарвался на новое замечание:
– А вот так сильно давить не надо. Знаешь, один умный человек сказал как-то: «Шпага – это птица. Будешь держать ее слишком крепко – задушишь, слишком слабо – она улетит». Специфика ножевого боя в том, что нужно быстро нанести резаную рану противнику и не нарваться на контратаку. Примерно вот так. – Двигаясь словно в замедленной съемке, Кирилл показал несколько базовых связок и, остановившись, внимательно посмотрел, как пацаны усердно машут руками в попытке повторить движения Новикова.
После двадцатиминутной тренировки Кирилл решительно поднял руку:
– Так, на первый раз достаточно, а не то завтра с постелей не встанете. Мышцы ныть будут. – И увидев огорченные физиономии ребят, усмехнулся: – Переходим к культурной программе. А ну, брат Василий, показывай: где у вас тут гитары водятся. Бойцы, вперед!

Светланы откровенно скучали. Оба кукленка-голыша уже были выкупаны, одеты, накормлены «кашей» из песочницы, снова раздеты и уложены спать. Большая французская кукла с фарфоровой головой и настоящими волосами, которую подарил дядя Паша, уже восемь раз причесана, семь раз переменяла платье и шесть раз – туфли. Щенок Кутька вырвался и убежал к охранникам, которые фальшивыми голосами утверждали, что не видели своего любимца, а серый котенок Мурзик, насмотревшись на страдания Кутьки, залез на высокую березу и отказывался слезать, даже когда ему предложили кусок колбасы. Было ужасно скучно и даже хотелось подраться, но девочки точно знали, что вот уж в этом случае им перепадет по первое число. И, может быть, даже березовой каши. А потому, когда совсем рядом раздался рокот гитарных струн, девочки подхватились и опрометью бросились туда, откуда раздалась музыка.
– Давным-давно на белом свете жили не только глупые короли, – распевно, но как-то очень задушевно говорил незнакомый командир с тремя шпалами в петлице, – прекрасные принцессы и страшные лесные разбойники, но и веселые трубадуры. Трубадуры бродили по дорогам, пели песни, и народ их очень любил.
Новиков поудобнее перехватил гитару и запел песенку с грампластинки, которую в детстве умудрился выучить наизусть:

Ничего на свете лучше не-е-ету,
Чем бродить друзьям по белу све-е-ету!
Тем, кто дружен, не страшны тревоги
Нам любые дороги дороги!
Нам любые дороги доро-о-оги!

Внезапно он заметил две любопытные детские мордашки, осторожно выглянувшие из-за угла. Он прервал припев и махнул им рукой:
– Красавицы, давайте к нам! – И уже ребятам: – А ну, бойцы, потеснись!
Светланы осторожно подошли и уселись на край скамейки, на которой уже разместились Василий, Серго и Тимур. Кирилл старался, как мог. Не умея играть на гитаре как один из авторов «Бременских музыкантов», он выжимал максимум из своего голоса, старательно подражая Олегу Анофриеву. И заразил весельем мультяшной истории не только ребят. Полина Жемчужина подошла, послушала, села к стоявшему в зале роялю и подхватила мелодию, а Нино Берия вдруг присоединилась к песне своим сильным и чистым голосом. Даже Власик, обычно невозмутимый и сосредоточенный точно изваяние языческого божка, внезапно пошептался о чем-то с младшим лейтенантом госбезопасности, и тот приволок гармошку. Николай Сидорович взял гармонь, пробежал пальцами по клавишам.

Только взял боец трехрядку,
Сразу видно – гармонист!
Для начала, для порядку,
Кинул пальцы сверху вниз,

– выдал, улыбаясь, Новиков, прервав на мгновение историю бродячих артистов. Власик хмыкнул, чуть улыбнулся:
– Ты, дорогой товарищ Новиков, давай не рассусоливай, а продолжай. Видишь, публика нервничает!
Ах, как же ошибся товарищ Власик, как ошибся! Тимур, Серго и в первую очередь Василий так и покатились со смеху, когда услышали:

Когда идем – дрожит кругом земля!
Всегда мы подле, подле короля!
Ох, рано
Встает охрана!
Если близко воробей
Мы готовим пушку!

Слова про муху подхватили уже все хором, подталкивая друг дружку и исподтишка косясь на обиженное лицо Николая Сидоровича. И громче всех пел и смеялся Сам. А уж когда дело дошло до разбойников, то Иосиф Виссарионович вдруг сунул под усы четыре пальца и…
От молодецкого посвиста задребезжали рюмки и бокалы в горке, и даже люстра, кажется, пару раз качнулась. А Сталин сорвал с ковра кабардинский кинжал и, стряхнув с него ножны, пошел каким-то странным танцем, выкрикивая:

Разбойники, разбойники!
Пиф-паф! И вы покойники,
Покойники! Покойники!

Новиков смотрел и не верил своим глазам. Он привык воспринимать Сталина как уравновешенного, рассудительного хладнокровного человека, хотя и не чуждого юмору, но постоянно спокойного. И разговор за столом, под легкое вино и замечательно вкусные блюда русской кухни, лишь утверждал Кирилла в этом мнении. А вот теперь он увидел, как Вождь умеет отдыхать и веселиться.
Когда смолк последний аккорд ещё не написанной сказки, все присутствующие разразились громкими аплодисментами, словно присутствовали на премьере в Большом театре.
Кирилл с улыбкой поклонился и уже хотел отставить гитару в сторону, когда Сталин, слегка улыбнувшись в усы, произнёс:
– А может, вы споёте что-нибудь ещё? Из того, что я ещё не слышал?
– Конечно, товарищ Сталин, – Кирилл кивнул и, мгновенно перебрав по памяти свой репертуар, мягко тронул гитарные струны.

С чего начинается Родина?
С картинки в твоём букваре,
С хороших и верных товарищей,
Живущих в соседнем дворе.
А может, она начинается
С той песни, что пела нам мать,
С того, что в любых испытаниях
У нас никому не отнять.

Мальчишки сидели, приоткрыв рты. Им казалось, что этот, еще вчера совершенно незнакомый капитан госбезопасности просто читает их мысли и негромким проникновенным голосом рассказывает им об их мечтах, чаяниях и надеждах.

С чего начинается Родина?
С заветной скамьи у ворот,
С той самой берёзки, что во поле,
Под ветром склоняясь, растёт.
А может, она начинается
С весенней запевки скворца
И с этой дороги просёлочной,
Которой не видно конца.

Неожиданно для себя Василий вдруг тихонько подхватил:

С чего начинается Родина?

и легко подстроился под продолжение. Вместе с ним запели и Тимур с младшим Берия:

С окошек, горящих вдали,
Со старой отцовской будёновки,
Что где-то в шкафу мы нашли.

При этих словах Тимур взглянул на приемного отца, Серго сжал кулаки, а Василий внезапно поднялся, подошел к отцу и прижался к его плечу.

А может, она начинается
Со стука вагонных колёс
И с клятвы, которую в юности
Ты ей в своем сердце принёс.
С чего начинается Родина?..

Этой песне не аплодировали. Когда отзвучала гитара, все продолжали сидеть тихо-тихо, словно ожидая, что умолкшие струны вот-вот зазвучат снова. Казалось, что каждый боится даже пошевелиться или вздохнуть, чтобы не разрушить магию этой простой, но такой серьезной и сильной песни…
Сталин бросил быстрый, короткий взгляд на Ворошилова, тот все понял и слегка тронул за плечо жену. Екатерина Давидовна встала, взяла со стола поднос, поставила на него хрустальную рюмку с водкой и положила рядом черную горбушку, круто посыпанную крупной солью. Чуть покачивая бедрами, она подошла к Кириллу и с поклоном протянула ему нехитрое угощение. Новиков растерялся. Слышал он когда-то о традициях русских деревень, когда подносящей водку женщине полагалось положить на поднос «отдарок», но что он может дать? У него ведь и нет ничего.
– Это от всех нас, – тихонько, на грани слышимости, произнес Сталин. – Прими, товарищ Новиков.
Он помолчал, подергал себя за ус.
– Если бы только эту песню принес с собой, – продолжил Вождь так же тихо, – и тогда был бы тебе низкий поклон от всех нас, от всей нашей Советской страны. Гаихарэ. Каи каци хар.

9

По мощам – и елей.
Народная поговорка 

«Уже свыше десяти лет тому назад оппозиция заявляла в своей платформе: “Со времени смерти Ленина создан целый ряд новых теорий, смысл которых единственно в том, что они должны теоретически оправдать сползание сталинской группы с пути международной пролетарской революции”. Совсем на днях американский социалист Листон Оак, принимавший близкое участие в испанской революции, писал: “На деле сталинцы теперь самые крайние ревизионисты Маркса и Ленина, – Бернштейн не смел и на половину идти так далеко, как Сталин в ревизии Маркса”… Сталинская же бюрократия не только не имеет ничего общего с марксизмом, но и вообще чужда какой бы то ни было доктрины или системы. Алча абсолютной неконтролируемой власти, она готова идти на любые преступления и извращения ленинского учения. “Идеология” сталинской системы проникнута насквозь полицейским субъективизмом, ее практика – эмпиризмом голого насилия. Один факт восстановления Московского патриархата и попытки заигрывать с церковью уже говорят о многом. По самому существу своих интересов каста узурпаторов враждебна теории: ни себе, ни другим она не может отдавать отчета в своей социальной роли. И вот теперь, тщась найти поддержку у самого антисоциального слоя – у церковников, – Сталин лишний раз показывает всему пролетариату, что ревизует Маркса и Ленина не пером теоретиков, а сапогами ГПУ…»

Из работы Л. Д. Троцкого «Сталинизм и большевизм», 
опубликованной в «Бюллетене оппозиции (большевиков-ленинцев)» 
28 августа 1936 г. 

Когда далеко за полночь гости разъехались, счастливые и довольные, на даче остались лишь самые верные: Берия, Ворошилов и Молотов. Сталин прошелся перед ними, сидящими на потертом кожаном диване, и произнёс:
– Товарищи, вы знаете, что капитан государственной безопасности Новиков – крупный учёный, уже принесший огромную пользу нашей стране. Его изобретения – прибор ночного видения, миниатюрная полевая радиостанция и детектор лжи – уже используются и помогают нам строить Советскую Республику. Но вы, вероятно, не знаете, что у него есть ряд других талантов.
Кроме того, что товарищ Новиков легко входит в любой коллектив и находит общий язык с любыми возрастными и социальными группами… – Он снова прошелся по комнате и вперился во всех троих острым, колючим взглядом. – Он обладает навыками скрытного проникновения на защищённые объекты, а также ликвидации. И возникает вопрос: где и как для Союза ССР, для советского народа, советской партии будет лучше использовать именно эти выдающиеся таланты товарища Новикова?

Норвегия, Сторсанд 

Пронзительный ветер со стороны моря дул резкими порывами, хлеща по улочкам норвежской деревушки Сторсанд мелкими ледяными брызгами. Редкие прохожие невольно поднимали воротники и, придерживая шляпы, торопились скорее свернуть за спасительный угол, чтобы хоть как-то укрыться от неласковых приветов Северного моря. Не был исключением и высокий человек, кутающийся в непродуваемый кожаный плащ. Он быстро шагал по главной улице, держа направление на кирху, однако, не доходя до нее какой-то сотни шагов, неожиданно свернул к деревенскому трактиру. Войдя в пустой зал, он спросил себе горячего ромового пунша, затем уселся за грубый, почерневший от времени стол и предался размышлениям.
Объект находится под постоянным надзором полиции, фактически – на положении интернированного. Насильно выселенный из Осло, он сидит в этой дыре под неусыпном оком аж тринадцати полицейских! К тому же собранных с бору по сосенке из сельских жандармов окрестных деревушек, разве чуть больших, чем эта богом забытая дыра, в которой едва-едва пятьдесят дворов, кирха, одна лавчонка и единственный трактир. Нет, разумеется, эта чертова дюжина блюстителей закона, навербованных из бывших рыбаков или списанных матросов, была для него препятствием совершенно несерьезным, но, перефразируя известное выражение средневекового монаха, Кирилл полагал, что не следует множить трупы без необходимости. А подобраться к маленькой гостинице «Сандби», не вступая в конфликт с полицией, было практически невозможно. «А вот и они – легки на помине, – подумал Новиков, глядя на двух краснорожих троккери, входящих в трактир. – Вспомни черта – вот и он…» Здоровенные бугаи с обветренными лицами и пудовыми кулачищами заказали себе по рюмке акевитта и по большой чашке кофе, чем привели Кирилла в состояние веселого недоумения: водка с кофе? Ну, до такого только отмороженные викинги могут додуматься!
– Hei, fyren! Gjør det noe? – и с этими словами один из жандармов опустил на стол свою чашку с кофе.
Он уставился на Новикова, ожидая ответа, но тот улыбнулся и виновато развел руками:
– Jeg beklager, jeg snakker ikke norske…
– Нvor er du fra? – поинтересовался второй полицейский, подойдя поближе.
Новиков наморщил лоб, словно бы пытаясь понять смысл вопроса, а затем улыбнулся еще шире:
– Американец я, ребята… – выдал он с хорошо поставленным акцентом южных штатов. – Джонни-мятежник, если уж вам так интересно.
Полицейские переглянулись, и один из них поинтересовался на неплохом английском:
– А сюда каким ветром занесло? Наверное, коммунист?
– Чего?! – Кирилл подскочил на месте в картинном негодовании. – Чего?! Может, ты еще скажешь, что я, первый помощник «Одинокой звезды» – большевик?!! Дерьмо бычачье, парни, да если б вы не были копами, ох, и посчитал бы я вам ребра вместе с зубами! Сверху вниз и справа налево!
– Первый помощник? – недоверчиво ухмыльнулся жандарм постарше с капральскими нашивками на рукаве. – А не слишком ли ты молод для «старика»?
– Первый помощник? – протянул второй и почесал нос. – А чего это ты, oldman, забыл в добрых тридцати километрах от моря?
– Километры, дерьмометры… – Новиков сплюнул. – Ни черта я в этих ваших курвометрах не понимаю, а то, что до Большой соленой воды – двадцать миль, так это да… Только до моей красавицы – «Одинокой звезды» – еще дальше, да…
Он отхлебнул пунш и, словно бы в расстройстве, махнул рукой:
– До нее – цельных полтора месяца, парни. Придет в Осло только через полтора месяца, так-то вот.
Тут жандарм-капрал вдруг задумался, а потом спросил:
– Слушай-ка, fyr, а это не тебе в Осло переломали ребра в «Kutten huset»? Что-то я про это слыхал.
Лицо Кирилла отобразило крайнюю степень раздражения:
– А посмотрел бы я на тебя, фараон, как бы тебе удалось унести потроха целыми, если ты один, а против тебя – целая дюжина этих вонючих бриттов!
– Верно-верно, – ухмыльнулся капрал. – Только я слыхал, что американский моряк был настолько пьян, что в участке все удивлялся: как это его смогли так избить трое англичан. А сам при этом исхитрился только голов разбить целых восемь штук!
Он протянул руку и обменялся с Новиковым крепким рукопожатием. Потом взмахом подозвал трактирщика:
– Akvett på tre og være rask! – после чего повернулся к Кириллу: – Давай-ка выпьем с тобой, fyr. Арне Вермандсон уважает человека, который сбил спесь с этих «морских королей»! Да и столичным лежебокам ты тоже правильно дал! Ты не смотри на эти мундиры: нам тоже довелось походить под разными звездами…
Новиков пил с жандармами и аккуратно подводил разговор к объекту. Откровенно говоря, он несколько лукавил, когда мысленно ругал пришедших полицейских: именно ради этой встречи он и приехал сегодня в Сторсанд. Да и в трактир зашел за пару минут до смены караула не случайно.

СССР, Москва 

После встречи на даче прошло всего две недели, когда Кирилла вызвали в Кремль к Самому. Сталин встретил «попаданца» радушно, предложил чаю, поинтересовался, как идут дела в Осинфбюро, особенно – в его технических отделах. Выслушав ответ, что все нормально и часть образцов уже внедряется в серийное производство, Иосиф Виссарионович спросил Новикова, может ли майор государственной безопасности Вольский быть рекомендован к самостоятельной работе. А потом…
– Товарищ Новиков, есть мнение, что международный шпион и предатель Троцкий не должен жить. Больше не должен жить этот иуда.
Сталин бесшумно прошелся по кабинету, затем резко повернулся и вперился взором прямо в глаза Кириллу. Тот невольно поежился: от Вождя исходила какая-то могучая, давящая все на своем пути волна силы, и хотя Новиков точно знал, что может в любой момент сактировать этого уже очень немолодого горца, даже особо не напрягаясь, но по спине все-таки пробежал предательский холодок.
Должно быть, Сталин заметил состояние Кирилла, потому что чуть заметно усмехнулся в усы и принялся набивать трубку. Не торопясь закурил, снова метнул в Новикова пронзительный взгляд и продолжал:
– Однако многие товарищи полагают, что казнь предателя должна быть показательной. Так вот: есть мнение, что эти товарищи ошибаются. Очень ошибаются эти товарищи. Как бы нам ни хотелось показательной казни, у вражеского окружения не должно быть никаких оснований обвинить Советский Союз и Коммунистическую партию в том, что предатель Троцкий был нами уничтожен на чужой территории, в чужом государстве. Во враждебном окружении находится Советское государство, и потому мы не можем позволить себе свести на нет усилия наших советских дипломатов, наших полпредов, которые показали всему миру, что с Союзом ССР можно вести дела. Вести дела, а не воевать. Я думаю, это понятно, товарищ Новиков?
Кирилл механически кивнул и спросил:
– Когда мне выезжать в Мексику, товарищ Сталин? Сколько у меня времени на подготовку?
Сталин удивленно посмотрел на своего собеседника:
– Если, товарищ Новиков, вам так хочется поехать в Мексику, то, конечно, можно организовать такую поездку. Но есть мнение, что сначала вам надо съездить в Норвегию и решить вопрос с судьбой предателя Троцкого.
К изумлению Новикова, его непосредственный начальник Артузов практически ничем не снабдил отправляющегося на задание ликвидатора. Нет, Кирилл, разумеется, получил надежные документы, дававшие ему дипломатическую неприкосновенность, еще одни – утверждавшие, что он – поляк, прибывший в Норвегию по коммерческой надобности, ему была выдана значительная сумма в английских фунтах и норвежских кронах и… И на этом вся подготовка закончилась! Практически полностью!
– …В Осло вам надо выйти на связь, отправив письмо вот по этому адресу. Так мы узнаем, что вы успешно добрались и приступили к выполнению задания, – Артур Христианович показал Кириллу небольшую карточку с типографской надписью. – Так же свяжитесь с ними для организации отхода. Укажите ваши данные, на которые сможете получить письмо до востребования, с инструкциями. Письмо придет из Швеции.
– Минуточку, Артур Христианович! А как насчет обеспечения наружного наблюдения за объектом? Маршруты следования, схемы периметров охраны, отвлекающие маневры, наконец?
– Но, Кирилл Владимирович, вам же выданы расходные средства… – Артузов казался озадаченным. – Вот и используйте их для организации всех необходимых мероприятий.

Норвегия, Сторсанд 

Две недели назад Новиков, уже восемь дней ошивавшийся в столице Норвегии и ее окрестностях, отправил в страну счастливой охоты американского моряка Джозайю Финна, став обладателем его документов, имени и биографии. Внешне Кирилл был даже чем-то похож на незадачливого маремана-задиру, который сперва два часа приставал к Новикову с рассказом о своей печальной судьбе, потом еще два часа – с предложением вместе выпить и «поставить на уши этот долбаный Осло», а потом целых пять минут на улице пытался ударить Кирилла по голове недопитой бутылкой «Джека Дэниэлса». Но – увы! – это было выше его скромных сил. Через пять минут они наконец вышли к облюбованному Новиковым месту возле портовых пакгаузов…
Труп с лицом, размозженным ударом кирпича, без документов и без одежды, был аккуратно спущен в темную воду, и на этом история Джозайи Финна из Луизианы окончилась печально и навсегда. Впрочем, это был конец истории подлинного Джозайи, а вот фальшивый сейчас сидел в стареньком трактире и попивал водку с норвежскими полицейскими.

СССР, Москва 

– Товарищ Сталин, я полагаю, что конец объекта должен носить показательный характер. Не в смысле причастности Структуры, а в смысле – «собаке – собачья смерть».
Сталин подумал, постучал трубкой о край пресс-папье из дешевого мрамора и ответил:
– Я думаю, что вы правильно полагаете. Это очень правильное решение, товарищ Новиков. Но я, от имени Центрального Комитета нашей с вами партии, должен напомнить вам, что это событие никак не должно быть связано ни с Советским государством, ни с партией большевиков.

Норвегия, Сторсанд 

– Слушай, парень, а как тебя занесло в нашу богом забытую дыру?
Новиков хмыкнул, затем с видимой грустью продемонстрировал жандармам свой бумажник, в котором лежали три пятифунтовых банкнота, сотня крон и двадцатка Североамериканских Соединенных Штатов:
– Это – все, что у меня осталось, чтобы дожить до прихода моей «Одинокой звезды». А Осло – дорогой город… Эдак я скоро и свой талисман в дело пустить буду должен, – он вытащил и показал собутыльникам золотой «игль». – А тут – дешево, тихо и спокойно.
– Вот что я тебе скажу, venn kamerat! Не самое лучшее место ты выбрал, чтобы встать на якорь! – Капрал, чье дружелюбие было изрядно подогрето еще тремя порциями акветта и одной порцией пунша, хлопнул Кирилла по плечу. – Думаешь, Матс зря тебе про коммунистов помянул?
– А что, у вас их здесь много? – спросил Новиков, старательно имитируя речь изрядно подвыпившего человека. – У вас тут что, зоопарк для коммунистов?
Жандармы радостно заржали.
– Почти угадал, Финн, старина! Почти! – Матс Снорсон доверительно придвинулся к Кириллу. – Ты про Троцкого слыхал?
– Это который русского царя убил? – округлил глаза Новиков. – Постой-ка, Матс, но он же вроде как помер?
– Нет, это не тот помер, – просветил своего «американского» друга образованный капрал Вермандсон. – Это у них Ленин помер, а Троцкий – живехонек.
– Здесь он у нас сидит, – заговорщицки подмигнул Снорсон. – В гостинице «Сандби».
Тут он прервался, чтобы одним длинным глотком допить пунш, и Новиков призывно замахал рукой трактирщику: неси, мол, еще – присовокупив для пущей убедительности бумажку в десять крон. Жандармы, восхищенные щедростью своего нового друга, быстро о чем-то пошептались, после чего Арне Вермандсон привстал и навис над столом и Кириллом:
– Джозайя, старина, а хочешь на него посмотреть?
– На кого? – Новиков пьяно качнулся. – Я б лучше на нее посмотрел.
– На кого «на нее»? – растерялся капрал.
Кирилл махнул рукой:
– А все равно, лишь бы молодая и в юбке, а не в штанах. Неплохо бы, чтобы еще и ноги раздвинула.
Матс пьяно захохотал:
– Вот теперь сразу скажешь: Джозайя Финн – настоящий моряк! Что ни случись, а он – о бабах!
Но капрала уже разобрало. Он пересел к Новикову, облапил его за плечи:
– Нет, fyr, ты подумай: когда ты еще такое увидишь, а? Ну вот представь: вернешься ты в свою Америку, и спросят тебя: «Джозайя, а что ты видел в Норвегии?» Ты им скажешь: «Осло видел, Сторсанд видел. Видел хороших норвежских парней Арне Вермандсона и Матса Снорсона. Девок норвежских видел…»
Новиков с удовлетворением отметил, что капрала уже понесло. Но тот распалялся все сильнее и сильнее:
– А тебя тогда опять спросят: «А что ты видел такого, чего нет у нас в Америке? Девки у нас такие же, как и в Норвегии. Или у них – поперек?»
– А я им так скажу: «Ребята. Я видел копов, с которыми честному моряку незазорно выпить!» Вот что я им скажу!
От таких слов оба жандарма прослезились и полезли обниматься, нещадно обдавая Кирилла могучим перегаром. Но когда закончилось бурное изъявление чувств, капрал снова свернул на свое:
– Это ты, конечно, хорошо сказал, venn kamerat, но подумай, как будет здорово, если ты им скажешь: «Я видел большевика Троцкого, который такой страшный, что сами большевики выгнали его из своей большевистской России!» Разве это не здорово?
– Здорово, – пьяно мотнул головой Новиков. – Согласен. Ведите его ко мне – мы с ним выпьем!
Жандармы снова заржали.
– Э-э, брат, это ты загнул, – отсмеявшись, сообщил Матс. – Ему выходить нельзя. Мы его как раз и стережем! – И он гордо расправил плечи. – Но показать тебе его мы можем. Тебе ж все равно устраиваться в «Сандби» – другой-то гостиницы тут нет и никогда не было.
– А-а, ладно! – Новиков хлопнул ладонью по подставленной руке капрала. – Ваша взяла, ребята! Ведите, показывайте! Только прихватим еще бутылочку… генеральным грузом…
Демонстративно покачиваясь и спотыкаясь, Кирилл шагал вместе с жандармами к гостинице «Сандби». В потайном кармане его плаща имелась желатиновая капсула с производным от ЛСД, которое он синтезировал еще в лаборатории Осинфбюро. Теперь оставалось только подобраться к объекту, незаметно скормить ему эту капсулу и чуть-чуть скорректировать направление мыслей жертвы. Все остальное он сделает сам…
В гостиницу его пропустили без звука – еще бы! – ведь он был в компании всеми уважаемых Арне Вермандсона и Матса Снорсона. «Патриархальные нравы, – усмехнулся Кирилл про себя. – Сплошная пастораль! Офицер где-то гуляет, один капрал еле на ногах стоит, второй смотрит на бутылку, словно волк на Красную Шапочку, и все остальное ему уже и не интересно, даже то, что его собственная кобура расстегнулась… Двое жандармов треплются с Матсом, и оружия, кажется, нет ни у одного… Идиллия, мать их!..» Его пригласили выпить со вторым капралом, чьего имени он не запомнил, а потом просто и без затей проводили к Льву Давидовичу. Тот что-то писал, но когда Новиков и Снорсон вошли, поднял голову:
– А-а, тюремщики пожаловали, – произнес он по-английски с акцентом восточных штатов. – А вы что – новенький?
С этими словами Троцкий отхлебнул чай из стакана, стоявшего на столе.
– Нет, сэр. – Кирилл слегка поклонился. – Простите, вы не могли бы дать мне автограф? А то мне ведь никто не поверит, что я видел самого Троцкого.
Беглый политик оживился:
– Американец? Моряк, надо полагать? Автограф? Разумеется. А что написать?
– Американец, – подтвердил Новиков. – Моряк. Вот, если не верите – могу доказать, – и с этими словами он извлек из бумажника блестящий «игль». – Это – обычный талисман американских моряков. Видите, как блестит?
И монета, словно по волшебству, начала вращаться в руке Кирилла, погружая Троцкого в лёгкий транс.
Снорсону было неинтересно разглядывать золотой кругляшок. Куда больше его интересовала судьба принесенной бутылки, а потому он спокойно вышел, оставив Кирилла наедине с Троцким. Тот уже не отводил взгляд от блестящей монетки, точно завороженный, не обращая внимания на негромкий голос собеседника:
– Вам грозит опасность. Вас могут убить. В этой деревне – все убийцы. Берегитесь. Вот что вас может спасти – на стол с тихим стуком лег браунинг, незаметно прихваченный из кобуры второго капрала. – Вам нужно быть очень осторожным. При малейшей угрозе – стрелять первым.
Троцкий молча кивнул, не отрывая взгляда от монеты, мелькавшей в руках странного визитера, и сглотнул. Новиков протянул ему стакан с уже растворившимся порошком.
– Выпейте, это подкрепит ваши силы. Так как насчет автографа, сэр? – спросил он, внезапно спрятав монету в кулак. – Дадите?
Троцкий встряхнул головой, провел по лбу ладонью:
– Да-да, конечно. Вот, пожалуйста, – он схватил листок и черканул на нем несколько строк. – Берите.
– Thanks a lot, – поклонился Кирилл и вышел прочь.
И тут же попал в объятия капрала Вермандсона.
– Ну, что? Видал, Джозайя, какого мы тут тигра прячем?
– Да ну-у… – протянул Новиков. – Тоже мне – тигр. Он вроде всех боится.
– Ну так! – капрал важно кивнул. – Конечно, боится. И ты бы боялся, старина, если бы Сталин назначил за твою голову целую кучу новеньких блестящих крон!
Внезапно Кирилл решил подстраховаться. Он изобразил на лице «возвышенный полет» мыслей, а затем вдруг приник к уху капрала и зашептал:
– Слушай, Арне, дружище, а давай я его… а? Прикинь, тебе ведь нельзя, а мне – мне-то можно. И мы потом получим от Сталина эту самую кучу крон, поделим и… Ты мне только дай кольт, а уж я – я-то не промахнусь!
В голове пьяного Вермандсона некоторое время шла борьба между сребролюбием и чувством долга, но последнее все же победило. Тяжело вздохнув, он помотал головой:
– Нет, venn kamerat, нельзя. Никак нельзя. Мы же его охранять должны… Нам же сам король, – тут капрал пьяно всхлипнул, – доверил. И мы…
Дальше продолжать от избытка чувств он не смог, а потому просто проводил Кирилла в его «номер» – крохотную каморку прислуги, в которой, однако, имелись приличная кровать, тумбочка, графин с водой и чистое белье.
– Спи, старина, – Арне Вермандсон гулко хлопнул Новикова по спине. – Спи и ничего не бойся! Потому что теперь тебя бережем мы.
С этими словами он ухмыльнулся и, выйдя, закрыл дверь на ключ:
– Что будет нужно – стучи! – раздался его пьяный голос, а потом забухали тяжелые шаги.
Судя по их неритмичности, капрал был пьян до полного изумления. Кирилл слышал, как Вермандсон пару раз падал и раз десять собирался упасть, лишь в последний момент успевая схватиться за что-то. Потом все стихло.
Новиков сделал несколько резких наклонов, потом занялся дыхательной гимнастикой, стараясь скорее выгнать хмель из головы. По его прикидкам, у него была еще пара часов до того, как начнется. Он налил себе стакан воды, вытащил купленную в столичной норвежской аптеке таблетку колы, тщательно разжевал ее, запил водой. Повторил все то же самое с таблеткой аспирина. В голове прояснилось окончательно, Кирилл сел на кровать и стал ждать. Мерно бежала секундная стрелка, отсчитывая падающие мгновения, не торопясь шла минутная, и, незаметно глазу, ползла часовая. Десять минут… двадцать…

Дверь захлопнулась, оставив Льва Давидовича в одиночестве. Троцкий огляделся, потом посмотрел на перо, зажатое в руке. Должно быть, он собирался что-то писать, но вот что? И если собирался, то где бумага?..
Он встряхнул головой и попытался восстановить недавние события, но почему-то не смог вспомнить ничего, что происходило с ним после обеда. Да и обед этот был сплошной насмешкой над едой: осточертевший печеный лосось с вареной картошкой, укропом и вечным, опостылевшим хуже горькой редьки, мутным кисло-сладким соусом. Когда-то он любил лососину, но за полгода в Норвегии успел ее возненавидеть. И этот вечный кисло-сладкий соус! До сих пор во рту остался его противный привкус. Он отпил чая, чтобы смыть гадкое послевкусие обеда, но это не помогло. И тут вдруг перед глазами что-то сверкнуло, словно бы осколок зеркала под солнечными лучами. И тут же в ушах отчетливо зазвучал мягкий, убедительный голос: «Вам грозит опасность. Вас могут убить. Вам нужно быть очень осторожным…»
Троцкий резко обернулся, но в комнате никого не оказалось. «Померещилось», – с раздражением подумал он, снова поворачиваясь к столу. И чуть не вскрикнул от неожиданности: прямо перед ним на столе лежал пистолет. Браунинг.
Даже под страхом смерти Лев Давидович не смог бы объяснить, откуда взялось оружие в кабинете, на его рабочем столе. Чувствуя, как по спине пробежал холодный липкий ручеек пота, он осторожно взял пистолет двумя пальцами, поднес к лицу. Обычный пистолет, у него во время гражданской был такой же.
На вороненом кожухе затвора возник ухмыляющийся рот:
– Ты не узнал меня, миин алт приианд? – спросил браунинг звонким шепотом. – А помнишь, как мы с тобой?..
Что именно они делали вместе с браунингом, Троцкий так и не узнал, потому что за окном вдруг возникла жуткая харя. Она гримасничала, показывала синий распухший язык, вращала огромными глазами без ресниц. Лев Давидович щарахнулся назад, но харя каким-то невероятным образом проникла в комнату и принялась летать по комнате. И тут он вспомнил о браунинге, который так и держал в руке. Торопливо щелкнул затвором, вскинул пистолет…
Хари не было. Нигде. Троцкий оглянулся. Точно пропала. Он взял со стола стакан с уже остывшим чаем и допил его одним длинным глотком.
– В то вгемя, когда пголетагиат задыхается под непосильным игом бугжуазии, – раздался за спиной громкий картавый голос, – товагищ Тгоцкий чайком изволят баловаться! Хогош, ничего не скажешь!..
Обернувшись, Лев Давидович с ужасом смотрел, как из темного угла комнаты к нему шествует мертвый Ульянов. Его набальзамированное лицо не было тронуто тлением, костюм выглядел как новый, но вот глаза… Глаза Ленина были мертвыми и светились слабым гнилушечным светом.
«Какой же он высокий, – пронеслось в воспаленном мозгу удивленное. – Мне всегда казалось, что я выше его…»
Ульянов поднял руки, которые вдруг налились фиолетовым, удлинились и потянулись к Троцкому.
– Хотел вместо меня быть? – шипел мертвый соратник. – А удавленником быть не хочешь?..
Не помня себя, Лев Давидович заорал от ужаса. Отпрыгнул к стене, схватил стул, швырнул его в Ленина. Какая-то страшная фигура в черном балахоне с капюшоном вошла в дверь.
– Что тут произошло? – странный срывающийся то в визг, то в вой голос. – Левушка, что с тобой?
Из-под балахона высунулась рука. Вернее – кости руки. Голые кости, ярко блестящие белым на темном фоне.
– Ты кто? – одними губами прошептал Троцкий. – Кто ты?..
– Я? – удивилось существо в балахоне. – Я кто? Я – твоя жена…
Костяные пальцы отбросили назад капюшон, и Лев Давидович увидел человеческий череп. Череп оскалился:
– Ты меня не узнал?
Теперь к Троцкому тянулись уже костяные пальцы. Неверной рукой он поднял пистолет и нажал на спуск. Закутанный в балахон скелет упал, а Лев Давидович бросился бежать. Выстрелил в каких-то странных разлагающихся уродов, пытавшихся его задержать, потом еще раз – в чудовище с головой собаки и туловищем флоридского аллигатора… Выбежал из дома, но оказался не на деревенской улочке в Норвегии, а в страшном, непонятном лесу, где каждое дерево тянуло к нему свои извивающиеся ветви. Отчаянно закричав, он побежал прочь от этих немыслимых образов, стреляя на бегу, и чувствовал, что убежать он не сможет.

За стеной раздался дикий крик, в котором не было ничего человеческого. Испуганный женский возглас, грохот падающей мебели, неразборчивые голоса. И тут же грохнул выстрел. Один, тут же – второй, а потом выстрелы застучали так часто, как только возможно нажимать на курок. «Блин, да он же так все патроны расстреляет, – подумал Новиков. – Тоже мне – пулеметчик нашелся!..» Но вот прогремела дробь шагов по лестнице, снова крики, пара выстрелов… Ударом ноги в замок Кирилл выбил дверь, выскочил в коридор, огляделся и метнулся к окну.
Осторожно выглядывая из-за края оконного проема – не хватало еще пулю от этого шизика схлопотать! – он видел, как по улице бежит расхристанный человек. Несмотря на холод, он был не только без пальто, но и без пиджака – в одной жилетке и разорванной на груди рубахе. Его волосы развевались на ветру, стекла очков блестели, точно глаза вурдалака. На бегу человек размахивал руками, в каждой он держал по пистолету. «Молодчина, – усмехнулся про себя Новиков. – Второй ствол раздобыл, красавец!»
Тут на улице появились жандармы, бегущие следом. Они что-то кричали, тоже размахивали руками, но оружия пока не доставали. Они почти догнали Троцкого, когда тот обернулся и выстрелил пару раз в преследователей, а третью пулю всадил в окно небольшого домика у дороги.
Судя по реакции жандармов, «демон революции» в кого-то попал, потому что преследователи остановились и, повытаскивав пистолеты, открыли огонь на поражение. Кирилл полюбовался тем, как осатаневшие норвежцы достреливают уже лежащего без движения Троцкого, повернулся к выходу и налетел на Матса Снорсона. Одного взгляда на полицейского было достаточно, чтобы понять: все прошло как надо. Или даже еще лучше.
– Джозайя! – завопил Снорсон, увидев Новикова. – Давай быстро ноги в руки и беги отсюда! Тут сейчас такое начнется!..
– А чего случилось-то? – изобразил недоумение лже-Финн. – Стрельба, вопли… Это чего?
– Да ты что?! Все проспал?! – Матс ухватил Кирилла за рукав и потащил прочь из гостиницы, рассказывая на ходу:
– Этот Троцкий, к которому я тебя водил, с ума сошел! Жену свою застрелил, сына, лейтенанта нашего… Арне в руку ранил. На улице еще кого-то из наших зацепил и старую бабку Кнудсонов – наповал!
– Погоди, Матс, а я-то тут при чем?
– Да ты-то, ясное дело, ни при чем, только попробуй объяснить это важным шишкам из Осло. Арне велел тебя отсюда побыстрее отправить, а уж мы скажем, что никого чужого не было…
Через полчаса, покачиваясь в кабине небольшого грузовичка, везущего в Осло свежую рыбу, Новиков курил, а про себя размышлял: «Вот это – операция! Рассказать кому из наших – не то что не поверили бы – на смех бы подняли! Вовек бы потом не отмыться… Со стороны посмотреть – бешеная везуха, помноженная на бешеную наглость… Ох уж мне эти патриархальные отношения. Здесь не работа – сплошной курорт…»

10

Женщина – слабое, беззащитное существо, от которого невозможно спастись.
Марк Твен 
Смерть международного шпиона  

Телеграф принес известие о смерти Троцкого. По сообщению иностранных газет, чувствуя неотвратимость суровой кары мирового пролетариата, он покончил с собой. Сама жизнь с суровостью неумолимого судьи подвела черту под его жалкой и подлой жизнью.
В могилу сошел человек, чье имя с презрением и проклятием произносят трудящиеся во всем мире, человек, который на протяжении многих лет боролся против дела рабочего класса и его авангарда – большевистской партии. Господствующие классы капиталистических стран потеряли верного своего слугу. Иностранные разведки лишились долголетнего, матерого агента, не брезгавшего никакими средствами для достижения своих контрреволюционных целей.
Троцкий прошел длинный путь предательства и измены, политического двурушничества и лицемерия. Недаром Ленин еще в 1911 году окрестил Троцкого «Иудушкой». И эта заслуженная кличка навсегда осталась за Троцким.
На процессах над антисоветскими элементами перед всем миром был вскрыт весь предательский, изменнический путь Троцкого: уже с 1921 года он был агентом иностранных разведок, международным шпионом. Троцкий ревностно служил разведкам и генеральным штабам Англии, Франции, Германии, Японии.
Когда в 1929 году советское правительство выслало за пределы нашей Родины контрреволюционера, изменника Троцкого, капиталистические круги Европы и Америки приняли его в свои объятья. Это было не случайно. Это было закономерно. Ибо Троцкий уже давным-давно перешел на службу эксплуататорам рабочего класса.
Троцкий, организовавший злодейское убийство Кирова, Куйбышева, М. Горького, получил достойное воздаяние за интриги, предательства, измены, злодеяния. Опасаясь мести за свои преступления, страдая навязчивой манией преследования, видя в каждом встречном своего возможного палача, он наконец не выдержал. Доведенный до исступления своей звериной злобой, Троцкий застрелил своих жену и сына, ранил трех норвежских полицейских и убил престарелую вдову простого рыбака, потому что даже в глазах этой ни в чем не повинной престарелой женщины ему чудился приговор. Норвежские полицейские, охранявшие Троцкого от возможных покушений, вынуждены были обороняться и застрелили его.
Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, отвергнутый собственной Родиной и своим классом, сойдя в могилу с печатью предателя на челе.

Опубликовано в газете «Правда» от 16 ноября 1936 г. 

Указ Верховного Совета СССР № 12237-37
от 17 ноября 1936 г.

За образцовое выполнение служебного задания особой важности и проявленные при этом мужество и героизм наградить:
– орденом Красного Знамени – т. Новикова Кирилла Андреевича;
– орденом Красной Звезды – тт. Берию Лаврентия Павловича, Меркулова Всеволода Николаевича, Артузова Артура Христиановича.

Председатель Верховного Совета СССР М. И. Калинин 

Финский пограничник внимательно рассмотрел польский паспорт, затем вернул его владельцу и, козырнув, сказал что-то по-фински. По сопровождавшему слова жесту Новиков понял, что путь свободен и претензий у пограничной стражи Финляндии к нему не имеется. Он вежливо наклонил голову и чуть приподнял шляпу. Дверь в купе захлопнулась, и Кирилл расслабленно откинулся на спинку дивана. Ну, вот и все. Дело сделано. Сейчас в Питер, а оттуда – в Москву…
На Ленинградском вокзале его встретил Россохин, и уже через полчаса Новиков сидел в своих апартаментах на втором этаже Осинфбюро. Глеб, усевшийся напротив, выставил на стол новенькие майорские петлицы с одним эмалевым ромбом, раскрытую коробочку с орденом Красного Знамени и бутылку коньяка, на этикетке которого извивались не то грузинские, не то армянские буквы, а на лейбле у горлышка имелись лишь две буквы: «О» и «С».
– Армянский? – спросил Новиков.
Россохин отрицательно мотнул головой:
– Грузинский. Лично товарищ нарком велел передать. – О ком могут сказать просто «нарком» два майора государственной безопасности – догадаться было несложно. Кирилл пригубил коньяк – тот оказался выше всяких похвал.
– Нарком доволен, – сказал Глеб, в свою очередь прихлебывая ароматный напиток. – Велел тебе передать, что имеешь полное право сегодняшним вечером распорядиться по своему усмотрению. Отчет напишешь завтра, и в четырнадцать ноль-ноль – к нему с отчетом, а пока – свободен, как ветер!
Он допил свою рюмку и поднялся из-за стола.
– Надумаешь в театр или еще куда – свистни. Сделаем места, какие скажешь, и в том ряду, в котором укажешь. Да, вот еще что, – Россохин хлопнул себя по лбу, – совсем забыл!
Он открыл портфель и вытащил из него несколько пачек денег в банковских бандерольках:
– Держи. Тут оклад плюс премиальные. Завтра из финчасти зайдут – в ведомости распишешься. Ну, так… Извини, Кир, я – побежал. Дела.
– Постой-ка, – изумился Новиков. – А ты что, не пойдешь со мной?
С самого первого момента появления в этой Москве он никогда никуда не выходил один. Всегда в сопровождении. Либо Петр, либо Глеб, ну и пара сержантов ГБ, больше похожих на родственников Кинг-Конга – в довесок. А нельзя по-другому. И не потому, что ему не доверяют. Не доверяли бы – хрен бы исполнять Троцкого отправили. Один, за границей да с пачкой денег – вот уж где раздолье для беглеца-изменника типа иуды Резуна! Сопровождали потому, что за него боялись: очень уж серьезных тайн оказался он носителем. А утечка информации всегда была, всегда есть и всегда будет. Что ты ни делай. Но сегодня… Ведь еще по дороге сюда Россохин рассказал, что Вольский – в командировке. Где-то на полигоне новый прицел испытывает. Так кто же с ним пойдет?
Этот вопрос он и задал Глебу, добавив:
– С одними сержантами идти придется? Так с ними же – тоска смертная. Не поговорить ни о чем, не обсудить ничего. У них же на все вопросы только два ответа: «Да, товарищ майор государственной безопасности» и «Нет, товарищ майор государственной безопасности»…
– Правда? – Россохин ехидно улыбнулся. – Ну, тогда сам им скажи, что гулять в их сопровождении отказываешься.
С этими словами он поднял трубку телефона, стоявшего на столе, и произнес:
– Центральный? Сопровождение товарища Новикова – к нему в кабинет.
Минут через пять раздался стук в дверь, и звонкий девичий голос спросил:
– Разрешите? – И после утвердительного ответа внутрь вошли две настоящих красавицы.
– Сержанты государственной безопасности Кузнецова и Никитина, – доложила та, что повыше – сероглазая блондинка со слегка вздернутым носом и рельефно очерченными скулами. – Прибыли в ваше распоряжение, товарищ майор государственной безопасности.
Вторая девушка – брюнетка с классическим профилем – лишь чуть заметно кивнула. Кирилл смотрел на своих новых сопровождающих и решал в уме задачу: кто именно распорядился приставить к нему этих фемин государственной безопасности? Сам, Берия или Артузов?
Глеб, который легко просчитал ход мыслей своего товарища и в некотором роде начальника, сделал быстрый жест, словно надевал пенсне. Затем он встал, попрощался еще раз с Кириллом и девушками и вышел, оставив Новикова наедине с прекрасными сотрудницами НКВД.
Кирилл молчал, разглядывая своих новых «конвоиров», одновременно восхищаясь бериевским талантом психолога. Всесильный нарком подобрал девушек именно таких типов, которые всегда больше всего привлекали Новикова. Кузнецова была типичной представительницей северорусских красавиц – достаточно высокая, с пропорциями древнегреческих статуй и, должно быть, весьма сильная физически. «Рукопашница, – решил Кирилл. – Нож, любое оружие ближнего боя… Стрельба, скорее всего – скоростная».
Никитина – худощавая с аристократическим профилем и зелёными глазами, явно была снайпером: очень уж характерная мозоль виднелась у нее на сгибе указательного пальца. Впрочем, в рукопашном бою черноволосая красотка тоже наверняка была не подарком.
Кирилл посмотрел на стол, на котором все еще стояли пустые рюмки и бутылка с коньком. Там же лежали папиросы и спички, забытые Глебом, и массивная бронзовая пепельница.
– Лови! – крикнул Новиков и с пулеметной скоростью метнул в девушек по очереди рюмки, спички, папиросную пачку, бутылку и пепельницу.
Результат превзошел ожидания: ни один из предметов не упал на пол. Блондинка легко вынула из воздуха летящие в нее рюмку и спички, успела перехватить их в одну руку и поймала пепельницу. Никитина же такими быстрыми, что они казались смазанными, движениями перехватила рюмку, бутылку и длинным скользящим движением достала папиросы.
– О’кей, – вынужден был признать Кирилл. – Подготовка удовлетворительная. – Больше он ничего сказать не успел, потому что сержанты, переглянувшись, одновременно бросили в него рюмки, а потом пепельницу и бутылку. И ему пришлось поднапрячься, чтобы перехватить брошенные в него метательные снаряды, не вставая с кресла.
Справился… Поставил на стол коньяк, рюмки, пепельницу отодвинул подальше. Широким жестом указал девушкам на стулья с кожаной обивкой:
– Присаживайтесь, знакомиться будем.
Те, не чинясь, уселись к столу и теперь, так же, как раньше Кирилл, разглядывали его. Новиков с усмешкой наблюдал за ними, а потом спросил:
– И как впечатление?
Никитина улыбнулась:
– Хорошее… А как ваше, товарищ майор государственной безопасности?
Кирилл засмеялся:
– Вполне на уровне. Ну что, девушки, зовут меня Кирилл, а вас?
– Вера, – представилась Кузнецова.
– Надя, – сказала Никитина.
«Не хватает только Любови и матери их – Софии…» – иронично подумал Новиков, а вслух произнес:
– Очень приятно. Девушки, а как вы смотрите на поход в ресторан? Давненько я в хорошем ресторане не бывал.
Девушки дружно кивнули, а потом Вера, чуть помявшись, сказала, что вот прямо так, в форме, в ресторан идти как-то не хочется.
«Да чего ж я, такой дикий?» – поразился Кирилл.
– Разумеется, не в форме. Сколько вам нужно времени, чтобы подготовиться?
– Минут двадцать можно? – осторожно спросила Надя.
«Можно Машку за ляжку, – хмыкнул про себя Новиков, – а в армии – разрешите!» Но только кивнул, и красавиц точно ветром сдуло.
Оставшись один, Кирилл глубоко задумался. Берию он изучил уже вполне достаточно, чтобы понимать: Лаврентий Павлович никогда ничего не делает просто так, без потаенного смысла. Так зачем рядом с ним появились эти красотки? Просто для того, чтобы он, Новиков, не рехнулся в исключительно мужской компании? Хорошая причина, но вряд ли только эта…
Подсунуть в постель стукачку? «There are no secrets in the bed»? Разумеется, но зачем? Смысл? Просто попытка держать все и вся под контролем? Слабовато для версии. А вот если подвести ему подругу жизни, чтобы раз и навсегда привязать, прикрепить к этому месту и к этому миру? Правда, задачка не наркомовского масштаба.
– Товарищ майор государственной безопасности! Мы готовы.
Кирилл поднял взгляд… О, да! Они были готовы! Сияя улыбками, перед ним стояли две мужские погибели, мощностью в сто мегатонн каждая! Распахнутые котиковые шубки демонстрировали идеально пошитые по фигурам дорогие шелковые платья, ножки в плотных шелковых чулках сверкали лаковыми туфельками, маленькие шапочки совсем не скрывали пышных волос. И хотя косметики был абсолютный минимум, Новиков понимал, что красотой и свежестью эти сержантки могут дать сто очков вперед любой «миске» из его прошлого-будущего. Его восхищенный взгляд был истолкован верно. Задорно встряхнув светлой копной, Вера спросила:
– Как, товарищ майор госбезопасности: не стыдно вам будет с нами в ресторан сходить?
Новиков смущенно потер нос:
– Да вот думаю, вам-то со мной не стыдно будет? – Он огладил руками пиджак. – Костюмчик у меня, правда, «в загранице» пошит, но как-то…
– А мужчина и не должен затмевать своих спутниц, – лукаво стрельнула глазами Надя. – Иначе что же спутницам за интерес, если все только на их мужчину пялиться станут?
И через полчаса они уже входили в зал «Праги».

– Извините, – подошедший к столику, за которым сидели Кирилл и девушки, мужчина говорил по-русски чисто, но с первого же слова чувствовалось, что этот язык ему – не родной. – Я желал бы пригласить одну из ваших совершенно очаровательных спутниц на танец. Хотя бы один вальс. Если вы, разумеется, будете не против.
Велеречивость обращения говорила, что к ним подошел иностранный дипломат. Новиков пригляделся к характерной мимике и, несмотря на неяркий свет в зале, пришел к твердой уверенности, что тот – англоязычный. Подошедший был среднего возраста, высок, хорошо сложен и очень напоминал киношного Джеймса Бонда в исполнении Роджера Мура.
– Если дамы не против, – произнес Кирилл несколько суховато, – то не вижу причин им препятствовать.
Пока Вера, а потом и Надя танцевали с этим плейбоем, Новиков быстро прогнал в голове возможные варианты развития ситуации.
В то, что иностранец рискнул бы в те… то есть в эти времена подойти знакомиться с девушкам в ресторане, он ни на грамм не верил. Даже в намного более спокойный период правления Брежнева любого иностранца, прибывавшего в Союз, инструктировали о происках зловещего «Кей-Джи-Би», только и ждущего: как бы захватить наивного интуриста в свои кровавые подвалы!..
Но для оценки возможности вербовки сотрудника госбезопасности «Прага» – не самое подходящее место. Здесь действительно дежурили сотрудники НКВД, причем не только внештатники. И если англоязычный мистер об этом не знает, то на Бродвее, 10 – или где там сейчас в Британии разведки ныкаются? – даром едят свой хлеб. Не говоря уже про масло. Тогда еще варианты? Попытаться его тихо актировать? А причина? В Норвегии он не засветился – это Кирилл знал наверняка. А в получение зарубежными конторами широкой информации по тому, чем занимается Осинфбюро, откровенно говоря, не верил. Времени мало прошло, чтобы собрать по крохам инфу, систематизировать ее и, путем долгих логических построений, выйти на ключевую фигуру. В этом нет ничего невозможного, и как ни прячься, как ни маскируйся – все равно вычислят, найдут, определят и выйдут на него. Но это – работа не одного года. А что же тогда? А тогда вот что: просочилась информация, что рядом со Сталиным появился новый человек. Кто, что – непонятно, а потому появляется естественное желание – посмотреть на него поближе.
– Я искренне благодарю вас и ваших спутниц за доставленное удовольствие. – Музыка смолкла, и рядом со столом снова оказался «Джеймс Бонд». Он помог Наде сесть и снова склонился в легком полупоклоне: – Позвольте мне отблагодарить и вас, и милых дам.
Не дожидаясь ответа, он подозвал официанта и заказал ему бутылку дорогого розового «Абрау-Дюрсо».
– Включите в мой счет, – бросил он небрежно и сделал было шаг к своему столику, но, видимо, передумал.
Сияя обворожительной голливудской улыбкой на все сорок четыре зуба, он снова подошел к Новикову:
– Разрешите представиться? Я – третий секретарь посольства Британской империи Бертран Вустер.
Кирилл пристально посмотрел на девушек, пытаясь внушить им, что они тут – лишние. Надя поняла первая. Она подхватила Веру под руку, торопливо прощебетала их имена и тут же, извиняясь, потащила свою подругу куда-то. Новиков сделал рукой широкий жест:
– Прошу.
Англичанин уселся за стол и выжидающе посмотрел на Кирилла.
Тот представился, и начался легкий, ничего не значащий разговор: о погоде, о русской зиме, о видах на будущее Коминтерна и международного рабочего движения. Краем глаза Кирилл заметил, что его сопровождающие стоят чуть поодаль, но так, чтобы англичанин никак не мог их увидеть. И вот тут Новиков понял, что в появлении Берти Вустера есть одна странность. Когда они входили в ресторан, его в зале не было. Он пришел примерно на полчаса позже. От британца чуть ощутимо тянуло коньяком – значит, он успел выпить, но не более одной-двух рюмок… Времени на закуску Вустер не тратил, а значит… Он приехал в «Прагу» через сорок три – сорок пять минут после них. И почти сразу пошел на контакт. Вывод? Его предупредили, что Новиков здесь. И предупредили не из Осинфбюро – тогда бы он уже ждал тут или прибыл бы почти одновременно, а кто-то из тех, кто работает в ресторане. Причем этот кто-то понятия не имеет о Кузнецовой и Никитиной, вернее – о месте их службы… Значит, оценочный подход. Посмотреть, как он будет реагировать на контакт, и оценить возможности вербовки. Ну, это мы ещё поглядим, кто кого вербанёт! Кирилл внутренне улыбнулся и сделал свой ход.
– Скажите, Вустер, – медленно произнес Новиков, переходя на чистый английский. – Чем же это вы так досадили своему начальству, что вас послали сюда на встречу со мной?
Англичанин, которого перебили на полуслове, вздрогнул и замолчал. Затем сказал осторожно:
– Почему вы так решили? Я вам мешаю?
– Мне – нет. Если бы вы мне мешали – уже сейчас рассказывали бы о своей подрывной деятельности на Лубянке. Или в другом месте. Но вы мне не мешаете, – Кирилл широко улыбнулся. – Вы мне интересны, так что будьте спокойны.
И не давая Вустеру опомниться, он сделал девушкам знак, разрешающий наконец вернуться к столу. Вскоре вся четверка с удовольствием попивала кофе с фирменными пирожными «Прага», попутно обсуждая, в чем Москва превосходит Лондон, а в чем – уступает.
– …о нет, нет, Кирилл, я не говорю о красоте! – Вустер шутливо поднял руки. – То, что у вас сделали из метрополитена – Альгамбра, дворец Оберона. Вы не видели наше метро? О красоте говорить не приходится, но польза, функциональность! Дюжина дюжин станций! А что у вас?
– Вот только вашему метрополитену, Бертран, уже добрых полвека, если не больше. А у нас его только-только запустили. И двух лет не прошло.
– Но это ничего не значит, – англичанин яростно рубанул рукой воздух. – Вы разорите вашу страну, если будете и дальше возводить эти дворцы под землей! Так нельзя, неразумно, нет смысла!
– Отчего же? – задорно тряхнула головой Надежда, от чего ее роскошная черная грива разметалась по плечам. – Нам не нужно кормить ораву бездельников-капиталистов, у нас нет мироедов-помещиков – вот деньги и найдутся!
Вера была явно согласна со своей подругой, и Кирилл уже хотел присоединиться к ним, но тут чертик, ведающий в учреждении Сатаны интригами, вдруг выскочил из ниоткуда и нашептал ему нужный ответ.
– Скорее всего, сэр, еще две-три линии мы построим в этом стиле, а потом перейдем к более простым проектам. – Новиков вспомнил станции метрополитена его времени, с простой типовой колонной архитектурой. – Конечно, у нас хватит средств даже самую простую станцию облицевать мрамором, но вы правы: такое расточительство не сможет быть постоянным.
Он постарался не заметить изумленных взглядов своих спутниц, пригубил коньяк, отхлебнул кофе:
– Хотя красота – тоже полезна. Вот вы, к примеру, наверняка любите окружать себя красивыми вещами, возможно – и не слишком функциональными. Я, кстати, искренне вам завидую, Бертран. Мы, к сожалению, не имеем возможности разнообразить интерьер своих жилищ, – Кирилл старался быть максимально искренним: на оценочный подход посылают лучших из имеющихся психологов.
Он вспомнил свою московскую квартиру из того «будущего прошлого». Новиков специально подобрал по каталогам анатомическую мебель, максимально удобную, но вместе с тем и красивую, чтобы глаз отдыхал. На стене висело полотно работы Васильева – и не копия, между прочим, а самый что ни на есть оригинал. Правда, рядом были еще пара картин художников совершенно неизвестных, но тоже радующие взгляд. Должно быть, Вустер уловил новиковские флюиды, потому что тут же переключился на расписывание бытовых выгод жизни в Англии. Его заносило, и Кирилл еле-еле сдержался, чтобы не рассказать заносчивому островитянину об отсутствии смесителей в ванных. Но устоял от соблазна, и лишь кивал в нужных местах… Пусть мистер Вустер сообщит своим хозяевам, что у «объекта» имеются подходящие слабости. «Для закрепления пройденного материала» Новиков подбросил британцу историю о том, что сожалеет о своей бывшей коллекции холодного оружия, теперь – увы! – безвозвратно потерянной. Это была истинная правда, разве что афганский хайбер, йеменскую джамбию и японский кусунгобу трудно было назвать коллекцией. Так – сувениры на память. «О боях-пожарищах, о друзьях-товарищах…»
Заглотил ли англичанин наживку, Кирилл не понял. Вскоре третий секретарь посольства сэр Бертран Вустер попрощался и ушел, предварительно добившись обещания, что их первая встреча будет не последней. Через полчаса после него Новиков с девушками тоже вышли из ресторана и, проигнорировав автомобиль, пошли пешком по заснеженной, предновогодней Москве.
Кирилл молчал, наслаждаясь тишиной, мягким сиянием снега, отсутствием автомобилей. Девушки же не рисковали нарушать безмолвные размышления своего патрона, так что до Осинфбюро они дошли в полном молчании. И уже лишь в своем кабинете Новиков спросил:
– Ну-с, красавицы, что скажете по сегодняшнему вечеру?
Вера, не задумываясь, выпалила:
– Попытка контакта. Провальная: контактер не ожидал, что объект, то есть вы, товарищ майор, будете не один. Повторение будет не скоро: объект на контакт не пошел, заинтересованности не проявил… – Она на секунду замолчала и добавила: – Необходимо срочно проверить сотрудников Осинфбюро, так как информация о нашем маршруте была передана контактеру, скорее всего, отсюда.
– Понятно, – кивнул Кирилл. – Товарищ Кузьмина, спасибо, можете идти отдыхать… – И, когда Вера вышла, повернулся к Никитиной: – А вы, товарищ Никитина, что скажете?
Черноволосая сержант задумалась. Минут пять-десять она что-то и так, и эдак прикидывала, беззвучно шевеля губами, а потом осторожно произнесла:
– По-моему, товарищ майор, имел место пробный контакт. Мне кажется, что вам удалось заинтересовать англичанина, а кроме того, полагаю, что наша роль осталась для него не раскрытой. Теперь я понимаю ваши реплики о старинном холодном оружии… – тут она замолчала, уставившись на Кирилла своими огромными, глубокими зелёными глазищами.
Новиков не торопил события. Он налил себе и Надежде по глотку коньяка, придвинул вазу с мандаринами и лимонами:
– Угощайся, товарищ сержант.
Никитина кивнула, выпила, закусила мандарином и… прикусив губу, поднесла руки к застежке платья. Кирилл только что не ругнулся вслух: так все хорошо начиналось – и так все заканчивается! Она решила, будто можно вот так, в приказном порядке…
Новиков не считал себя Казановой, но вниманием женщин обделен никогда не был, а потому коротко скомандовал:
– Отставить! – и, перехватив удивленный взгляд Надежды, добавил, еле сдерживая злость: – Продолжите по команде «Раздевайсь!» и «Ложись!», товарищ сержант. А пока я жду продолжения ваших оценок.
Никитина смутилась, покраснела, опустила руки и принялась перебирать складки платья. Потом, собравшись, подумала ещё немного и сказала:
– Я думаю, что товарищ Кузнецова была права, указав на необходимость тщательной проверки сотрудников Осинфбюро. Не вижу другой возможности получения информации о нашем пребывании.
Новиков усмехнулся, затем снова плеснул коньку в рюмки:
– Очень жаль, что не видишь, Надюша, очень… – Он погрел рюмку в руке, поболтал коньяк, понюхал аромат, но пить не стал. – А ну-ка, девушка, соображай: кто здесь знал, в какой именно ресторан мы пойдем?
На лице черноволосой красавицы проступило понимание. Она мотнула головой:
– Никто… – И тут же, сообразив, продолжила: – Выходит, из ресторана сообщили?
– В точку, товарищ сержант. И по времени сходится: с Софийской до «Праги» минут пятнадцать, плюс одеться-собраться – вот и выйдут искомые сорок три – сорок пять минут.
– Сорок три, товарищ Новиков, – тихо сказала Надя. – Я засекла по часикам, – и она показала руку с миниатюрными часами с браслетом.
«Снайпер, – окончательно уверился Кирилл. – Это их коронная фишка: все по времени расписывать…» Вслух же он произнес:
– Молодчина, красавица! Вот что значит – брюнетка! И умница, и красивая – сил нет… Эй-эй, товарищ Никитина, ты чего?! Чего это, а?!!
Надя подскочила на месте, сделала было движение, словно рванулась убежать, но снова обвалилась на стул и, закрыв лицо рукой, расплакалась. Потрясенный Новиков изумленно пялился на плачущую девушку. Что стряслось? Почему только что мирная, можно сказать даже приятная, беседа вдруг окончилась слезами?..
Он прислушался к невнятным возгласам Надежды.
– Вы – начальник, товарищ майор, – рыдала взахлеб девушка, – но вы не смеете!.. Никто не смеет… И красота – вообще… она не главное… вон, Верка… красивая… и что?.. только и умеет… ногой – по яйцам, да кулаком – в кадык… Дура красивая!!!
Постепенно до Кирилла начало доходить. Надя была изумительно, волшебно красива… но по меркам конца XX – начала XXI века. А сейчас, в тридцатые годы она вполне могла считаться если и не законченной дурнушкой, но в идеал этого времени совершенно не вписывалась. Худая, узкобедрая, с грудью максимум первого размера, тонким лицом и точеным профилем, она совсем не укладывалась в популярные образцы красоты. И потому восприняла комплименты Новикова как издевку.
Истерику надо было прекращать, и Кирилл использовал старый, как мир, способ. Он рывком поднял Надежду со стула, прижал к себе так, что у той перехватило дыхание, и впился ей в губы долгим, требовательным поцелуем. Девушка всхлипнула и ответила – неумело, но жадно. И все пошло как обычно, как идет с тех пор, как Адам и Ева вкусили от Древа Познания… Единственно, что нарушило естественный ход событий, был вопрос, заданный задыхающимся от счастья голоском:
– А как же без команды «Раздевайсь»?.. – и радостный смех.

11

Если ты узнал, что у тебя появился шпион противника и следит за тобой, обязательно воздействуй на него выгодой; введи его к себе и помести его у себя.
Сунь Цзы. Искусство войны 

На основании приказа НО 673 как не прошедших проверку на приборе «ДЛ» Ложимер направить тт. Мерецкова, Жукова, Власова, Павлова в распоряжение управления кадров РККА.
Народный комиссар обороны Ворошилов. 

Москва, посольство Великобритании 

– Итак, сэр, вы уверены, что объект готов на взаимодействие на определенных условиях?
– Уверенности в этом случае быть не может, милорд, но я бы сказал, – сэр Бертран Вустер сделал глоток кларета и воздал должное сигаре, – я бы сказал, что интересующий нас объект благосклонно отнесется к нашим подходам, особенно если таковые будут подкреплены материально.
Он выпустил клуб ароматного дыма, снова пригубил бокал:
– Даже по виду его спутниц можно сделать достаточно достоверное предположение о том, что ваш… простите, милорд, разумеется, наш  объект не слишком доволен существующими в России порядками.
– Да, я видел фотографии, – полковник Уинтерсэнд, резидент британской разведки в Советской России, обрезал кончик сигары и тоже закурил. – Вы совершенно правы, Берти: эта брюнетка имеет ярко-выраженные аристократические черты. Вероятно – из бывших, которую наш клиент спас от преследования, а блондинка – яркая представительница северославянского фенотипа, возможно тоже из дворян.
– И вот его случайная оговорка о коллекции холодного оружия, – Вустер улыбнулся. – Я совершенно уверен, что он потерял действительно богатую, возможно – фамильную, коллекцию. Он очень искренне сокрушался о ней.
– Не игра?.. У русских хорошая театральная школа… Станиславский.
– Нет, милорд, тут я не могу ошибиться. Моторика рук, вазомоторика, легкий сбой дыхания. Чтобы поставить такое, нужен не один год. – Бертран подался вперед и произнес с таким жаром, словно давал священный обет: – У него действительно была коллекция, и он действительно сожалеет о ее потере! Это совершенно точно, или все мои познания не стоят и дырявого полупенса!
– Хорошо, хорошо, – полковник поднял руки, признавая свою неправоту. – Попробуем передать ему пару действительно хороших клинков. Настоящий хайбер, который в России мало кто видел, и приличную саблю кара-тобан.
Вустер слушал Уинтерсэнда, поддакивал ему, помогал развивать планы дальнейшей работы, а из головы все не шли слова этого странного большевика. Уж не решил ли полковник таким образом избавиться от своего слишком много знающего заместителя? Или, того хлеще, спихнуть на него, Вустера, вину за прошлогодние провалы? Сидней Рейли, помнится, говорил: «Настоящий разведчик не может быть виноват: у него в запасе всегда найдется несколько подходящих кандидатур…»

Москва, Лубянская площадь 

– Товарищ нарком, – Новиков обратился к Берия так, как было принято здесь, в Структуре. Хотя Лаврентий Павлович и декларировал его право обращаться к нему по имени-отчеству, Кирилл предпочитал не выделяться. – Товарищ нарком, я по поводу своей докладной.
– Докладной, докладной… – Берия поправил пенсне и пристально посмотрел на Кирилла. – Прочитал я твою докладную. Проверка курирующих ресторан «Прага» ведется. И ты с этим, – он выделил голосом последнее слово, – прямо ко мне пришел?
– Никак нет, товарищ нарком. Я по поводу вербовки. Прошу дать разрешение на работу с третьим секретарём посольства Британской империи Бертраном Вустером.
Нарком внудел удивленно взглянул на майора, а потом снял пенсне и принялся тщательно его протирать. Без линз его глаза подслеповато щурились и придали строгому лицу странно беззащитное выражение, которое часто бывает у сильно близоруких людей.
– И что тебе, товарищ Новиков, нужно для этой работы? – спросил он наконец. – Разрешение? Так это не ко мне. ГУГБ у нас товарищ Меркулов возглавляет.
Новиков молча выслушал Берию, а затем, еще помолчав, сказал:
– Прошу вашего разрешения на актирование резидента британской разведки в Москве полковника Уинтерсэнда. Операция будет представлена как самоубийство. Это, в свою очередь, создаст условия для продвижения нашего объекта по службе, и ему срочно потребуются положительные результаты. Тут мы и подсунем ему нашего человека. Будем аккуратно кормить дезой и прорабатывать варианты сотрудничества. Если он уедет от нас с повышением, будем иметь перспективного человека на связи.
Берия также помолчал, размышляя и что-то прикидывая, а затем вынес вердикт:
– Операцию я вам разрешаю, товарищ Новиков, но со стороны руководства наркомата будет одно небольшое дополнение, – тут он вдруг лукаво улыбнулся, – и кроме дополнения – приглашение. Василий, Тимур и мой Серго по тебе скучают, а ты, мама дзагхло, все никак встретиться с ними не хочешь. А они уже Артему все уши о тебе прожужжали: Кирилл такой, Кирилл сякой… Маслом мазанный, сахарной крошкой обсыпанный. В этот выходной ждем тебя.
Ликвидация главного резидента британской дипломатической миссии была также обсуждена с Артузовым. Артур Христианович предлагал обставить все дело как несчастный случай на дороге: грузовик с песком врежется в авто резидента и сбросит его с набережной в воду Москва-реки. Новиков стоял за более тонкий вариант: незаметный укол или царапина отравленной иглой, инкубационный период на пару-тройку часов и ураганный отек легких.
– Кирилл Андреевич, – Артузов встал и прошелся по кабинету. – У вас куда больший опыт в таких делах, но поверьте моему мнению: этот британец – не Троцкий. Мы должны кинуть противнику хотя бы намек на то, что этого человека убрали свои. Тогда есть шанс на дезорганизацию всего русского направления.
– Артур Христианович, – Новиков присоединился к своему «бумажному» начальнику и тоже зашагал по кабинету. – А может быть, связать его с нами? Ну, то есть сделать так, что он как бы являлся нашим агентом? Бертран Вустер обнаруживает неопровержимые улики, свидетельствующие о работе Уинтерсэнда на НКВД, и тот, чтобы избежать позора, воспользовался ядом. Я внимательно изучил предоставленное мне досье на Уинтерсэнда. Там упоминается его служба в Британской Бирме в течение пятнадцати лет. Так что он вполне мог покончить с собой, отравившись экзотическим индийским ядом. Что-нибудь типа экстракта красного болиголова или змеиных ядов. Болотной гадюки, к примеру.
– Туповатое полицейское следствие пришло к заключению, что доктор погиб от собственной неосторожности, забавляясь со своей любимицей – ядовитой змеей, – рассмеялся Артузов.
Однако, отсмеявшись, он задумался, а потом сообщил:
– А знаете, Кирилл Андреевич, ваше предложение настолько нахальное, что может и сработать. Считайте, что мое согласие вы получили. Через десять дней жду от вас подробный план акции, с расписанием необходимых сил, средств и указанием основных и резервных точек исполнения. Теперь вот что, – Артузов взял со стола картонную папку и протянул ее Кириллу. – Вот протоколы допросов сержанта государственной безопасности Увакова и внештатных сотрудников НКВД Бессонова и Трахтенберг. Все трое работали в «Праге». И все трое работали еще и против нас.
Артур Христианович похрустел пальцами, помолчал.
– Если бы не ложимер, который в твоем Бюро сделали…
– Если бы не что? – Новиков опешил настолько, что перебил Артузова.
Тот махнул рукой:
– Ну, этот твой определитель лжи. Его уже по всей конторе «ложимером» окрестили. Так вот: если бы не твой прибор – не вычислили бы их. Это я могу сказать с уверенностью. Я хорошо следователей знаю, которые кабаком этим занимались. В один голос твердят, что без ложимера им бы на троицу эту святую не выйти – так и есть. Так что отдельная тебе благодарность еще и за аппараты. – Артур Христианович улыбнулся. – Папочка – твоя, так что вот, распишись за передачу.
Новиков изучал документы, переданные ему Артузовым, до глубокой ночи. Надя даже обиделась на такое пренебрежение. Именно сегодня она попыталась устроить Кириллу «ужин и вечер – как у Льва Толстого, понимаешь?». Заказала несколько блюд в «Славянском базаре», что при ее окладе было делом не самым простым, раздобыла где-то даже два больших бронзовых подсвечника в виде каких-то танцующих древних гречанок – Новиков содрогнулся, когда увидел этот пуд металла, и представил себе, сколько усилий потребовалось от сержанта госбезопасности, чтобы затащить эти чудовища к нему в кабинет! – и, наконец, выпросила у Веры замечательную пудру – настоящую, рисовую, из Франции.
И все ее старания пошли прахом! Кирилл похлебал знаменитой на весь мир старорусской сборной солянки, кажется, даже не различая вкуса, заел ее одним пирожком с рыбой и одним пирожным «Эклер», а дальше пил только чай, погрузившись в чтение, то и дело черкая в большой тетради какие-то свои заметки.
– Я пойду, товарищ майор? – спросила девушка, окончательно надувшись.
– Куда это? – вопросом на вопрос ответил Новиков. – А ну стоим, ждем указаний. – С этими словами он собрал документы в папку и положил ее в сейф, одновременно вынув из него небольшую продолговатую коробочку.
– Сержант государственной безопасности Никитина! – рыкнул он «командным» голосом.
– Я! – рефлексы службы контора вбивает намертво.
– За выдающиеся достижения в создании домашнего уюта и проявленные при этом мужество и героизм награждаю вас именными часами! – и он протянул ей обтянутый бархатом футляр.
Надя раскрыла… и ахнула от восторга. Там лежали маленькие золотые часы с браслетом. Перевернув их, девушка прочитала: «Любимой Наде от К.» Как ни старался гравер, но для имени «Кирилл» места уже не хватило.

Москва, Лубянская площадь 

– А-а, товарищ Никитина. Прошу, прошу, – Берия даже встал со своего места и вышел навстречу девушке.
Та вошла в кабинет строевым шагом, вытянулась перед Лаврентием Павловичем:
– Товарищ комиссар государственной безопасности первого ранга! Сержант государственной безопасности Никитина по вашему приказанию явилась!
Берия чуть поморщился, пристально посмотрел на Надежду, и стекла его пенсне блеснули как-то недобро.
– Явилась, значит? «Передо мной явилась ты, как мимолетное виденье…» А позволь-ка узнать, гений чистой красоты: вот это вот, – нарком взял со стола двумя пальцами исписанный лист бумаги, – вот это вот что такое?
Он поправил пенсне и прочитал:
– «Прошу отстранить меня от участия в контроле объекта Прима по личным мотивам». Что сие означает, чудное видение? – И, так как девушка молчала, продолжил уже с нажимом: – И что это за «личные мотивы» у сотрудника государственной безопасности, я вас спрашиваю?!
Надежда посмотрела на Берию. Глаза у нее были как у лани, затравленной волчьей стаей. Впервые увидев Новикова в спортивном зале, где тот гонял пограничников, она была заворожена хищной пластикой движений майора. А после, когда узнала, что Кирилл ещё и крупный учёный, разрабатывающий новое оружие для РККА, уже неровно дышала в его сторону. Окончательно же «поплыла» после вечера в ресторане, когда на её глазах он обыграл опытного разведчика.
– Товарищ нарком… товарищ Берия… – Она судорожно вздохнула. – Не могу я… люблю ведь его… вот… а тут… – Глаза Надежды предательски блеснули.
Лаврентий Павлович неожиданно шагнул вперед и погладил девушку по голове:
– Ох, глупенькая же ты… Ох, глупая… И как таких глупых, таких хороших в чекисты только берут? – Он ласково, по-отечески взъерошил ей волосы. – Доносить на любимого человека ты, разумеется, не можешь… Хоть тебе лично товарищ Сталин прикажи… А вот о том ты не подумала, дзивпасо, что ты своими донесениями его еще и защищать станешь? Майор Новиков – человек скрытный и очень самостоятельный. Очень часто все сам сделать хочет. А вдруг не справится? А мы – его старшие товарищи – знать не будем и помочь ничем не сможем… А ты сразу – рапорт, «прошу отстранить», «личные мотивы».
Он вынул кипенно-белый платок и вытер им девушке слезы. Затем отстранился от нее и взял Надю за плечи:
– Все поняла?
Та часто-часто закивала.
– Вот и хорошо, вот и умница. Ступай теперь к своему Новикову и продолжай работать.
И когда за Надеждой закрылась дверь кабинета, вдруг хмыкнул, представив себе, как этот визит будет смотреться со стороны. Вошла красавица строевым шагом, а выскочила растрепанная и заплаканная. «Нино донесут – придется Кобе другого наркома себе искать…» Посмотрел еще раз на дверь, за которой скрылась красавица-сержант, и выплюнул только одно слово:
– Эшмако!

Москва, Подольская площадь 

Изучая протоколы допросов, Новиков удивился тому, как легко были перевербованы англичанами сотрудники всесильного, казалось бы, НКВД. Нет, он был далек от того, чтобы верить в те бредни, которые появились в печати еще во времена перестройки и махровым цветом расцвели в девяностые, но все же, все же… И что особенно удивляло: все трое были самого что ни на есть подходящего происхождения! Уваков – из рабочих, Бессонов – тоже, а Трахтенберг – дочь профессионального местечкового нищего. Неужели они не видели, не понимали, что дал им Советский Союз, что так легко и недорого продали его британцам?
В голове невольно всплыли строчки протоколов допросов:
«Вопрос: Гражданка Трахтенберг, расскажите о первом контакте с агентом иностранной разведки.
Ответ: Как я уже говорила, в первый раз ко мне подошел сотрудник британской разведки Гастингс, хотя тогда я еще не знала, что он – шпион. Он сказал мне, что я очень ему понравилась, и предложил подарок – заграничные шелковые чулки. Я согласилась и тоже сказала, что он мне понравился, хотя это было неправдой.… В другой раз он сказал мне, чтобы я телефонировала ему, если в ресторан придет кто-нибудь из тех, кого он мне назовет. В качестве оплаты он предложил мне тридцать червонцев в месяц и заграничные духи. И еще обещал подарить настоящее кружевное белье из Парижа.
Вопрос: Вы согласились, гражданка Трахтенберг?
Ответ: Да…»

«Вопрос: Гражданин Уваков, вы как сотрудник органов НКВД отдавали себе отчет в том, что предложение указанного вами сотрудника британской дипломатической миссии Гастингса является предложением совершить предательство Родины?
Ответ: Да, я сознавал, что это предложение стать шпионом. Но я рассчитывал, что всегда буду сам решать: передавать им данные сведения или нет. Ведь сообщение о посещении каким-нибудь командиром или сотрудником ресторана не может нанести серьезного ущерба Родине, правда? А тут такие деньги – девятьсот рублей!..»

Кирилл зябко передернул плечами: каково?! «Такие деньги!» А ведь это всего-то – оклад лейтенанта Красной Армии. Ну, костюм на них можно купить хороший, ну, пожрать от пуза… И все? Вот за это стать предателем?! В голове даже немного мутилось от ярости.
Кирилл скосил взгляд на часы и заторопился. Сегодня у него, можно сказать, дебют – выступление на радио. И лучше не опаздывать.
Девушки, одетые в форму, уже были внизу, и стоило дверце Л-1 захлопнуться, как тяжелая машина влилась в городской поток…
На радио Новикова встретили радушно, но несколько настороженно. Виной тому был звонок с таких вершин кремлёвского Олимпа, что специалисты радиокомитета просто терялись.
Кирилл, отказавшись от чая и коньяка, снял шинель и прошёл в студию, где уже стояла прислоненная к стене гитара.
– Начнём, товарищи?
Щелкнул динамик, и невидимый звукооператор произнёс:
– Да, мы готовы, товарищ майор госбезопасности.
Кирилл спел больше двух десятков песен, которые подходили к этому времени, и завершил выступление песней «Бьют свинцовые ливни».
Уже через пять минут после начала радийщики включили общую трансляцию, и ровный мощный баритон заполнил всё здание.
Первые слова, которые услышал Новиков, когда вышел из студии и стихли аплодисменты сотрудников радиокомитета, были:
– Нет, всё это решительно нужно перезаписать. Нужен оркестр, и непременно хор. В таком виде это в эфир давать нельзя. – Говоривший – мужчина лет пятидесяти в сером костюме – всё время хмурил редкие брови, протирал лысину клетчатым носовым платком и поправлял большие круглые очки.
– Товарищ…
– Керженцев Платон Михайлович. Председатель радиокомитета. – Мужчина пожал поданную Кириллом руку. – Я категорически настаиваю на перезаписи.
– Понимаете, Платон Михайлович, – Новиков широко улыбнулся, – дело в том, что времени у меня, можно сказать, совсем нет. Я вот уже пять минут как должен быть в дороге, так как в НИИ связи РККА тоже желают что-то переделать. Так что если есть желание, наложите оркестр поверх голоса.
– Но голос… – жалобно воскликнул председатель радиокомитета…
– Стоп. – Новиков, уже собиравшийся надевать шинель, остановился. – А на что вы пишете?
– Сейчас, товарищ майор госбезопасности. – Маленький, подвижный, словно шарик ртути, мужчина лет тридцати подхватил Кирилла под руку и потащил в тонстудию.
– Вот. – Он с гордостью показал на внушительный агрегат с массой каких-то рычажков, кнопок и двумя огромными бобинами. – Немецкий агрегат «Магнетофон Ка – один».
– Включи. – Новиков хмуро кивнул на агрегат и через минуту услышал собственный голос в сопровождении таких хрипов и шумов, словно он пел на лесопильной фабрике.
– Выключи. – Он печально покачал головой, кивнул технику и вышел из тонстудии.
– Значит, так, товарищ Керженцев, – Кирилл вздохнул, – я сейчас еду в НИИ связи и там обсужу вашу проблему. Такое качество записи советскому народу не нужно. А как сохранить голос товарища Сталина для потомков? С таким-то шумом и треском? Это никуда не годится.
– А как же ваша запись? – несколько растерянно спросил Платон Михайлович.
– Делайте что хотите, – отрезал майор и решительным шагом вышел из студии.

Москва, Кремль 

Сталин закурил и поднял телефонную трубку:
– Соедините меня с наркомом внудел… – и почти без паузы: – Лаврентий? А скажи мне, дорогой, приглашение для Новикова на торжественное заседание Центрального комитета по случаю Нового года уже выписали? Да? Очень хорошо, – но голос его не предвещал ничего хорошего.
После небольшой паузы, во время которой он докурил свою трубку, Иосиф Виссарионович продолжил:
– Ты ведь член ЦК, Лаврентий, я не ошибаюсь? Нет? Очень хорошо… Значит, повестку и тезисы заседания тебе передали? Молодцы… А скажи мне, дорогой, что там стоит в пункте пятом, после слова «разное», а? Совсем хорошо, дорогой! Значит, ты помнишь, что третьим подпунктом повестки в пункте «разное» стоит обсуждение и прием в кандидаты в члены ЦК, правильно? А кто у нас новые кандидатуры, помнишь? Ай, молодец, все помнишь, умница такой! Чкалов и Новиков, да. – Вождь замолчал, тщательно вычистил трубку и глотнул чая из стоявшего на столе стакана в тяжелом чеканном подстаканнике. – Знаешь, дорогой, мне тут чвени кхру смешной анекдот рассказал о твоей Грузии. Чествуют бывшего князя, который женится на молоденькой. Тамада тост произносит: «Давайте выпьем за нашего князя – великого человека! Он велик не потому, что ездит на чистокровном кабардинце – мы тоже не пешком ходим! Он велик не потому, что сохранил свой прекрасный трехэтажный дом – мы тоже не в шалашах живем! Он велик не потому, что взял невесту-красавицу на сорок лет моложе себя – мы тоже не на старухах женаты! Но только он один из всех нас сумел стать первым секретарем района, не будучи членом партии!» Смешной анекдот, правда?
На другом конце Берия молчал, пытаясь понять, что же именно произошло такого страшного, что Вождь так  недоволен? И тут его осенило. Каким сверхъестественным чутьем Сталин уловил, что руководитель «кровавой гэбни» понял намек, навсегда останется тайной. Потому что именно в тот момент, когда Берия уже собирался начать объяснять и оправдываться, он спокойно произнес:
– Ты, Лаврентий, когда смеяться кончишь, передай парторгу Осинфбюро, чтобы он учетную карточку Новикова в ЦК переслал. Пусть поторопится.
Вызову к Берии Кирилл одновременно и обрадовался, и удивился. На последний выходной день он был в гостях у Лаврентия Павловича на Большой Садовой, но не успел побеседовать с гостеприимным хозяином и высокими гостями о насущных делах. В частности – о судьбе нового истребителя Поликарпова И-180, который сейчас «рождается в муках». Новиков полагал, что для этого, безусловно, замечательного самолета, нужно и такое же замечательное оружие. И пулеметы типа ГШГ и ЯкБ-12,7 представлялись ему наиболее подходящими для этой цели. Хотя возможно, что предпочтение было бы отдано оружию типа Minigun или GAU-19 в шестиствольной модификации. Он никак не мог решить, какой вариант вращения блока стволов выгоднее для сегодняшнего времени: самостоятельный, с отводом газов, или принудительный, электрический. С одной стороны, у электропривода масса достоинств, как то: переменный темп стрельбы, упрощение синхронизации, более простая конструкция… Недостаток только один – который отсутствует у привода отходящими пороховыми газами – невозможность использовать оружие без сторонних источников питания. Вот и думай, что лучше.
Кирилл думал слишком долго, но так ничего и не придумал. Посоветоваться же со старшими товарищами не удалось: мальчишки и девчонки первых лиц государства плотно оседлали «дядю Кирю» и ни за какие коврижки не соглашались отдать его обратно, во взрослый коллектив – Василий, Серго, Тимур и примкнувший к ним Артем – требовали посмотреть и оценить их успехи в деле освоения холодного оружия, а также показать новые связки, удары, уходы и блоки. Две Светланы жаждали общения с прекрасным и путем уговоров, взяток и открытого шантажа отбили «дядечку Кирюшу» у мужской части своего недружного детского коллектива. Утащив Новикова в угол, они принялись выклянчивать у него новую сказку. Тут Кирилл слегка растерялся. Нет, он отродясь не жаловался на память – наоборот! И от природы отменная, развитая специальными тренировками она стала просто бездонной. Но вот репертуар сказок, который он знал, не слишком-то подходил к их «светлому сегодня». Как-то не очень годились тут сказки о благородных принцах, мудрых королях и великих волшебниках, а «Бременские музыканты» были счастливым исключением из правил. Да и к тому же девочки хотели сказку с музыкой и песнями, а таких и вовсе было немного. Новиков было собирался уже поведать юным «наследницам лучших фамилий», к которым примкнули и более взрослые «наследники», сказку «Три толстяка», грампластинки с которой тоже были атрибутом его далекого детства, но вовремя вспомнил, что у автора этой книги были какие-то трения с советской властью. И потому он вспомнил, что в детстве у него была еще одна пластинка – радиопостановка «Волшебные башмаки», созданная по мотивам английских народных сказок. Там было несколько песенок, которые вполне подходили к нынешнему моменту. Вооружившись гитарой, он начал:

Летний день и чист и светел,
Путь-дорога далека!
Гонит вдаль попутный ветер!
Гонит вдаль попутный ветер!
Надо мною облака.

– Шагает Джек по дороге, помахивает вересковым прутиком, несет на плече узелок с краюшкой черного хлеба и старыми деревянными башмаками…

Разумеется, к моноспектаклю очень быстро подтянулись и взрослые, после чего серьезный разговор отложился на неопределенное время. После сказки все с увлечением хором пели песни из репертуаров будущего. Потом танцевали, тоже все вместе, а потом – потом день кончился, и все разошлись. Так что теперь Новиков рассчитывал поговорить с Берией о том, о чем не удалось в выходной. Но с другой стороны, ведь Берия не знал, что Кирилл собирался говорить с ним, а значит, вызывают его для чего-то другого. Впрочем, это уже не играло особой роли: если начальство вызывает – нечего размышлять. Ноги в руки, и – аллюр три креста марш-марш!

Москва, Лубянская площадь 

– Разрешите, товарищ нарком? – Кирилл вошел в кабинет и, повинуясь приглашающему жесту, подошел к столу.
Берия протянул ему свою обманчиво белую, кажущуюся мягкой, руку, но Кирилл уже знал этот фокус и, сжав ладонь, достойно ответил на крепкое рукопожатие. Лаврентий Павлович, обладавший поистине железными пальцами, которыми мог без особых усилий свернуть в трубочку серебряный рубль, лукаво подмигнул ему и указал на стул.
– Садись, товарищ Новиков, садись. – И когда Кирилл уселся, протянул ему лист бумаги, почему-то слегка пожелтевший, и ручку: – Пиши, пожалуйста. Коротко и быстро.
– Что писать? – спросил Новиков, подумав про себя: «Надеюсь, не признание в измене?»
Берия снова взглянул на него, теперь уже не лукаво, а просто весело:
– Как что? Заявление пиши… – И, видя, что собеседник все еще ничего не понимает, пояснил: – Ты ведь за коммунизм? За нашу с тобой Советскую Родину?
– Так точно!
– Словечки у тебя старорежимные, товарищ Новиков, – поморщился Берия, но тут же вернулся к предмету разговора: – Раз ты за Союз ССР – значит, коммунист, так? Большевик?
– Полагаю… Так точно, коммунист!
– А раз коммунист – значит, должен быть в партии, так?
«Вот в чем дело! – успокоился Кирилл. – Ну, в партию так в партию!» Заявление он писал под диктовку наркома, старательно выводя буквы непривычной ему перьевой ручкой. Закончил, обойдясь без клякс, поставил по указанию Берии дату – 23 января 1924 года, подпись и задумался: что делать дальше? Но Лаврентий Павлович тут же взял лист, лично промакнул его пресс-папье и передал бесшумно вошедшему порученцу. После чего повернулся к Новикову:
– Сегодня, часа в два пополудни зайдешь в партком в своем Бюро. Парторг тебе все объяснит. Вопросы?
Кирилл воспользовался случаем и представил Берии свои мысли по И-180, о возможных неприятностях при испытаниях, опасности для Чкалова и о перспективном вооружении нового истребителя. Нарком внимательно выслушал его, сделал несколько пометок, связался с куратором ВВС КА от НКВД Авсеевичем, который пообещал быть в Осинфбюро сегодня же, не позднее шестнадцати ноль-ноль. После чего у наркома зазуммерил телефон, и Новиков «откланялся», то есть осторожно вышел, получив разрешающий кивок.
Всю дорогу до своего Бюро он пребывал в размышлениях. Зачем понадобилось писать заявление с давно прошедшей датой, да ещё и на старой бумаге? Партстаж? А для чего? И так первый человек в партии все знает. Тогда зачем? Ответа не было.

Москва, Подольская площадь 

Тем временем секретарь парторганизации Особого информационного бюро сидел в своем кабинете и с ужасом взирал на два листа бумаги, лежащие перед ним на столе. Первый лист был заявлением его начальника Новикова К. А. о вступлении в ряды РКП(б), на котором красовались рекомендации за подписями Молотова и… Сталина! А второй – запрос за подписью наркома, в котором требовалось предоставить учетную карточку на члена ВКП(б), майора государственной безопасности, орденоносца Новикова К. А. в отдел партучета наркомата внудел. И самым ужасным было то, что ни партбилета, ни учетной карточки парторг, старший лейтенант государственной безопасности Белкин, никогда в глаза не видывал! Он даже и не знал: партийный ли его начальник или нет? Как-то сразу ему очень вежливо намекнули, что с такими вопросами к руководству лезть не надо. А он всегда был понятливым.
Белкин соображал недолго. Пригладив вставшие дыбом волосы, вызвал двух членов парткома – Геллермана и Кузнецова, которые числись по наркомату вольнонаемными, и быстро провел с ними заседание в сокращенном составе. В результате заседания парткома было принято решение о вынесении коммунисту Новикову К. А. устного порицания за утрату партбилета при выполнении государственного задания особой важности, и в картотеке появилась учетная карточка с пометкой «дубликат». После того как оба члена парткома подписали протокол заседания, Белкин вызвал к себе коммуниста Кузнецову Веру и велел ей занести товарищу Новикову новый партбилет. Что она и выполнила с большим удовольствием, потому что «змея-Надька вцепилась в Кирилла точно клещ, а ведь ни кожи, ни рожи!..»

12

– Да что вы можете знать о вредителях!
Лаврентий Павлович Берия в разговоре с Мичуриным 
Москва, АБТУ РККА 

В Автобронетанковое управление РККА Берия прибыл ровно к десяти ноль-ноль. И был неприятно удивлен: вызванные на совещание конструкторы бестолково толпились в приемной начальника АБТУ Бокиса, а замотанный дежурный капитан устало повторял:
– Товарищи, товарищи! Товарищ комдив задерживается, подождите. Подождите, я говорю! Ну, вот присядьте, подождите…
Тут он соизволил заметить Берию, но из-за того, что тот, по своему обыкновению, был в штатском костюме, принял его за очередного конструктора. Он открыл папку и повел карандашом по списку, одновременно бормоча:
– Фамилия? Придется подождать: товарищ комдив задерживается…
– Фамилия – Берия, – сообщил Лаврентий Павлович любезно. – Мы пока начнем, а когда товарищ комбриг прибудет, проведите его к нам.
– Какой комбриг? – обалдело спросил капитан.
– Комбриг Бокис, – столь же любезно пояснил Берия и, распахнув двери кабинета, повернулся к конструкторам: – Прошу, товарищи, заходите.
– Он, товарищ нарком, комдив, – пискнул капитан. – Комдив, а не комбриг…
– Вы, капитан, не в курсе, – лучезарно улыбнулся Берия. – Уже комбриг. А не появится в течение пятнадцати минут, то – полковник.
Войдя в кабинет и прикрыв за собой двери, Лаврентий Павлович прошел на председательское место и, усевшись в кресло, произнес:
– Начнем, товарищи, время дорого. Первыми я бы хотел послушать товарищей Барыкова и Гинзбурга. Прошу.
Названные поднялись и вышли на середину кабинета.
– Сейчас у нас в производстве, – начал Барыков, – следующие марки бронетанковой техники: легкие танки Т-26, а также специальные машины на их основе: ОТ-130. Средние танки Т-28 и многобашенный танк прорыва Т-35…
В этот момент открылись двери кабинета и вошли еще несколько человек. Собравшиеся хорошо знали этих людей: артиллерийский конструктор Грабин, еще один артиллерист – Петров с Мотовилихи, но больше всего поразил третий человек – осунувшийся, плохо выбритый, в костюме явно с чужого плеча. Это был конструктор Сячинтов, арестованный в конце прошлого года и, наверное, так и не выпущенный – недаром рядом с ним стояли двое бойцов ГБ.
Увидев вошедших, Берия поднялся и радушно пригласил:
– Присаживайтесь, товарищи, присаживайтесь. Вот как раз товарищ Сячинтов вовремя прибыл: расскажите-ка нам о судьбе орудия ПС-3.
Названный вздрогнул, ссутулился, помолчал…
– Орудие ПС-3 разрабатывалось мной по заданию врага народа, международного шпиона Тухачевского, – начал Сячинтов монотонно, – с целью бесполезного расходования ресурсов и излишней нагрузки на оборонную промышленность. Хорошо, что товарищ Барыков вовремя раскусил…
– Ну, что там раскусил товарищ Барыков, нам не так интересно, – оборвал его Берия. – Вы нам вот что скажите, как вы думаете, почему орудие с такими высокими характеристиками не пошло в производство?
Сячинтов вздохнул, опустил голову. Барыков попытался что-то сказать, но Лаврентий Павлович резко оборвал его:
– Товарищ, разве ваша фамилия – Сячинтов? Нет? – И, повернувшись к вытащенному из-под ареста конструктору, подбодрил: – Ну, товарищ Сячинтов, смелее. Так в чем же дело?
Тот вздохнул, собираясь, и, сжав кулаки, поднял голову, твёрдо посмотрев в глаза всесильному наркому.
– На самом деле орудие требует очень тщательной обработки, а так как директора больше интересует вал, то…
– То сложное орудие в производстве всеми способами тормозят, – закончил фразу за конструктора Лаврентий Павлович. – Полагаете, что Красная Армия управится и с плохим оружием? – Берия вперил взгляд в Барыкова и Гинзбурга: – Очень ошибаетесь, дорогие наши товарищи! Я бы даже сказал: заблуждаетесь!
Лаврентий Павлович тщательно готовился к этой встрече и потому тут же выложил характеристики орудия КТ-28 и сравнил его с ПС-3. Затем методично принялся драконить танки Т-26 и Т-35.
– Медлительные, слабо вооруженные, с тонкой броней, способной предохранить лишь от винтовок и пулеметов винтовочного калибра. И вы, драгоценные товарищи, всерьез полагаете, что вот это – те самые танки, которые нужны РККА? Нужны Советскому Союзу?..
Кировцы потупились и молчали. Как ни странно, тут же занервничали руководители Харьковского паровозостроительного завода имени Коминтерна. Т-35 строился в основном на их заводе, так что директору Ивану Бондаренко и главному конструктору Афанасию Фирсову было о чем подумать. Но в этот момент с шумом распахнулась дверь и в кабинет вошел его хозяин – Густав Бокис.
Он весело улыбнулся Берии, небрежно кивнул остальным:
– Здравствуйте, товарищ нарком. Приветствую, товарищи. Извините за задержку: вчера допоздна работал, проспал…
По его слегка помятому лицу было нетрудно сделать выводы о характере вчерашней работы: о любвеобильности начальника АБТУ РККА ходили легенды. Однако Берия столь же весело улыбнулся Бокису, потом взглянул на часы:
– Вы успели, товарищ комбриг. Приведите в порядок форму: сейчас это вам будет нетрудно. Просто снимите с петлиц лишний ромб и присоединяйтесь к нам, – он рукой указал на свободное место. – Сейчас закончат доклад товарищи с Кировского завода, потом заслушаем товарищей с завода имени Коминтерна, а после уже – вам слово!
И Лаврентий Павлович снова лучезарно улыбнулся, правда, на сей раз – одними губами. Знающие Берию люди содрогнулись бы от этой улыбки. Шептались, что даже любимцы товарища Сталина – прославленный сорвиголова Чкалов и «железный Кирилл» – и те нет-нет да и передергивали зябко плечами, когда видели такую  улыбку наркома.
Но Бокис то ли не знал об этом, то ли не верил, а потому, гордо выпрямившись, заявил:
– Мне, товарищ Берия, звание не вы присваивали! И я не понимаю…
Дальше продолжить он не успел. Двое неприметных товарищей в таких же штатских костюмах, как и их нарком, оборвали высокопарную речь Густава Густавовича весьма неделикатным образом – просто и без затей заломав ему руки. Причем столько резко, что у жертвы перехватило дыхание.
Берия, тоже занимавшийся в спортзале Осинфбюро, вдруг каким-то размытым движением оказался прямо перед Бокисом.
– Приподнимите, – попросил он, и его телохранители резко вздернули висящего в заломе человека так, что его налитое кровью лицо оказалось на уровне глаз Лаврентия Павловича.
– Не понимаешь? – произнес Берия свирепо. – А что ты вообще понимаешь? Управление под руководством твоего дружка Халепского уже таких дров наломало, что впору волком выть, а ты еще добавлять взялся, гетверан! Танки лепите без ума, а бензозаправщики к ним? А грузовики – боекомплект подвозить, танкистов кормить? Сколько в РККА санитарных машин, скажи-ка нам? Молчишь? Сказать нечего?
Лаврентий Павлович сделал знак, и Бокиса уволокли. Берия прошелся по кабинету, закурил длинную папиросу «Колхида» и повернулся к конструкторам и директорам:
– Так, на чем мы остановились, товарищи? Ах, да, помню-помню. Значит, так: товарищу Барыкову – строгий выговор и предупреждение на будущее. Еще раз попробуешь, Николай Всеволодович, дурака валять – за ушко тебя, да на солнышко! Поедешь план по лесозаготовкам выполнять. Ты же вал любишь, – теперь улыбка у Берии была настоящая, веселая, – а там валить – не перевалить.
– Товарищ Гинзбург, – Лаврентий Павлович повернулся к конструктору. – С танками у вас, прямо сказать, не очень. Давайте-ка готовьте на основе танка Т-26 легкий танк с противоосколочным бронированием, а на базе нынешних Т-26, – он запнулся, словно стараясь что-то припомнить, – на базе «двадцать шестых» готовьте следующие проекты машин: бронетранспортеры мотострелков, вооруженные бронированные тягачи артиллерийских орудий, самоходные орудия непосредственной поддержки пехоты, самоходные противотанковые орудия и бронелетучки. И на будущее: научитесь смело отстаивать свое мнение, товарищ Гинзбург. Да, есть шанс попасть под горячую руку, но дело – важнее.
Точно таким же был разговор с представителями ХПЗ, где Берия особенно выделил молодых конструкторов Кошкина и Морозова. Танки БТ, за небольшим исключением, также подлежали переделке в бронетранспортеры, самоходные орудия и транспортеры боеприпасов и т. д., и т. п.
По вооружению Лаврентий Павлович очень просил Грабина принять Сячинтова под свою опеку и вместе активизировать работы по танковым орудиям крупных калибров.
Кроме того, Берия вчистую раскритиковал плавающие танки, пояснил всем, куда следует затолкать пятибашенного Т-35 и назвал конкретно – кому, пообещал всемерную помощь и, наконец, сформулировал новую концепцию танка – единого танка для РККА.
– От вас, товарищи конструкторы и производственники, ждут новую, подчеркиваю – принципиально новую машину. Ориентировочные характеристики: масса – тридцать пять – тридцать восемь тонн; вооружение – орудие калибром восемьдесят пять – сто семь миллиметров. Возможна временная установка орудия меньшего калибра, но не менее трех дюймов. Скорость – не менее пятидесяти километров в час по шоссе и не менее двадцати пяти – по полю. Широкие гусеницы для высокой проходимости. Броня – не менее пятидесяти миллиметров, установленная с рациональными углами наклона. Подвеска торсионная, двигатель – дизельный. Предусмотреть место под радиостанцию и приборы наблюдения. Срок вам, товарищи, на все про все – год. При необходимости обращайтесь в Осинфбюро при НКВД. В состав этого бюро временно переводятся товарищи Котин, Кошкин, Морозов, Шашмурин. Вопросы?
Вопросов было так много, что никто не знал, с какого же конкретно начать. Нарком внудел подождал несколько минут, затем решительно поднялся:
– Товарищи, прошу меня извинить, но у меня еще очень много дел. Если кому-то что-то понадобится – прошу, без стеснения, прямо ко мне, – он сделал приглашающий жест и продолжил: – Если что – посидим вместе, обмозгуем, одним словом – решим. Но от вас я буду ждать работы – такой работы, чтобы всем было ясно: больше сделать – не в силах никто!

Москва, Лубянская площадь 

– Товарищ нарком, а за что вы с Бокисом так круто? – спросил Кирилл, прихлебывая ароматный чай. Чай этот, сорта «Шемокмеди», был гордостью Берии, который лично курировал чаеводов Грузии. И Лаврентий Павлович гордился не зря: бархатистый, терпковатый, не резкий, ароматный напиток был выше всяких похвал.
На вопрос Берия ответил не сразу. Он, в отличие от Новикова, пил чай не из стакана в подстаканнике, а из большой широкой фарфоровой чашки с блюдцем. Приподняв чашку, нарком полюбовался густым, насыщенным цветом чая, затем отхлебнул и зажмурился от удовольствия.
– Честно скажу тебе, Кирилл: вот это я превыше всех напитков ценю. Выше вина, клянусь чем угодно! Чай, – он снова сделал маленький глоток и покатал горячий напиток по небу, – чай… Солнце с гор вобрал, вкус воды с ледников впитал, тепло рук сборщиц сохранил. – Он глубоко вздохнул, выбрал в вазочке кусочек киевского торта, прикусил, запил чаем. – Спрашиваешь, за что с Бокисом круто так? А ты знаешь, какие взятки этот гад брал там, на Западе, за то, что танки их у нас проталкивал? Гинзбург – дурак! – Берия качнул головой. – Ему, видишь ли, любопытно было: сможет он лучше английского или американского танк сделать? То есть взять их проект и улучшить так, чтобы еще лучше вышло. Потому и кивал все время, как болванчик фарфоровый: «Хороший образец, товарищ Гинзбург?» – «Да, да, очень замечательный!» – «А этот образец хороший, товарищ Гинзбург?» – «А этот – еще лучше!» – «Так покупаем?» – «Обязательно!» А сам мечтает, как он руки свои приложит, и заиграет этот бриллиант ограненный, из слабой машины – конфетка выйдет. Дурак он!
Берия снова отпил глоток чая и продолжал:
– А вот Халепский с Бокисом – те совсем другое! Взятку им сунут, причем если бы только деньгами! – Лаврентий Павлович сокрушенно цокнул языком. – Веришь, нет: этому латгалу на «Виккерсе» в качестве взятки ящик шелковых чулок дали! Ну, я и не сдержался, – он снова покачал головой. – Ты пей чай, пей. И я тебя как друга прошу, Кирилл: не надо об этом товарищу Сталину говорить…

Москва, Кремль 

Заседание Центрального комитета ВКП(б), открывшееся двадцать пятого декабря, было торжественным только по названию. На самом же деле это было подведение итогов уходящего года и выработка стратегии на год наступающий.
По предложению Сталина рассмотрение кандидатур новых кандидатов и членов было перенесено во второй пункт повестки с тем, чтобы вновь избранные товарищи могли принять полноценное участие в обсуждениях и прениях. И они приняли. Выражаясь языком «светлого будущего» – на всю катушку!
– Разрешите, товарищи, мне? – невысокий крепыш с ромбом в петлице встал и, не дожидаясь ответа, прошел к трибуне. – Комбриг Чкалов, – представился он. – Я вот что вам скажу, товарищи: в нашей авиационной промышленности сложилось невыносимое положение. Я бы даже сказал – бл… невыносимое!
Он перевел дух и продолжил:
– Вот есть у нас отличные авиаконструкторы – товарищ Поликарпов и товарищ Туполев. Мы – летчики – хорошо знаем их самолеты и гордимся тем, что советские машины, в том числе и товарищей Поликарпова и Туполева – лучшие в мире! И что же? Находится куча тех, кто считает себя конструктором – всякие яковлевы, горбуновы, гроховские – сопляки, которые и карандаш еще толком держать не научились! – начинают критиковать товарища Поликарпова и его самолеты, на том только основании, что он, видите ли – беспартийный! А товарища Туполева вообще готовы обвинить чуть ли не в шпионаже! Причем пользуются любыми средствами. Брат – директор завода? Очень хорошо! Пусть скажет, что завод загружен и новый заказ принять не может! Сам летчик? Еще лучше! Совру, скажу, что машина никуда не годная! А уж если удалось в верха попасть – пиши пропало! Такого настрочит, навыдумывает, что, как у нас на Волге говорят – хоть святых выноси!
А сами при этом создают, с позволения сказать, такие уе… удивительные машины, что и слов не найти. Вот вам простой пример, – тут Чкалов жестом фокусника выдернул откуда-то фотографию очень странного самолета на двухколесном «велосипедном» шасси. – Вот, товарищи Центральный комитет, полюбуйтесь! Это – истребитель, с металлическими крыльями и деревянным фюзеляжем. Перехватчик, у которого основная работа – в воздухе бой вести. Так вот, двигатель у этого самолета – с жидкостным охлаждением, а охлаждение это устроено так: в двойной обшивке крыла жидкость испаряется и охлаждается. Здорово умники-конструктора придумали – радиатора не нужно! Правда? Правда, только вот одна маленькая зацепочка: пробьет такое крыло одна  вражеская пулька, и все! Мотор через пять, много десять секунд заклинит и – привет красному военлёту! А автор этого летающего выбл… то есть выродка – сам красный военлет, между прочим! И зачем нашему рабоче-крестьянскому Красному воздушному флоту такой, извините, самолет?! На проектирование и конструирование которого народные деньги потрачены! Вы тут сидите – копейки делите, гроши друг у друга из глотки зубами выгрызаете, а тут – р-раз! – и сотни тысяч рубликов свинье под хвост!
В прошлом году тот же военлёт спроектировал самолет, который назвал «Кукарача» – таракан то есть. Я, товарищи, был на этом самолете испытателем. Ну и что же? Поднять машину в воздух так и не удалось. «Кукарача» бегала, набирала скорость, но покидать взлетную полосу не собиралась. Я ее и так, и эдак по аэродрому, гонял, пока не кончилось горючее. Все мое умение и желание оторвать шасси от поверхности любым способом не помогло. Говорю я этому горе-изобретателю: «Настоящий таракан! А тараканы не летают. Где-то вы просчитались или перемудрили, уважаемый». Казалось бы, вот и все? Ан нет! Все-таки удалось ему воткнуть новый вариант «Кукарачи» в официальный план работ Экспериментального института Наркомтяжпрома по вооружениям РККА! А вы тут за копеечки друга дружку давите…
С этими словами Валерий Павлович почти сбежал с трибуны и, протолкавшись, сел на свое место. Новиков с любопытством взглянул на коллегу. То, что Чкалов – летчик, что называется, от бога, он знал, но больше помнил его как отчаянную головушку, эдакого летающего акробата. А оказывается, этот лобастый крепыш – очень толковый и грамотный товарищ… Кстати, предугадавший дальнейшие проблемы советской авиации – да и не только авиации! – промышленности в целом: отчаянная конкурентная борьба без всяких правил и приличий, кумовство, протекционизм. «Надо бы у Сталина разрешение спросить на ознакомление этого волгаря-самородка с некоторыми данными», – подумал Кирилл, и в этот самый момент к нему бесшумно подошел Поскребышев и протянул сложенный лист бумаги. Развернув, Новиков прочитал начертанные уже знакомым почерком строки: «Тов. Н.! Есть мнение, что стоит пригласить в Ос. информ. бюро тов. Ч. и ознакомить его с авиационными новинками на ближайшие десять – пятнадцать лет». Для верности он взглянул на Сталина. Тот перехватил его взгляд и утвердительно прикрыл глаза. А тем временем после выступления Чкалова снова вспыхнули споры о бюджете и о том, как его разделить. После яростного выступления Ворошилова, который, надо отдать ему должное, вполне логично требовал даже не думать снижать расходы на вооруженные силы, на трибуну вышел новый докладчик. Новиков с удивлением смотрел на этого совсем маленького человечка, который, если бы не полувоенная одежда и полувоенная выправка, выглядел бы встрепанным смазливым пацанчиком, чем-то похожим на переодетую девушку. Он заговорил высоким, каким-то ненатуральным голосом заводной игрушки, однако, к удивлению Кирилла, говорил исключительно правильные вещи. И несколько терминов подсказали Новикову, что этот малыш ознакомлен с кое-какими нормами и требованиями будущего. Но он же готов поклясться, что никогда прежде не видел этого мальца!
Разумеется, он ничем не выдал своего удивления. Внешне все выглядело так, словно Новиков просто внимательно слушает докладчика. А потому Чкалов, который нет-нет да и бросал заинтересованный взгляд на своего соседа, наклонился к Кириллу и прошептал:
– Вот дает, Ежинька! Еще бы – сам товарищ Сталин речь написал.
Эта информация объясняла почти все… А кто такой «Ежинька»? Это что – Ежов? Как там его звали-то?
– Ну-ну… – Новиков как бы в сомнении покачал головой. – Может, Николай… м-м-м… Иванович сам свой доклад готовил?
– Кто? – удивился Чкалов. – Ежинька? Да ты что, товарищ дорогой?! Последние пять лет на льдине дрейфовал?
Вот он – первый прокол! Если ты – кандидат в члены ЦК, то должен хотя бы в общих чертах представлять себе перипетии подковерной борьбы в верхах. Вот тут-то Новиков дал маху: работая в Осинфбюро на пределе и даже за пределами возможного, он просто физически не успевал следить за политикой. Да, если честно, и не считал это особенно нужным.
Чкалов все с тем же интересом смотрел на Кирилла, но теперь в его взгляде сквозило уже не только удивление, но и какая-то подозрительность. Новиков быстро слепил в уме достоверную легенду и приготовился ее озвучить, основательно поездив по ушам простодушного летчика, но не успел.
Положение спас незаметный Поскребышев. Он вдруг проскользнул между собравшимися и протянул Сталину узкий листок бумаги. Валерий Павлович сразу же переключил внимание на Вождя, Кирилл сделал то же.
С трибуны в это время вещал каменнолицый мужчина в маршальском мундире – кандидат в члены ЦК маршал Егоров. Он рубил стандартные фразы о большевистской сознательности, партийной совести и совершенно не мешал ни Новикову, ни Чкалову следить за реакцией Хозяина на принесенную бумагу. После прочтения лицо Сталина на мгновение исказилось, став злобным и даже хищным. Глаза сверкнули огнем охотящегося тигра, увидевшего добычу. Он обвел тяжелым взглядом всех присутствующих, на мгновение задержался на Берии, и тот, заметив этот взгляд, чуть кивнул. Затем Иосиф Виссарионович отыскал взглядом Новикова, и Кирилл даже вздрогнул, почти физически ощутив, какие в этом взгляде жажда мести и отчаянное требование о помощи. Он так же, как и Берия, кивнул и краем глаза заметил такой же кивок Чкалова. Да что ж это могло произойти?..
Заседание ЦК как-то быстро свернулось, хотя некоторые вопросы явно остались так и не решенными. Когда все поднялись и начали расходиться, Берия сделал знак Новикову и Чкалову задержаться. К удивлению Кирилла, такой же знак получил и Ежов. Они стояли втроем, невольно сбившись друг к другу поближе. Ежов внимательно осмотрел Чкалова, затем Новикова и, помявшись, спросил:
– Товарищи, не знаете, что случилось?
Чкалов коротко мотнул своей лобастой головой, а Кирилл слегка пожал плечами. Ежов вздохнул, затем спросил:
– Закурить не найдется?
Валерий Павлович вытащил из кармана галифе красную с золотом коробку папирос, протянул:
– Угощайтесь.
Сам же, однако, курить не стал. Николай Иванович неумело чиркнул спичкой, заперхал.
– Я вообще-то не курю… то есть постоянно… но вот… особенно когда волнуюсь… – он смутился и слегка покраснел, отчего еще больше стал похож на переодетую девушку. – Я вот знаете… тут подумал…
О чем подумал новый нарком путей сообщения, навсегда осталось неизвестным, потому что в опустевший зал вошел Поскребышев и бесцветным голосом пригласил:
– Следуйте за мной, товарищи.
Они шли кремлевскими коридорами в молчании за своим Вергилием. Откуда-то вынырнул Власик, кивком поприветствовал всех и присоединился к молчаливой процессии. «Точно хороним кого, – подумал Кирилл. – Только гроба и не хватает…» Тут мозг пронзило молнией: «Слушай, а ведь тогда и вправду кто-то умер… Орджоникидзе, что ли?» Но додумать он не успел: все остановились возле неприметной двери. Поскребышев открыл ее своим ключом… В тамбуре застыли истуканам двое в форме сержантов государственной безопасности. Власик кивнул им, распахнулась еще одна дверь – тяжелая, дубовая.
В небольшой комнате на кожаном диване возле низкого стола с мраморной столешницей сидели Сталин и Берия. Перед ними – початая бутылка коньяку, пара рюмок и фотография в простой деревянной рамке. На ней были изображены трое молодых людей: серьезных, насупленных, словно бы придавленных огромной ответственностью, лежащей на их плечах. Приглядевшись, Новиков легко узнал молодых Сталина и Берию, но вот кто был третий? Несомненно – кавказец, с тонким, умным, чуть задумчивым лицом.
– Орджоникидзе? – спросил он негромко.
Сталин поднял голову:
– А-а-а… Нет, товарищ Новиков, это – не Серго… – Он тяжело вздохнул. – Это – наш с Лаврентием старый друг. Нестор Лакоба. Замечательный человек… был…
Он тяжело поднялся с дивана и подошел к стоящим перед ним:
– Вы, товарищ Новиков, дали нам все. Но два грузина – старый и молодой… – тут он посмотрел на Берию, который сидел, опустив голову, – почти молодой… оказались двумя баранами. Безмозглыми баранами оказались эти два грузина, товарищ Новиков, а потому не отнеслись со всей ответственностью к тому, что вы нам дали. Решили – ладно, мы уже много знаем, можно быть спокойными.
Тут вдруг он повысил голос и почти выкрикнул:
– А спокойными нам быть нельзя! Никак нельзя, товарищи!
Сталин прошелся вдоль короткой шеренги, заглядывая каждому в глаза, потом отошел в глубь комнаты и, круто обернувшись, продолжил:
– Товарищ Лакоба был нашей опорой в Закавказье. Многие там хотели бы жить князьями – эдакими феодалами. Но мы никак не можем допустить появления этих князей-феодалов и планировали сохранить Закавказскую Федерацию под руководством Нестора… то есть товарища Лакобы. И вдруг товарищ Лакоба умирает от сердечного приступа.
Сталин помолчал.
– Товарищ Лакоба был человеком болезненным. Прямо скажем, что товарищ Лакоба был человеком слабого здоровья. Очень плохое здоровье было у товарища Лакобы. Но вот только сердце у него всегда было здоровым! И есть мнение, что раз у товарища Лакобы было здоровое сердце, то он был убит. Отравлен.
Ежов, Новиков и Чкалов молчали. Неожиданно продолжение озвучил Берия:
– Товарищ Лакоба был прекрасным руководителем, настоящим большевиком и настоящим человеком. Абхазская автономия под его руководством стала едва ли не самой процветающей в Закавказье. Партия и правительство Союза ССР полагали, что товарищ Лакоба может занять пост председателя Совнаркома ЗСФСР. И вот… – Он слегка запнулся, снял пенсне, протер его и вернул на место. – Вот теперь сразу два странных события. Во-первых, Азербайджанская, Армянская и Грузинская ССР подают заявления о вхождении в состав Союза как отдельные республики; во-вторых – убивают нашего Глухого.
Ежов и Чкалов пока еще ничего не понимали, но Новиков уже сложил в уме два и два. Федеративное Закавказье было гарантом невозможности возникновения характерных для Востока кумовства, барства и трайбализма. Приставь к начальнику-грузину заместителя-азербайджанца – и не дай бог грузину хоть в чем-то проколоться! Азербайджанец сразу же даст знать куда следует, и с огромным удовольствием. Наоборот тоже хорошо получится. А лет через тридцать – сорок, то есть к концу 60-х – началу 70-х, из граждан такой Федерации получатся более-менее единые «закавказцы»… И вот все пошло прахом!..
Берия тоже встал и подошел к прибывшим. Остановился перед Ежовым, взял его за руку:
– Тебе, товарищ Ежов, поручается возглавить следственную комиссию по данному делу. У тебя, Николай Иванович, опыт в подобных делах уже есть – тебе, как говорится, и карты в руки.
Он замолчал, потому что рядом как-то незаметно оказался Сталин, который продолжил:
– Мы понимаем, что у вас, товарищ Ежов, сейчас много дел в вашем новом наркомате. Очень много дел. Но вы нас тоже поймите: это дело более важное. Даже самое важное… – Он замолчал, набил трубку, закурил и продолжил: – Среди нас есть враги. Эти враги хитрые и злобные, умеющие хорошо маскироваться. Поэтому вам, товарищ Ежов, доверяется это ответственное дело как председателю комиссии партконтроля.
Ежов кивнул, и Сталин поманил к себе Новикова, приобнял его за плечи:
– Это – товарищ Новиков. Он не следователь! – Вождь выделил ударением «не». – Но в органах НКВД сейчас нет лучшего специалиста по ядам и их применению. Может быть, лучшего специалиста по ядам сейчас вообще нигде нет. Поэтому есть мнение, что товарищ Новиков может оказать товарищу Ежову большую помощь в расследовании. Неоценимую помощь может оказать товарищ Новиков товарищу Ежову. Предлагается включить товарища Новикова в состав следственной комиссии и дать ему самые широкие полномочия. Широчайшие полномочия даст товарищ Ежов товарищу Новикову. А товарищ Новиков своими знаниями и опытом поможет товарищу Ежову принять правильные решения.
Он отпустил Новикова и подошел к Чкалову. Долго молча смотрел ему прямо в глаза. Валерий Павлович выдержал его взгляд около минуты, а потом опустил лобастую голову.
– Вот, товарищ Чкалов, и пришел тот день, о котором мы с тобой говорили. Принимай назначение заместителем наркома внудел, включайся в работу и вместе с товарищем Новиковым поступай в распоряжение товарища Ежова.
Чкалов подобрался, встал по стойке смирно.
– Я не подведу, товарищ Сталин. Ни вас, ни партию!
Сталин молча кивнул и пожал Чкалову руку.
– И вот о чем я хочу попросить вас, товарищи, – голос Сталина остановил их в дверях. – Достаточно наши враги сделали черных дел. Киров, Куйбышев, Лакоба… Они не должны больше дотянуться ни до одного советского человека. Каждый советский человек должен чувствовать себя в безопасности! – И без всякого перехода: – Товарищ Новиков, задержитесь.
Кирилл успел сказать Чкалову:
– Подожди меня, товарищ замнаркома, – и вернулся в комнату.
Жестко глядя ему в глаза, Сталин произнес:
– Товарища Чкалова можете посвятить в любые подробности, какие сочтете нужными. Сообщать товарищу Ежову ненужные ему детали не следует.

Чкалов ехал в Осинфбюро с неохотой, уступив лишь настоятельным рекомендациям Берии, а в особенности тому, что давая их, Лаврентий Павлович делал сквозь пенсне страшные глаза и пальцами, носом, руками да и всей своей фигурой яростно намекал, от кого  эти рекомендации исходят на самом деле. Но даже после того, как Валерий Павлович все понял, он никак не мог избавиться от легкой, пренебрежительной гримаски и всю дорогу рассказывал Кириллу о том, что еще наизобретали новоявленные «советские гении».
– Агитационный пулемет не видал, Кирилл Андреевич?
– Не доводилось, Валерий Павлович. А что это такое?
– А это такой пулемет, который должен действовать на врага не только физически, но и, так сказать, психологически. Гений один постарался: сделал в пулях специальные прорези, чтобы они в полете «Интернационал» высвистывали… Э-э-э! Ты за дорогой-то следи! – вскричал Чкалов, чувствительно приложившись лбом к стойке.
Кирилл резко дал по тормозам и теперь лежал грудью на руле, содрогаясь от душившего его смеха. Чкалов потер лоб и рискнул продолжить:
– А еще один интересный товарищ тут вот миномет предложил, как он говорит – «мобилизационный». Когда он проект показал «в металле», люди чуть не поумирали. Изобрел этот деятель стальную рогульку, сборную, из трех частей. Сверху – стальная поворотная вилка, которой кусок резинового жгута для запуска легких планеров приделан. Закладывают бойцы мину в этот жгут, оттягивают втроем-вчетвером назад и…
– Главное – бесшумно, и пламя ночью не демаскирует, – простонал Кирилл, трясясь от хохота.
Чкалов посмотрел на него, снова потер лоб:
– Так этот гусь и к тебе со своим проектом приходил? Он нам тоже все доказывал преимущества перед обычным минометом.
Новиков откровенно ржал, слушая ехидные комментарии знаменитого летчика. Чкалов прошелся по проектам летающих танков, рассказал, как его звали принять участие в облете опытной летающей подводной лодки, поведал несколько историй из серийной жизни проектов Курчевского, Дыренкова и Гроховского. По всему было видно, что к изобретательству у Валерия Павловича весьма скептическое отношение. Кирилл даже рискнул подначить его, невинным голосом поинтересовавшись насчет изобретений Туполева и Покрышкина. Но Чкалов не повелся, а очень спокойно и грамотно объяснил, что есть художники мастера, а есть художники от слова «худо».
– И с изобретателями и конструкторами такая же петрушка. Так-то вот, товарищ дорогой.
– Ну, ладно, – Новиков сбросил ход, показал часовым у ворот пропуск и въехал в ворота.
Остановил машину у парадного входа, вышел и кивнул Чкалову:
– Прошу.

13

Грядущее отделено
Едва приметною чертою
От настоящего…

А. Блок 

Народному комиссару госбезопасности 
Рапорт
Особая экспедиция, направленная в район Анадырьского нагорья, в точке, определённой приказом, обнаружила:
– скелетированные останки и фрагменты тел – 7 шт.;
– захоронение с телом – 1 шт.;
– закладку с оружием, упакованным в прозрачный пластический материал: винтовка Мосина № 284 30, пистолеты с маркировкой «ПМ» – 3 штуки, устройства неизвестного назначения – 9 штук, документы по списку.
Фотографии с места прилагаются.
Образцы, найденные на месте, опечатаны согласно приказу и направлены в ОИБ.
Следов физических аномалий не обнаружено.
Приложение 1. Фотографии.
Приложение 2. Фотокопии документов.
Начальник экспедиции, 
Старший лейтенант НКВД Н. В. Ярёма 

Москва, Подольская площадь 

Новиков провёл гостя сразу в свою мастерскую и выложил на стол несколько видов оружия.
– Это, товарищ Чкалов, новый автомат. Пока производим немного, но это только пока. Точность как у карабина, а огневая мощь как у пулемёта. Можешь попробовать, – Кирилл кивнул в сторону щита и пристегнул снаряжённый магазин.
Чкалов примерился к калашникову и, вскинув к плечу, уверенно нажал на курок. Прозвучала сухая очередь, автомат чуть повело вверх, но Валерий Павлович удержал линию, и пули легли достаточно кучно. Молча отложив оружие, он вопросительно посмотрел на Новикова, а тот продолжал рассказывать:
– Это бесшумный пистолет. – Он дослал магазин и, дёрнув затвор удлинённого Вальтера ПП, несколько раз нажал спусковой крючок, посылая пули в одну точку на мишени, и положил пистолет на стол. – Это модификация ТТ, а это – очки ночного видения. Ну, тебе, наверное, их показывали.
– Да, уже как-то привозили. – Чкалов кивнул. – Постой, значит, это твоё? И очки эти, и радиостанция, и автомат? – он наконец свёл вместе детали головоломки и улыбнулся: – Да уж, не агитационный пулемёт.
– Но самое главное не это. – Новиков достал заранее распечатанные фотокопии и выложил на стол одну за другой. – Сорок шестой, сорок девятый, шестидесятый, семьдесят четвёртый.
Глядя на фотографии краснозвёздных истребителей, выглядевших словно иллюстрации к фантастическому роману, Чкалов чувствовал, как пересыхает в горле. Он мгновенно понял, что за цифры называл Новиков, да и изменения в облике боевых машин говорили сами за себя.
– Глотни, – Новиков протянул небольшую фляжку, и Валерий Павлович сделал большой глоток «наркомовского» коньяка.
– А дальше? – И он с такой мольбой посмотрел на Кирилла, что тот в душе махнул рукой и выложил ещё пару фотографий.
– Восемьдесят третий. – Он пододвинул к Чкалову фото МиГ-29 и Су-50. – И две тысячи двенадцатый. Больше, извини, нет.
– А что есть? – У Чкалова было такое лицо, что Новиков помимо воли рассмеялся и, хлопнув лётчика по плечу, кивнул в сторону пары кресел в углу.
– Давай сядем, а то разговор, боюсь, долгим получится. – Он подхватил толстую папку, которую Новиков подготовил для разговора с наркомом, и, подождав, пока Валерий Павлович устроится, достал верхний лист. – Схема двухконтурного турбореактивного двигателя, которым сейчас занимается инженер Люлька. У него не будет решения некоторых проблем, но все они указаны здесь, – новый листок лёг на стол, – как и способы разрешения.

Чкалов вернулся только под утро. Жена встретила его встревоженная. Всю ночь она не спала, гадая, что могло случиться с ее таким любимым, но таким отчаянным и бесшабашным самым главным человеком? Вздрагивала от шума каждой запоздалой машины, чутко вслушивалась в припозднившиеся шаги на лестнице…
Услышав повернувшийся в замке ключ, она подхватилась и, выскочив в коридор, бросилась ему на шею:
– Ну где ты опять пропадал, горюшко ты мое?! – шептала Ольга, покрывая лицо мужа быстрыми, горячими поцелуями. – Опять напился? – отстранилась она, почувствовав запах коньяка.
Валерий Павлович забубнил тихонечко, что выпил совсем немного, да и как тут было не выпить, если… При этих словах он быстро снял летную шинель, фуражку, скинул сапоги и увлек жену в комнату. Прикрыв за собой дверь, он подхватил Ольгу на руки и закружил пискнувшую от ужаса и восторга женщину по комнате.
– Да что с тобой, волгарь? – шептала она, боясь разбудить детей. – Что случилось? С ума сошел?..
– Ой, Олька, что случилось! Ты и представить себе не можешь, – Чкалов наконец опустил жену и, крепко прижав к себе, усадил ее рядом на диван. – Не поверишь, где я сегодня был. Сам бы не поверил.
Он коротко рассказал жене о событиях прошедшего дня, сказал, что отныне он – не летчик-испытатель комбриг Чкалов, а старший майор государственной безопасности, заместитель народного комиссара внутренних дел.
– А потом… Нет, Олёк, все равно мне не поверишь! – Валерий Павлович тряхнул кудрями. – Сам бы, если бы мне рассказывали – ввек бы не поверил!..
– Да говори уже! – Ольга шутливо ткнула его в бок крепким кулачком. – Говори, а то поколочу!
Чкалов вдруг отодвинулся и пристально посмотрел жене в глаза:
– Слушай меня внимательно, Оленька. Все, что я сейчас тебе расскажу – государственная тайна, и говорить об этом никому нельзя. Даже самому товарищу Сталину, понятно?
– Сталин не знает? – изумилась Ольга. – А как же?..
– Знает. Он почти все знает, не знает только, что ты сейчас тоже знать будешь. И знать не должен, – он вынул из кармана коробку папирос и яркую, какую-то странную, похожую на леденец зажигалку.
Закурил, затянулся.
– Оль, нашим советским ученым удалось установить контакт с будущим. Не перебивай! – сказал он грубовато, заметив, что Ольга порывается что-то спросить. – Как – я сказать не могу, объяснить не сумею. Знаний, извиняюсь, не хватает. Университет надо было кончать, чтобы такое понимать. Но вот это, – он протянул ей зажигалку, – это – из будущего.
Она взяла странную зажигалку, сделанную словно бы из цветного стекла, но удивительно легкую. Внутри переливалась какая-то прозрачная жидкость.
– А куда бензин наливать? – спросила она.
Чкалов коротко рассмеялся:
– Это не бензин, а сжиженный газ. А еще я видел оружие из будущего. Прибор, в котором можно ночью видеть. Не как днем, конечно, но видно порядочно. А еще фильмы смотрел. Про будущее. Знаешь, а там здорово… – Он докурил папиросу, смял ее в пепельнице, прижал жену к себе покрепче. – Представляешь, Оль, там автомобилей на улицах – больше чем людей! А какие там самолеты летают! «Ишачок» можно в фюзеляж затолкать, да не один, а штук десять, наверное. Представляешь: один самолет может сразу сто десантников перевезти. Или два танка. Они танки с парашютами сбрасывают. Здоровенные! На море – только на самолетах летают… Летом, в отпуск – на самолете. В Египет, к пирамидам, представляешь? Четыре часа, и ты – в Египте! Здорово в будущем жить будет.
Он рассказывал, а она слушала до тех пор, пока не проснулся Игорь. Ольга смотрела на мужа и верила всему, что он ей рассказывал. И пошла готовить сыну завтрак с полным убеждением, что в будущем, которое уже не за горами, будет славная, прекрасная, светлая коммунистическая жизнь. Валерий Павлович смотрел на жену, на сына и остро жалел, что нельзя рассказать всем о том, что открылось ему. Вот только о человеке из будущего он никому не рассказал и рассказывать бы не стал. Не время еще. Слишком много вокруг врагов.

Москва. 
Старомонетный переулок 

Надежда Никитина открыла ключом дверь и вошла в длинный коридор своей квартиры. Темный и длинный, он был заставлен разной рухлядью, на стене висели два велосипеда и большое деревянное корыто. Осторожно лавируя между вещами, девушка пробралась к своей комнате.
Несмотря на поздний час, с кухни слышались громкие голоса соседок и сильно пахло чем-то кисло-горелым. Надя улыбнулась: опять тетя Маша выясняет у тети Моти и Фимы Моисеевны, кто это взял ее ершик для чистки примуса?
Грохнула дверь, и в коридор выскочила растрепанная и красная тетя Мотя. Увидев Надежду, она кинулась к ней:
– Вот ты, Надька, ты ж – власть наша! – закричала она на всю квартиру. – Что ж ты на эту чуму управы не найдешь?! Сама ж свой ершик вчерась кинула немытый, а сегодня разоряется! Это же разве дело?!
– Матрена Силантьевна… – начала Надя, но больше ничего сказать не успела.
Вслед за тетей Мотей в коридор вылетела тетя Маша и с места в карьер принялась честить ту на все корки.
– Ах ты ж, глаза твои бесстыжие! Девку-то почто в свои дела путаешь?! Наденька со службы, усталая, а тебе сразу – жалобиться! – Она замахнулась поварешкой, но, конечно, не ударила, а повернулась к Надежде и совсем другим тоном спросила: – Устала, Надюха? Есть хочешь? Хозяин убоинки принес, так я щей наварила.
Из-за закрытой фанерной двери раздался трубный бас дяди Тихона, трудившегося слесарем в трамвайном депо:
– И то дело! Надюха! Айда с нами щи рубать! А к щам и ишо кой-чего найдется…
– Я тебе, ироду ахонскому, вот сейчас покажу «кой-чего»! – взвилась тетя Маша. – Тебе б ночь-полночь – все винище хлестать! Ах ты ж!..
И с этими словами она метнулась в свою комнату.
Тетя Мотя покачала головой ей вслед, а потом повернулась к Надежде:
– Вот же ж характеру бог послал, – вздохнула она. – Истинный бог, чума!
Она прошествовала на кухню, где сразу же загремела посудой, громко охая и причитая. Кисло-горелым пахнуло сильнее.
Надя прошла к себе через комнату Фимы Моисеевны. Ее сын, семнадцатилетний Солик, еще не спал. Сидя в трусах и майке у стола, он читал при слабом свете лампочки под простым бумажным абажуром большую потрепанную книгу. Увидев Надежду, он покраснел, одернул майку и постарался спрятать голые ноги под скатерть. Надя улыбнулась, махнула рукой:
– Компривет, Соломон! Что читаешь?
– Добрый вечер, – Солик покраснел еще сильнее. – Вот, «Отверженные» Гюго. Читали?
Книгу эту Надежда не читала, но содержание знала. А потому гордо кивнула:
– А как же. Очень полезная книга, – и, не желая развивать тему дальше, ушла к себе.
Надя знала, что несмотря на разницу в возрасте – почти десять лет, юноша влюблен в нее. Уже целых три года, с тех пор как ему исполнилось четырнадцать, Солик Беркович тайно вздыхал по своей соседке. Из-за этой любви он бросил занятия музыкой и записался в секцию стрельбы – в ту же самую, которую посещала и она. Очень неплохих результатов добился. А когда она задерживалась на службе, то очень часто находила на своей подушке то веточку сирени, то несколько полевых цветов – в зависимости от сезона. Летом на тумбочке мог стоять стакан спелого крыжовника или земляники, а однажды зимой она обнаружила на постели два мандарина. Надя долго бы гадала, откуда взялись эти фрукты зимой, но Фима Моисеевна похвасталась, что Солику в школе на елке дали три мандарина в подарке. «А Солик у меня такой хороший мальчик! Один мандаринчик мне отдал!»
Надя улыбнулась и зашла в свою комнату. Маленькая, похожая на пенал, узкая комнатка с одним окном – зато своя, собственная. И не проходная, как у Берковичей, а угловая, тихая. Правда, холодноватая: места для печки не хватило, но Надя аккуратно платила Фиме Моисеевне свою часть за дрова, и та топила печь посильнее, чтобы тепла хватало на обе комнаты.
Надежда щелкнула выключателем, и сорокасвечёвая лампа под уютным шелковым абажуром осветила спартанскую обстановку комнатки. Этажерка с книгами, табуретка, тумбочка узкая, девичья кушетка, заправленная солдатским одеялом – вот, собственно, и все. На оклеенной газетами стене висели портрет Сталина, фотографии матери, отца и погибшего в гражданскую брата. На вешалке поместились драповое пальто, которым ее премировали за первое место по стрельбе в московском «Динамо», два легких ситцевых платья и одно крепдешиновое, а заодно – летний комплект формы. Вся одежда была аккуратно выглажена, повешена на плечики и обернута газетами от пыли и моли.
На тумбочке стояли чайник, стакан и спиртовка. Надя не любила ходить на общую кухню, а потому кипятила чай прямо в комнате. К тому же ела она чаще всего в столовой на службе, а в выходной довольствовалась бутербродами с вареньем, четыре банки которого прислала мать. Все это богатство стояло под кроватью и в тумбочке, где также хранились ее небогатое белье, запасной стакан, тарелка, нож и заварка с сахаром.
Вытащив из-под кровати вещмешок, Надежда аккуратно уложила в него летнюю форму – на Кавказе наверняка тепло; запасное белье, полотенце, зубную щетку и расческу. Вздохнула: зубного порошка осталось всего ничего – надо новый купить в аптеке. Вот в Тифлисе и купит. И мыло тоже. Огляделась: вроде все собрала. Закинув мешок за плечо, она вышла из комнаты.
– Фима Моисеевна, – обратилась она к соседке, – я в командировку уезжаю, присмотрите там за моей комнаткой, хорошо? В тумбочке – варенье клубничное, вы кушайте, пожалуйста. Я же знаю, вы его любите. И Солик тоже любит…
– Ой, Надюшенька, да куда же ты, на ночь глядя? – запричитала Фима Моисеевна. – Хоть бы поела, девочка, а то вон как похудела. Совсем не заботишься о себе: одни глаза на лице остались. Нет уж, нет уж, садись, я тебя сейчас покормлю сперва. Я такую рыбку приготовила, такую рыбку…
Надя вздохнула и покорно села за стол. В их большой, на восемь семей квартире, лучше было не спорить, а есть, когда дают. А то соседки налетят – втрое больше съесть заставят…

Москва, улица Дзержинского 

Расследование гибели Нестора Лакобы началось на следующий день к вечеру. Утром Ежов, Новиков и Чкалов встретились в здании на улице Дзержинского, где Ежов со своей неуемной энергией и педантичностью уже выбил несколько кабинетов и большой зал для общих совещаний. Сразу же по встрече Николай Иванович быстро и четко распределил обязанности и раздал ценные указания. Чкалову он велел найти самолет и подходящую, как он выразился, «летную бригаду».
– Экипаж, – поправил его Валерий Павлович, но маленький человек не обратил на это внимания. Новикова как «старожила» НКВД обязали связаться со спецлабораторией Всесоюзного института биохимии и выбрать там нужных специалистов. Сам Ежов тут же отправился в Наркомздрав – требовать лучших патологоанатомов. Днем они уже должны были быть на аэродроме и вылетать в Тифлис.
Надо отдать должное энергии и чиновничьей хватке Николая Ивановича Ежова – все прошло именно так, как он и запланировал. С разрешения Берии, Новиков кроме двух специалистов из «Лаборатории Х» взял с собой Россохина, Кузьмину, Надю, десять сержантов ГБ, с которыми он уже давно занимался лично, а также «маленькое дополнение», обещанное ему Берией при выполнении следующих специальных операций – стажеров Кузнецова и Мазаник. Увидев эту ораву, Чкалов поморщился, но Кирилл подошел к нему и негромко, но твердо сообщил, что предпочтет лететь двумя или даже тремя самолетами, чем там, на месте, принять участие в увлекательном соревновании «стрельба по мишени “бегущий кабан”» в роли того самого кабана. Валерий Павлович, подумав, согласился и тут же рванулся к телефону – договариваться о втором самолете. В результате в двенадцать часов дня два ТБ-3, натужно ревя моторами, оторвались от земли и взяли курс на юг.
ТБ-3 – тяжелый бомбардировщик, и к перевозке пассажиров приспособлен мало. Сидеть в его фюзеляже было темно, очень холодно и крайне неудобно. Конечно, перед вылетом всем выдали унты, овчинные шлемы, летные обливные полушубки и даже маски из кротовых шкурок. Но все равно это не помогало – холод пробирал до костей. Надежда пыталась спрятаться за Кириллом, но это не помогало – сквозняк в фюзеляже бомбардировщика был такой, что оставалось только удивляться: как это их еще не выдуло наружу?
Новиков старался по возможности прикрыть Надю и Веру от ветра, но получалось слабо. В полумраке он смог разглядеть скорченную фигурку Ежова и хмыкнул про себя: «Ежов-то съежился…»
Широким жестом он распахнул свой полушубок и жестом пригласил девушек спрятать лица у него на груди. Сам Кирилл не слишком страдал от холода: занятия аутотренингом, входившие в обязательную программу обучения «федералов», уверенно помогали абстрагироваться от не слишком комфортной окружающей среды. Не то что Ежов, Майрановский или тот же Чкалов.
Вспомнив о Валерии Павловиче, Кирилл зябко повел плечами: в отличие от остальных членов группы, Чкалов летел не внутри фюзеляжа, а в открытой кабине, взяв на себя обязанности командира авиагруппы. Впрочем, наверное, ему там было привычнее: уж он-то налетался в таких условиях, по сравнению с которыми даже ледяная тьма продуваемого фюзеляжа бомбардировщика могла показаться верхом комфорта.
Новиков осторожно, чтобы не тревожить девушек, повернул голову. Та-а-ак. Судя по всему, хуже всех в их компании приходится Григорию Моисеевичу. Высокий и нескладный, с уныло висящим семитским носом, он сильно дрожал от холода. Должно быть, в его тощем теле не было достаточно тепла, чтобы согреться под полушубком.
Очень аккуратно, двигаясь буквально по миллиметру, Кирилл дотянулся до кармана и вытащил флягу-спиртоноску – побочную продукцию своего Бюро. Узкая, удобная, ложащаяся в карман по бедру фляжка была необычной новинкой здесь – в настоящем прошедшего времени. Не меняя положения тела, Новиков поднял руку и протянул Майрановскому флягу:
– Коньяк. Выпейте, Григорий Моисеевич, согрейтесь.
Майрановский благодарно взглянул на Кирилла, дрожащей рукой отвернул крышку и сделал долгий глоток. По его лицу растеклось блаженное выражение, щеки заметно даже в темноте глухого фюзеляжа зарумянились. Прижав руку к груди, Майрановский поклонился. И тут же откуда-то высунулась еще одна рука и перехватила фляжку. Ежов, который был мельче Григория Моисеевича чуть не вдвое, сделал два глотка, со свистом втянул в себя воздух и сообщил, ни к кому не обращаясь конкретно:
– В следующий раз надо приказать с собой термос с кофе взять.
– Стоит, – кивнул Новиков, подумав про себя, что должен был позаботиться об этом сам.

Первая посадка была в Сталинграде. Чкалов завел громадный самолет на посадочное поле, громадные колеса коснулись заснеженной полосы, и ТБ-3, слегка переваливаясь с боку на бок, точно откормленный гусь, побежал к бревенчатому зданию штаба. Валерий Павлович круто развернул четырехмоторного великана, словно это легкий «ястребок», и заглянул внутрь фюзеляжа:
– Эгей, товарищи! Живы?
– Все нормально, Валерий, – откликнулся Новиков. – Выходить можно?
Чкалов открыл им дверь, сбросил вниз легкую алюминиевую лесенку, поразившись про себя тому, что его новый товарищ Кирилл спокойно вышел в расстегнутом полушубке. «Наверное, в будущем люди стали сильнее и не обращают внимания на жару или холод», – подумал он и несколько секунд, пока выбирались остальные, мечтал о том счастливом времени, которое наступит в будущем, при коммунизме.

Николай Иванович Ежов все еще мерз, даже в жарко натопленном здании штаба авиационной части, на чьем аэродроме они приземлились. Он даже подумал было, что это – акт вредительства! Заморозить членов следственной комиссии, чтобы они не могли нормально работать и выявить всех врагов! Но посмотрев на Новикова, Чкалова и сотрудников госбезопасности, с сожалением был вынужден констатировать, что так сильно замерз только он один. «Наверное, надо было больше заниматься физкультурой, – уныло подумал Ежов. – Хотя когда заниматься спортом, если столько работы?!» И еще раз с завистью взглянул на Новикова, который, войдя в помещение, сразу же скинул полушубок, шлем и унты, и теперь разминался с несколькими энкавэдэшниками, затеяв с ними шутливую возню. Впрочем, если судить по лицу одного из вылетевших из общей кучи сержантов ГБ, возня была не вполне шутливой. С сожалением оторвавшись от зрелища схватки сильных и ловких мужчин, Николай Иванович велел запасти на следующий перелет не меньше трех литровых термосов кофе с коньяком на каждый самолет.
– И для товарища Новикова найдите бутылку лучшего коньяка, – добавил он неожиданно сварливым голосом.
Ему было чуточку обидно. Вон как к этому майору госбезопасности, между прочим – наверняка очень близким к самым верхам государства! – льнут эти дуры-сержантки. Хотя он, наверное, просто не читал о Древней Спарте и об Александре Македонском. А ведь судя по лицу – он совсем не глупый, этот товарищ Кирилл Новиков. Надо, чтобы с ним Миша Кольцов познакомился. И поговорил. Может быть, тогда…
Николай Иванович уселся в кресло. Прикрыл глаза и предался приятным мечтам. Он даже не подозревал, как же ему повезло, что в число дисциплин, преподававшихся разведчикам конца XX – начала XXI не входила телепатия.
Следующая часть перелета прошла легче. Сказались и горячий кофе, и уже какая-никакая привычка, но по ощущениям пассажиров, замерзли они значительно меньше, хотя летели почти столько же. Два воздушных гиганта сели на аэродроме Тифлиса уже за полночь, но в здании аэровокзала Ежов тут же устроил скандал по поводу отсутствия заказанных заранее автомобилей.
– Некоторые товарищи на местах, – кричал он визгливо, – должно быть, забыли, что на свете существует такая вещь, как партийная дисциплина! Наверное, нужно напомнить некоторым товарищам, что партия – это не только прекрасное слово, но и в первую очередь – очень важное дело. Именно этому учит нас товарищ Сталин!
Начальник аэропорта – молодой, но уже тучный грузин – вздрагивал и опасливо оглядывался, словно опасаясь, что «кровавая гэбня» вот-вот ухватит его за филейную часть тела. Николай Иванович в справедливом негодовании обернулся к своим сопровождающим и, найдя взглядом Чкалова, обратился к нему:
– Товарищ комбриг, скажите нам: если в армии командир не выполнит приказ начальника, что ему за это будет?
– Смотря какой был приказ, – рассудительно проговорил Чкалов. – А то ведь и к стенке прислонить могут.
Начальник аэропорта при этих словах сморщился и, казалось, был готов вот-вот разрыдаться. Но в этот самый момент в здание вошел высокий человек в кожаном плаще. За ним следовали несколько командиров в форме НКВД.
– Здравствуйте, товарищи. Я – Гоглидзе, – представился вошедший. – Прошу извинить за задержку. Мы думали, что вы ночью не полетите. Откуда нам было знать, что у вас сам Чкалов пилотирует.
Увидев красавца-грузина, Ежов сменил гнев на милость и гордо проследовал в машину, не забыв, однако, приказать переобмундировать всех прибывших с ним.
– У вас тут, товарищ Гоглидзе, еще совсем осень, а у меня – люди в зимней одежде. Неудобно им будет, да и лишнее внимание привлечет.
– Сделаем, – коротко бросил Гоглидзе и отдал гортанную команду по-грузински. Затем сам распахнул дверь аэропорта: – Прошу…
Новиков и Россохин предложили остановиться в той же гостинице, где умер Лакоба. Ежов, подумав, согласился, и следственную комиссию отвезли на проспект Руставели в гостиницу «Ориент».
Гостиничная обслуга, предупрежденная суровыми товарищами из НКВД, встретила высоких гостей во всеоружии: рядами стояли горничные, дежурные и администраторы, официанты и метрдотели, а из ресторана доносился дразнящий аромат вычурных блюд кавказской кухни. Директор гостиницы товарищ Згуриди лично выскочил навстречу и принялся настойчиво приглашать в самые лучшие номера, в ресторан, в знаменитые бани «Ориента». Но его ждало горькое разочарование: несмотря на усталость от перелета, следствие тут же приступило к работе.
Ежов отправился вместе с Гоглидзе в Управление НКВД, Россохин занялся ознакомлением с документами предварительного следствия, а Кирилл, прихватив с собой стажеров, Чкалова и Майрановского, начал допрос охранника покойного Лакобы – Давлета Кандалия. После первых же ответов Новиков, оставив Канталия под охраной Умида Ходжаева и еще двух сержантов ГБ, вышел вместе со стажерами и Майрановским в коридор:
– Ну, молодые люди, ваше мнение?
– Врет, – уверенно сказал Кузнецов. – Моторика не характерна для жителей Кавказа – значит, напрягается и думает. Раз обдумывает ответы – врет. Кроме того, все руки к лицу тянет, словно прикрывается.
– И глаза бегают, – Мазаник, словно прилежная ученица, одернула форменную юбку и преданно посмотрела в глаза «куратора». – Вы его спрашиваете, а он глазами – зырк-зырк.
– Молодцы, – похвалил подопечных Кирилл. – Все верно. Григорий Моисеевич, – повернулся он к Майрановскому, – вот и ваш выход. Три кубика вашей новой сыворотки.
– Кирилл Андреевич, – Майрановский смущенно потупился. – Это же ваше предложение… Э… я все понял, – он неумело вытянулся по стойке смирно. – Три кубика, внутривенно… Я пойду?
Кирилл усмехнулся про себя страданиям штафирки, но кивнул и сказал:
– Сейчас ребята его подержат, а вы – готовьте шприц.

Тифлис, 
гостиница «Ориент» 

Давлет Канталия нервничал и отчаянно трусил. Его семи классов образования вполне хватало для того, чтобы понять: этот майор государственной безопасности с неподвижным, словно высеченным из камня, лицом обязательно докопается до всего. И до того, что покойный Лакоба уже давно был костью в горле слишком многих, и до того, что после перевода Берии в Москву Лакоба был основным кандидатом на должность руководителя всего Закавказья. И до того, что в семье шефа уже давно шептались, что Нестор «забыл старые обычаи… ни родню не уважает, ни друзей… словно пришлый какой-то стал…» Да и Сария уже давно смотрела на мужа – нет, не в глаза, а в спину – как на пустое место. Это-то хоть понять можно: шеф – человек… то есть был человек болезненный. Прислуга в доме шепталась, что Сария уже давно… то с одним, то с другим.
Распахнулась дверь, и в комнату вернулись те, что вели допрос. Майор уселся за стол напротив, а высокий человек с тонким и умным лицом, на котором выделялись горящие глаза, подошел поближе.
– Закатайте рукав, пожалуйста, – попросил он, держа в руке шприц.
Канталия затравленно оглянулся. Вот и все, сейчас и его… как Лакобу… Он завизжал, вскочил со стула и прыгнул вперед, пытаясь дотянуться до сидевшего напротив майора. Уж если умирать, так хоть продать жизнь подороже.
Новиков легко упал назад вместе со стулом, уходя от атаки очумевшего абхазца. Кувырок… он уже на ногах. Легким, но точным ударом Кирилл заставил охранника Лакобы задохнуться, резко перехватил ему руку, заломил и прижал к столу.
– Ходжаев, – голос Новикова звучал почти спокойно. – Что встал столбом? Помогай.
Ходжаев, уже получивший стараниями своего «домулло» третьего «кубаря» в петлицы, зафиксировал вторую руку Канталия, окончательно обездвижив подследственного. Кирилл завалился на спину подследственного, вытягивая его руку на себя, и, словно бы греясь на пляже, спокойно спросил оцепеневшего от такого зрелища Майрановского:
– Григорий Моисеевич, ну? Вену я вам открыл, только гимнастерку надпороть.
Тот стряхнул с себя оцепенение и подбежал к столу. Ловко вспорол рукав гимнастерки Канталия скальпелем и сделал ему укол, точно попав в едва видневшуюся вену. После этого бывшего охранника подняли и, заковав предварительно в наручники, снова усадили на стул.
– Григорий Моисеевич, вы время засекли?
– Да-да, Кирилл Андреевич, все сделано.
– Ну, тогда дайте отмашку, как будет пора. А пока, – Кирилл нашел глазами Надежду, – Наденька, распорядись, чтобы нам сюда чаю принесли. А вот для этого орла кавказского – кофе покрепче, чтоб не сомлел раньше срока.
К утру допрос закончился. Поплывший от пентотала натрия Канталия взахлеб рассказывал все, что знал, слышал, думал и о чем только догадывался. Собрав все записанные показания, Новиков вместе с Чкаловым отправились к Ежову на доклад. Николай Иванович встретил их осунувшийся, с набрякшими от недосыпа веками:
– Ну, что скажете, следователи? – приветствовал он их. – Утро доброе?
– Да как сказать, товарищ председатель комиссии, – Чкалов задумчиво пожевал губами. – Как-то очень уж странно выходит.
Николай Иванович удивленно взглянул на Валерия Павловича, потом перевел взгляд на Новикова.
– Да ничего странного, – глухо сказал Кирилл. – Товарищ Чкалов все никак поверить не может, что жена, родственники и близкие друзья могут убить. Подло, предательски. Как в спину выстрелить… – Он протянул Ежову пачку исписанных бумаг: – Вот.
Ежов углубился в чтение, но в этот момент вошел Россохин в сопровождении двух привезенных из Москвы патологоанатомов. Он сел на стул и произнес только одно слово:
– Отравление.
Николай Иванович подпрыгнул на стуле, словно сел на шило, и, перегнувшись через стол, возопил визгливым, бабьим фальцетом:
– Это точно?
Россохин только кивнул головой. Врачи Беркович и Табачников принялись торопливо объяснять свое заключение, но Новиков прервал их:
– Товарищи, пробы крови и тканей взяли? Срочно на обработку Майрановскому.
Доктор Беркович, подхватив саквояж с пробами, быстро вышел, а Табачников еще задержался, что-то возбужденно рассказывая. Смертельно уставший, не спавший вторую ночь подряд Кирилл машинально прислушался к сбивчивым речам Табачникова.
– …я просто абсолютно уверен, что это – отравление! Если даже считать, что тот безграмотный неуч, который делал вскрытие, занес в тело какую-нибудь биокультуру, все равно нельзя объяснить такую  скорость разложения.
Новиков напрягся. Где-то он уже слышал про подобные симптомы.
– С этого места поподробнее, пожалуйста, – попросил он. – Разложение чистое или сопровождается каким-нибудь необычным запахом?
Патологоанатом задумался, а потом неожиданно выдал:
– А знаете, товарищ майор государственной безопасности, ведь вы правы. Мне-то, дураку, сперва казалось, что пахнет просто разлагающимся белком, а вот теперь я отчетливо припоминаю, что пахло… – Он озадаченно почесал средним пальцем нос. – Пахло эдак… знаете ли… вот слегка на запах фосгена похоже… эдак вот… скошенным сеном как-то. Но картина отравления совершенно не соответствует фосгену.
Новиков встал и прошелся по комнате.
– Очень интересно, товарищ Табачников, очень интересно. «Зоман»? Или «Табун»? – бормотал он, вышагивая из угла в угол. – Их уже изобрели? Возможно-возможно… Хотя… Может, какой-то Кулибин отыскался?..
Остальные присутствующие следили за ним, точно завороженные. Вот Новиков остановился и коротко приказал:
– Товарищу Майрановскому передайте: пусть обязательно сделает анализ на фосфороорганику. И в частности – на амиды цианфосфорной и метилфторфософоновой кислот. Только пусть будет очень осторожен!

Председатель Совнаркома Грузинской ССР Герман Мгалобишвили проснулся в прекрасном настроении. Осторожно, чтобы не разбудить жену, он выскользнул из спальни, с аппетитом выпил стакан мацони, поданный прислугой, и принялся делать утреннюю гимнастику. Семикилограммовые гантели легко летали вверх и вниз в его сильных руках, а в душе просто-таки пели птицы. Ну и что, что за окном – декабрь? Птицы в душе плюют на времена года!
Этот проклятый сталинский «глухарь» наконец получил свое. И опасными остались только двое: проклятый гетверан Гоглидзе, который готов вылизывать задницы московскому зверю и его прихлебателю Берии; да еще этот набозаро Багиров в Баку. Впрочем, опасаться нужно только Гоглидзе. Багиров сидит в Баку, а теперь, после совместной подачи обращений от пятого декабря, Азербайджан – другая республика! А Грузия еще очень даже просто станет суверенной – всего-то и надо проголосовать за выход из состава СССР, и все! Буду сказал, что все готово, и старик Махарадзе обещает помощь всех старых революционеров… очень жаль, конечно, что так не вовремя скончался «стальной лев Революции», но и без него управимся, без него. За легким завтраком – копченая фазанятина, пара ломтиков севанской форели с только что сорванной зеленью, фрукты и большая чашка шоколада с горячими булочками – Мгалобишвили читал свежие газеты. Странно, но до сих пор в них не было ни слова о новом составе Союза. Он уже решил, что нужно позвонить в Москву и узнать у доверенных людей – найдутся и там сторонники! – что это Коба медлит, как телефон зазвонил сам. Дожевывая последний кусок, Мгалобишвили взял трубку:
– Слушаю.
– Герман? – зазвучал в динамике голос Мдивиани. – У нас возникла проблема. Сегодня ночью прилетели следователи из Москвы.
– И что? – По спине пополз неприятный холодок. – Что они собираются делать?
– Они уже делают, Герман, – в трубке отчетливо хмыкнули. – Вывезли тело из городского холодильника в Управление НКВД, задержали охранника Лакобы и сейчас направляются в дом Сухишвили. Мне кажется, что они слишком активны, а?
– Я тоже так думаю, Буду, – ответил Мгалобишвили. – Надо их отвлечь, как думаешь? Кавказское гостеприимство славится по всему Союзу. Вот и займись. Пригласи, угости. Позови артистов, артисток. Пусть поедят хорошей еды, попьют хорошего вина и поймут, что «глухаря» отравили шпионы. Английские, например.
– Сделаю, – в трубке раздался короткий смешок. – Так примем – буквы «му» сказать не смогут.

Майрановский вошел в кабинет с несколькими листами бумаги в руках и удивленной миной на лице. Он положил листы на край стола, за которым сидели Ежов, Новиков, Россохин и Чкалов, и, кашлянув, спросил:
– Кирилл Андреевич, как вы узнали?
– Что определилось? – вопросом на вопрос ответил Кирилл. – Цианфосфорная или метилфторфософоновая?
– Циан и ион фосфора семь плюс… Но как?..
Ежов вдруг сообразил: Троцкий-то умер не случайно. И не случайно у этого красавчика Кирилла на груди новенький орден. Кстати, он ведь сам проводил по комиссии партконтроля заявление парторга из этого… как его?.. Осинфбюро об утрате Новиковым партбилета.
– Товарищ Майрановский, – произнес он веско, – товарищ Новиков не имеет права раскрывать вам всю информацию, которой обладает. Достаточно того, что, работая за рубежами нашей Советской Родины, он добыл важные сведения о ядах.
Этими словами он заслужил одобрительный взгляд Чкалова и благодарные, хотя и недоуменные взгляды Новикова и Россохина. Затем Кирилл сказал:
– Так, товарищи, я могу с уверенностью сказать, чем был отравлен товарищ Лакоба. Это совсем новое вещество, недавно разработанное в Германии. Называется «Табун»… – Он подумал совсем немного и добавил: – Могу предположить, что вещество добавили в коньяк, водку или чачу – в воде он растворяется плохо. Или незаметно нанесли на кожу жертвы. Двух-трех миллиграммов вполне достаточно…
– Тогда скорее всего – на кожу, – заметил Глеб. – Лакоба был слабогрудый и пил мало. Причем в основном – вино.
Все замолчали. Наконец Ежов, откашлявшись, спросил:
– Как вы полагаете, товарищи, каким путем этот «Табун» мог попасть в Союз ССР? По линии наркомата внешней торговли мог?
Новиков отрицательно качнул головой:
– Нет, товарищ председатель. Еще раз подчеркиваю: препарат этот разработан совсем недавно, и к тому же им заинтересовалось командование вермахта. Ручаюсь, что «Табун» мог попасть на нашу территорию только как средство для проведения терактов и диверсий. Через западные спецслужбы, скорее всего – германские.
– Спецслужбы – это шпионы? – уточнил Ежов. – Я тоже придерживаюсь этого мнения. И возможно, через недобитых троцкистских агентов.
Он поднялся из-за стола и обвел всех тяжелым взглядом:
– Об этом нужно срочно сообщить в ЦК и лично товарищу Сталину. Товарищи, прошу вас продолжать работу в определившемся направлении.
Уже на выходе из здания Управления НКВД Грузии Новикова догнал младший лейтенант государственной безопасности. Он еще только начал представляться, как по его нервным движениям, чуть близоруким глазам и бледному, подолгу невидящему солнечного света лицу Кирилл определил – шифровальщик. И не ошибся – младший лейтенант протянул ему узкий голубоватый конверт с грифом «Сов. секретно. Лично в руки».
Сломав сургучную печать, Новиков пробежал глазами текст:

«Багаж, в т. ч. приборы «Л/М», отправлен. Сопровождает тов. Мильштейн с группой. Рекомендуется подключить тов. М-на и его группу к работе следств. комис.
Есть мнение, что тов. Г. можно доверять как мне.
Л. Б. »

Кто такой «тов. Г.» гадать было не надо: Гоглидзе. А вот кто такой Мильштейн, Новиков не помнил, хоть расстреляйте. Впрочем, вспоминать особенно и не хотелось: явится – привлечем.
С утра работа не задалась. Сперва долго искали местного врача, производившего вскрытие, который уже успел пустить слух об отравлении Лакобы цианистым калием. Кирилл долго пытался понять: какой дурак поверит в эту чушь, но потом вспомнил, что в середине тридцатых годов двадцатого столетия в России мало кто вообще слышал это словосочетание «цианистый калий», а уж о том, что это яд почти мгновенного действия, и вовсе никто не знал. Так что удивляться особенно не приходилось. В конце концов доктора отыскал Николай Кузнецов, который, вспомнив, что врач этот – народный комиссар здравоохранения Абхазии, и хорошо представляя себе нравы тогдашних власти предержащих, решил на свой страх и риск проверить актрис тбилисских театров подходящего возраста. Из постели пятой симпатичной актрисулечки и был извлечен Иван Григорьевич Семерджиев, личный врач Лакобы и уже бывший нарком здравоохранения Абхазии. Извлечен, упакован и доставлен в Управление НКВД… в дверях которого его и ударил штыком «сошедший с ума» часовой. Сошел он с ума или нет, пока выяснить было невозможно: Кузнецов, вынужденный отбиваться от штыковых ударов, не успел остановить своих сопровождающих, и те открыли огонь на поражение. Так что сейчас убийца находился между жизнью и смертью в центральном военном госпитале под усиленной охраной. А мастером штыкового боя он был знатным: одним точным ударом снизу вверх пробил Семерджиеву мозг.
Илья Сухишвили тоже не сумел дать внятных показаний: «добрые люди» напоили танцора до состояния полной невменяемости, и все попытки привести «мыслителя нижних конечностей» в себя успеха не давали. Доктор Беркович, осмотрев привезенного хореографа, вынес вердикт: «Сильное отравление опийной настойкой».
Ничего не дал и опрос персонала гостиницы «Ориент»: все были напуганы произошедшим, путались в показаниях, а то и вовсе принимались нести такую ересь, что Новиков в конце концов махнул рукой, решив оставить разбор сбивчивых и противоречивых сведений, полученных от гостиничных сотрудников, на потом. Правда, смущало одно: куда-то делись горничная номера Лакобы и дежурная по его этажу, работавшие в ту ночь. Дома молодые женщины не ночевали, в посторонних связях замечены не были, так что скорее всего, их уже не было в живых.
– Вот что, товарищ Гоглидзе, – произнес Кирилл, входя в кабинет начальника НКВД Грузии. – Получил я сегодня шифровку, в которой мне разрешили тебе доверять. А потому скажу без околичностей: Лакобу убили, и это заговор. Причем не из тех, что вы… да и мы иной раз сами сочиняем. Тут все по-взрослому.
В нескольких словах он обрисовал опешившему Сергею Арсеньевичу ситуацию, не забыв упомянуть про «Табун», про ложимеры, которые должны вскоре прибыть, и про доверие руководства, которыми он пользуется. Выслушав все, Гоглидзе помолчал, затем протянул руку:
– Серго меня зовут. Близкие зовут. Ты тоже зови, – И, после обмена рукопожатиями, продолжил горячо: – Скажи, что нужно? Люди? Самых верных, самых лучших дам! Оружие? Скажи только, какое нужно? Хоть танк, хоть самолет! Для Лаврентия я кому угодно горло зубами грызть стану!
– Ну, без этого мы пока обойдемся, – отшутился Кирилл, с некоторым внутренним опасением глядя в угольно-черные, полыхающие огнем глаза фанатика, в которых нет-нет да и проскальзывали искорки безумия. – Три автомобиля надо. Больших, легковых. Бойцов не нужно, а вот толковых следаков, обязательно – со знанием местных наречий, трех-четырех дай. Только таких, в которых ты, Серго, как в себе уверен.
– Сделаю! Все сделаю! – почти кричал Гоглидзе. – Лучших дам! Как псы верных дам! Все знают, все понимают, – тут он вдруг осекся, задумался, а потом продолжил уже без прежнего ажиотажа: – Слушай, Кирилл, я вот что сделаю. С тобой муж сестры моей пойдет, Автандил Махрадзе, два племянника пойдут, Гия и Котэ. Ты говоришь, что часовой этого чатлаха Семерджиева убил? А ведь я людей чуть ли не сам лично всех проверял… Прости, Кирилл, но боюсь я с тобой чужих отправлять. А этих… – Он махнул рукой. – Сейчас… подожди, увидишь.
Минут через пятнадцать в кабинете стояли трое молодых людей и пожирали глазами Гоглидзе и Новикова. Сергей Арсеньевич подошел к ним, а затем вдруг как-то по-змеиному прошипел:
– Дедас дайпице, что вот его будете слушать, словно отца. И если с ним что-то случится, а вы останетесь живы – нет вам места возле моего очага! Дедас дайпице!
Все трое словно по команде опустились на колени и гортанно произнесли что-то на грузинском. Новиков вопросительно взглянул на Гоглидзе. Тот ощерился:
– Они поклялись. Их матери умрут, если они не выполнят своей клятвы. Ты можешь им доверять.
В сопровождении своей группы и новых сотрудников-переводчиков Кирилл направился по адресам, взятым у домочадцев Сухишвили – собирать всех, кто был на том злосчастном ужине. И тут же, у входа в Управление, столкнулся с какой-то непонятной, но явно угрожающе настроенной толпой. Возглавляла ее одетая в длинное черное платье и распахнутую соболиную шубку женщина лет тридцати пяти, высокая и статная горянка. Однако лицо ее носило явные следы бурной жизни и выглядело так, словно кто-то взял хорошую фотографию и, слегка смяв ее, снова попытался разгладить. «Пьет, – с ходу определил Кирилл. – А судя по ноздрям, по краям которых явственно проглядывали тонкие ниточки сосудиков, – с кокаином дамочка знакома не понаслышке. Да и вот эти морщинки около глаз… Такие морщинки обычно свидетельствуют о бурной и беспорядочной половой жизни. Короче, погуляла, леди, погуляла. Если это, конечно, не актриса кино. Там косметика похожие следы оставляет…»
От этих размышлений Новикова оторвал высокий, гортанный голос женщины, которая начала с места в карьер выкрикивать какие-то слова, и, если судить по интонации, слова эти явно не были вежливым приветствием. Да не были вежливыми вообще.
– Что ей надо? – спросил Кирилл у стоявшего рядом Гии. – Чего она надрывается?
– Она кричит, чтобы ей отдали тело мужа, – ответил тот вздрагивающим от сдерживаемого гнева голосом. – Бранится очень. Сильно бранится.
«Так это – жена Лакобы? Вот это удача! Сама приехала…»
Новиков поднял руку:
– Гражданка Лакоба, в настоящий момент следствие по делу об убийстве вашего мужа продолжается, и тело вам передано быть не может. Но вы приехали очень вовремя: нам нужно задать вам несколько вопросов.
Услышав это, Сари Лакоба выкрикнула какую-то длинную фразу, в которой Кирилл сумел разобрать только слово «Берия», потом вдруг завизжала и прыгнула к Новикову, целя растопыренными пальцами ему в лицо. Тот привычно, словно на тренировке, ушёл от атаки и легко ткнул развоевавшуюся фурию тремя пальцами в межключичную впадину. Женщина издала хрюкающий звук, ее глаза закатились, и она мешком осела на землю.
Толпа взревела. Новиков заметил, как несколько человек потянулись к оружию, и не раздумывая скомандовал:
– К бою!
Его команда, которую он дрессировал и натаскивал уже четыре месяца, не подвела. Мгновенно, отработанными движениями, они рассредоточились, окружая толпу, сухо треснули автоматы. Человек двадцать упали наземь, а остальные замерли, оторопев от ужаса.
– Оружие – на землю! – рявкнул Ходжаев. – Турмокх, итлар! Коллар юкхарига!
От волнения он перешел на родной язык, но его поняли. Да и трудно не понять человека, который наставил на тебя ствол и готов пустить его в ход.
Из здания уже выскакивали энкавэдэшники с оружием наизготовку. Новиков бросил им:
– Попытка нападения на сотрудников НКВД при исполнении служебных обязанностей.
Этого было достаточно. Задержанных хватали, сноровисто обыскивали и, не особенно церемонясь, тащили внутрь. К Кириллу подошел побледневший Гоглидзе:
– Что, началось уже? – спросил он отрывисто. – Скоро они, не ожидал.
В это время его племянники подняли Сари Лакобу, которая все еще не могла нормально дышать. Она перхала, порываясь схватиться за горло, но парни крепко держали ее за руки. Котэ начал что-то быстро объяснять дяде по-грузински, но тот оборвал его:
– Говори так, чтобы тебя все понимали!
Паренек было смутился, но тут же заговорил по-русски, лишь изредка вставляя грузинские ругательства.
– Эта бозия кричала, что товарища Лакобу отравили по приказу товарища Берии. Говорила, что товарищ Берия – мама дзагхли!
Глаза Сергея Арсеньевича при этих словах налились кровью. Широко раздув ноздри, он слушал своего племянника и вдруг с силой ударил Сарию по лицу. Что-то выкрикнул по-грузински и снова ударил женщину, да так, что у неё мотнулась голова. Новиков испугался, как бы Гоглидзе не убил одуревшую от потери вдову, и, заметив, что начальник грузинской НКВД примеряется ударить в третий раз, удержал его руку:
– Стой, Серго! Ну, сдурела баба, что мужика сактировали, так чего ж теперь – убить ее, что ли? Она же в состоянии аффекта: сама не понимает, чего несет.
Гоглидзе глянул на Кирилла такими глазами, что тот на мгновение замер, быстро прикидывая про себя: как гасить и выключать этого неистового горца в случае чего? Чтобы не сильно повредить, но чтобы – с гарантией?
– Слюшай, какой аффект-канфект?! – завопил Гоглидзе. От ярости у него прорезался жуткий акцент, и слушать его стало тяжело. – Этот шлюха – канфект? С ним палавына Грузии спит, да! Он Лакоба изменял направо-налево, такой чиловэк пазорыл, да! Ему щуба нада, афтамабыл нада, золёто нада, все давай, давай! Таварыщ Лакоба его любить, ни атказыват ни в чем, а этот, – тут руководитель НКВД Грузии запустил длинную тираду на родном языке, – этот ему изменял, да!
Схватив задержанную за волосы, он грубо рванул ее вперед:
– Пашлы, сука! Гаварить будем.
Новиков попытался прекратить «разговор» с Сарией Лакоба через пятнадцать минут после его начала. Не потому, что он был противником «особых методов» допроса, а просто потому, что бессмысленно приводить допрашиваемую в невменяемое состояние. Завтра-послезавтра привезут ложимеры, и тогда ответы подозреваемой станет значительно легче контролировать. Вот только Гоглидзе, который уже несколько успокоился, привел контраргумент. Тяжело вздохнув, он печально промолвил:
– Хорошо ты говоришь, Кирилл, очень хорошо. Машинки умные придумал… Если бы уверенность у меня была, что сука эта до твоих машинок доживет – клянусь! – пальцем бы не тронул. Только кто мне гарантию даст, что у меня здесь не найдется дружок того шакала, который сейчас в госпитале лежит? Извини, дорогой: надо сейчас все знать.
– Тогда… – Кирилл тоже вздохнул. – Извини, Серго, но твоих ребят кое-чему поучить надо. А ну-ка… Ваня, ремни!
И через тридцать секунд женщина была связана так, что не могла пошевелить даже головой.
За семьдесят лет методы экстренного потрошения ушли далеко вперед. Новиков достал из кармана крошечный пенал, похожий на ученический, только раза в два меньше, и вынул несколько тонких металлических игл.
– Думаешь, эта бозия так заговорит? – Гоглидзе с сомнением посмотрел на такие нестрашные с виду иголки, но, переведя взгляд на Кирилла, вздрогнул.
– Три минуты. Потом можешь спрашивать.
Через минуту Сария, в которой в этот момент не было ничего человеческого, выла от боли, срывая голос, и билась так, что толстые ремни скрипели от натяжения. А ещё через минуту, когда Новиков вытащил иглы и боль утихла, Сария Лакоба начала давать показания. Через два часа Новиков и Гоглидзе, отправив арестованную отдыхать в камеру, ошарашенно уставились друг на друга.
– Если я правильно понял, – начал Новиков медленно, – то в заговоре против Лакобы здесь не участвовали только ты, Серго, и еще этот… Багирмир?
– Мир-Джафар Багиров, – машинально поправил его Гоглидзе.
Он был бледен, и лишь две струйки крови, текшие из прокушенной губы, прочеркивали ярко-алым белое лицо. Гоглидзе попытался закурить, но все ломал и ломал спички. Ломал до тех пор, пока Кирилл не протянул ему недавно сделанную в Осинфбюро зажигалку.
– Кирилл, – сказал он каким-то жалобным голосом. – Как брата прошу: скажи, что эта сука врет.
Новиков помолчал, размышляя, а затем сказал:
– Ежова надо вызывать. Пусть он решает. А к бабе этой я свою охрану приставлю: она нужна живой. Даже больше, чем мы с тобой. И шифровку в Кремль. Прямо сейчас.

Мдивиани ехал домой в хорошем настроении. Он успел встретиться сегодня с Ежовым, этим мальчиком из Москвы, и убедил его обязательно принять участие в торжественной встрече Нового, тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Вместе с его товарищами, разумеется.

…Когда Гоглидзе и Новиков вошли в кабинет к Ежову, тот что-то с жаром объяснял Чкалову и двоим лейтенантам государственной безопасности, сидевшим рядом. Увидев Кирилла, Николай Иванович приятно зарумянился и, оборвав свой рассказ, обратился к нему:
– Товарищ Новиков! Ну что же вы нас совсем забросили? Новых друзей нашли, а старых забыли? А вот мы тут с местными товарищами договорились, что Новый год вместе встретим… Представляете? – глаза Ежова влажно заблестели. – Вино, цыплята табака, лезгинка. Умеете танцевать лезгинку, товарищ Новиков? А?
И он вдруг встал на цыпочки и легко пролетел вокруг опешивших Гоглидзе и Новикова, выбрасывая руки в танце.
– Мгалобишвили пригласил? – уточнил Кирилл. – Или Мдивиани?
От его голоса веяло таким арктическим холодом, что поежились даже сидевшие за столом. Лицо Ежова приобрело выражение обиженного ребенка, наказанного ни за что. Он обошел Новикова и постарался посмотреть ему в глаза:
– А почему вы разговариваете с председателем следственной комиссии ЦК таким тоном, товарищ майор государственной безопасности? – спросил он оскорбленно. – Я, знаете ли, следствие по делу об убийстве товарища Кирова вел и в людях разбираться умею. Что не так с товарищами Мгалобишвили и Мдивиани?
Гоглидзе хотел было что-то сказать, но Кирилл опередил его. Взяв у него пачку листов с машинописным текстом, он положил их на стол и указал на них рукой:
– Это – материалы допроса гражданки Лакоба. Она сообщила о своем участии в подготовке убийства своего мужа, товарища Лакоба. А также – об участии в подготовке убийства товарища Лакоба, председателя Совнаркома Советской Абхазии, граждан Мгалобишвили и Мдивиани. С учетом применения новейшего яда есть все основания полагать, что Мгалобишвили и Мдивиани связаны с германскими разведывательными службами.
Надо отдать должное Ежову, тот моментально все понял и подобрался, точно хищник перед прыжком.
– Это точно? – спросил он быстро.
– Точно, – подтвердил Гоглидзе. – Совсем точно…
– Нужно сообщить наверх, – добавил Новиков. – Сейчас здесь может стать очень горячо, так что Кремль должен знать.
Ежов моментально отдал соответствующие распоряжения, затем вопросительно посмотрел на Кирилла:
– Что собираетесь делать, товарищ Новиков?
– Взять опергруппу, подписать у вас ордера на арест и обыск и привезти Мгалобишвили и Мдивиани сюда. Ну, и вдумчиво побеседовать…
– Верное решение, одобряю, – кивнул Николай Иванович. – Подготовьте документы, я подпишу. И не теряйте ни минуты.

По вечернему Тифлису автомобили ехали медленно: узкие улицы со сложным рельефом, внезапно выскакивающие то тут, то там на дорогу люди, вьючные животные и огромные арбы – все это не позволяло двигаться быстрее. Но вот дорогу перегородили две застрявшие арбы, и Новиков понял, что это – надолго. Проще было пройти пешком, тем более что до особняка Мгалобишвили оставалось не более пятисот метров. Он вышел из машины и махнул рукой, приказывая следовать за ним. С трудом протиснувшись мимо намертво сцепившихся повозок, он шагнул было вперед, когда почувствовал какой-то тревожный укол. Точно воробей ткнул клювом под сердце. Забавный такой воробушек – из чистого льда.
Новиков остановился, поднятым вверх кулаком остановил группу и внимательно огляделся. Он привык доверять своим предчувствиям – потому-то до сих пор и остался жив. Вроде ничего опасного, тем более что навстречу шагает целый взвод красноармейцев.
Кирилл бросился под прикрытие уличной чугунной тумбы, крикнув одновременно: «К бою!» за несколько секунд до того, как остановившиеся красноармейцы начали сдергивать с плеч винтовки. Они еще не успели прицелиться, как дружный залп из четырех автоматов свалил чуть не половину из нападавших.
Краем глаза Новиков отметил, что его команда действует грамотно и разумно. Ходжаев и второй младший лейтенант ГБ Павликов быстро закатились под арбы и вели оттуда прицельный огонь, одновременно страхуя Веру, которая тоже оказалась под повозками. Девушка была без автомата, но уверенно вела огонь из «морского» люггера. Надежда затаилась где-то, да так здорово, что Кирилл ее не заметил, но четко слышал три одиночных выстрела, после которых рухнули командир взвода и двое бойцов, пытавшихся командовать.
Валерий Павлович, стоя как памятник, длинными очередями поливал из автомата, точно из шланга, мечущихся по узкой улице в поисках укрытия противников. Грузинов Гоглидзе видно не было. Должно быть, им объяснили, что соваться без спецподготовки в скоротечный огневой контакт в условиях старого города – просто усложненный способ самоубийства: не убьют чужие, так за милую душу положат свои.
Тут откуда-то сверху врезала еще пара автоматов. Осторожно подняв голову, Кирилл увидел, что из окон второго и третьего этажа ведется прицельный огонь. На втором этаже, вероятно, был Рассохин с Бажуковым, потому что до третьего этажа за пятнадцать секунд могли добежать только они – Павел, бегавший стометровку за одиннадцать секунд, и длинноногий лейтенант ГБ Бажуков, попавший в коллектив Осинфбюро за приверженность к мотоспорту и альпинизму. Впрочем, как помнил Новиков, стрелком он тоже был не из последних.
Бой закончился так же внезапно, как и начался. Впрочем, боем эту бойню было назвать трудно: лишь некоторые красноармейцы успели сделать по два выстрела. Несколько человек катались по булыжной мостовой, вопя от боли в прострелянных коленях, а остальные смирно лежали, как и полагается стремительно остывающим трупам…
К Новикову подбежал красный от недавних переживаний Чкалов. Он странно морщился, но при этом весело хохотал. Хлопнув Кирилла по плечу, он ткнул пальцем себе в грудь, прикрытую бронежилетом.
– Во! Представляешь, ощущение – точно бугай боднул, а крови нет! Пуля не прошла!
Новиков разглядел на ткани аккуратное отверстие, затем – странно встопорщенную изогнутой пластиной ткань. Прикинул импульс и принялся тщательно осматривать Валерия Павловича с головы до ног. Найдя то, что искал, он хмыкнул и покачал головой:
– Везучий же ты, Валерий. Просто неприлично везучий… – И, предваряя расспросы, воткнул палец в еще одно отверстие в районе плеча. – Во-первых, пуля попала под углом, а потом срикошетила и ушла вверх. И если судить по траектории, то прошла в паре миллиметров от твоей волжской бестолковки. Прямой винтовочный выстрел прошил бы тебя насквозь вместе с бронёй.
Чкалов вывернул голову, удивленно осмотрел выходное отверстие и, по-волжски окая, проговорил:
– А я-то думал – показалось… Свистнуло, понимаешь, возле самого уха.
Тут к ним подбежали остальные. Надежда крепко поцеловала Новикова, а когда оторвалась и принялась что-то пояснять, повернувшись к побоищу, Вера тоже быстро мазнула его губами по губам. Глеб быстро доложил, что в результате огневого контакта с группой противника захвачены пятеро пленных, пригодных для экстренного потрошения. Кирилл, выделив Рассохину пятерых и приказав взять пленных в автомобили, с остальной частью группы поспешил к дому Мгалобишвили.
Охрана предсовнаркома Грузии попыталась оказать сопротивление. Когда Ходжаев предъявил ордер на арест и обыск, охранники выхватили оружие и выстрелили в младшего лейтенанта ГБ. Правда, Умид успел отработанным приемом захватить одного из охранников и прикрылся им, точно щитом, прочно удерживая бедолагу за руку, взятую на излом. Так что все пять пуль, выпущенные охраной в Ходжаева, достались их же коллеге.
Охранников возле ворот положили слаженным залпом, следующим вывели из строя охранявших входные двери, но на втором этаже завязался настоящий бой. Охранники Мгалобишвили оказались вооружены маузерами, что в условиях ближнего боя почти свело на нет преимущество автоматов. Новиков, лежавший по одну сторону коридора, подмигнул Бажукову, засевшему в дверной нише, дотронулся до ремня, а затем сделал жест, словно бы прикрывал глаза ладонью. Лейтенант понятливо кивнул и снял с пояса опытный образец гранаты под названием «Зарница».
– Бойся!
Вспышка и резкий звуковой удар от брошенной свето-шумовой гранаты вывели из строя всех, кто находился рядом. Короткий бросок – и сопротивление окончательно подавлено. Из кабинета Кирилл выволок за шкирку трясущегося Мгалобишвили и швырнул его в теплые дружеские объятия Ходжаева и Котэ Гоглидзе. Гия Гоглидзе сидел в коридоре и тихо ругался по-грузински, а Вера быстро бинтовала ему простреленную навылет руку.
«Захват прошел успешно, – отметил про себя Новиков. – Теперь бы еще доставить задержанного в целости и сохранности…»
Но обратная дорога прошла без происшествий. Кирилл даже удивился такому миролюбию заговорщиков и удивлялся вплоть до самого здания Управления НКВД. Ну, почти до самого здания.
На улице перед Управлением НКВД республики волновалось человеческое море. «Стихийная» демонстрация, с красными флагами, какими-то непонятными рукописными плакатами и, естественно, с галдежом, выкриками, лозунгами и абсолютной неуправляемостью. Но пока еще никто не рвется в здание, пока еще перед тяжелыми дубовыми дверями спокойно стоят часовые. «Хотя про спокойно я, пожалуй, погорячился, – подумал Новиков, наблюдая, как часовые яростно переругиваются с толпой. – Похоже, с доставкой задержанного могут возникнуть проблемы…»
До сих пор демонстранты не обратили внимания на автомобили, стоявшие чуть в стороне, возле здания школы, но кто мог дать гарантию, что они и дальше не станут их замечать? А вот тогда… Толпа – не воинская часть, и никто не сможет сказать с уверенностью, смогут ли ее остановить десяток автоматов, или нет. Согласно выкладкам психологов, толпа гарантированно разбегается при поражении пятнадцати – семнадцати процентов от ее численности, но Новикову не хотелось проверять эти выкладки на практике.
– Действуем так, – сообщил он Чкалову. – Валерий, ты с грузинами в качестве переводчиков отвлекаешь их внимание. – Кирилл указал на демонстрантов. – Плети им что хочешь, рассказывай о полете в Америку, на Дальний Восток, про испытания новых истребителей, обещай пролететь под мостом через Куру, короче – делай, что хочешь, но отвлеки их внимание. Девчонки вместе с Глебом аккуратно ведут задержанного в здание. Вера, – обратился он к Кузьминой, – свое пальто отдашь этому уроду, благо он – мелкий. Голову ему чем-ничем замотайте: за бабу сойдет. Двигаться быстро, но без суеты. С вами пойдет один из грузинов – переводчиком. Махрадзе, это – ваша задача. В случае чего – врите, что ведете к врачу старую бабушку или еще что. На ваше усмотрение. Мы вшестером, – он указал на Ходжаева, Бажукова и еще четверых, – страхуем обе группы. Все ясно? Вопросы?
– Товарищ майор, – произнесла Надя дрожащим голосом, – может быть, вам лучше пойти с нами?
– Может быть, хотя вряд ли… Еще вопросы? Нет? Тогда выполнять!..

На двигавшихся в сторону здания Управления республиканского НКВД толпа обратила внимание не сразу. Еще бы! Перед ними на неизвестно откуда взявшейся громадной бочке стоял сам Чкалов и вдохновенно рассказывал о слепом полете, по приборам, когда карту унесло порывом ветра…
– И тогда я говорю радисту: «Запрашивай у Ленинграда пеленг, – ну, то есть радиосигнал, – а то по пачке “Беломорканала” мы никуда не долетим!»
Гия Гоглидзе, тщательно пряча перевязанную руку, перевел, и толпа взорвалась хохотом. Чкалов распахнул на груди шинель, показывая собравшимся свои награды, и продолжил:
– А вот еще случай был: летел небольшой одномоторный самолет, в котором пилот, штурман и девушка радистка. Летели над океаном. Летели себе, летели и вдруг, – Валерий Павлович описал рукой замысловатую траекторию, – вдруг ка-а-ак нае… упали, в общем…
Кирилл уже понадеялся на то, что этот анекдот позволит доставить арестованного Мгалобишвили в Управление беспрепятственно, когда кто-то из толпы заметил группу людей, движущихся явно в НКВД, в центре которой ведут «пожилую женщину». Мгновенный крик привлек внимание, и толпа, позабыв о герое-летчике, грозно качнулась вперед…
Новиков вскинул автомат и дал длинную очередь по ногам. Он стремился не убивать, а зацепить, подранить как можно больше демонстрантов. И это ему удалось в полной мере.
Люди закричали, завыли, часть упала, а часть в едином порыве рванулись к стрелкам. Кирилл успел увидеть, что Мгалобишвили задергался, видимо пытаясь вырваться, но от Веры вырваться было невозможно, а Надя еще и ткнула бывшего предсовнаркома Грузии пистолетом в ребра. Тот дернулся и побежал туда, куда влекли его неумолимые конвоиры. Но больше Новиков не разглядел, потому что ему сразу стало некогда отвлекаться…
Толпа почти прорвалась к автомобилям, из-за которых и открыла огонь отвлекающая группа, когда свои пять копеек в общее веселье добавили Чкалов и Гия Гоглидзе. Валерий Павлович и его толмач одновременно выхватили пистолеты и уложили нескольких передовых демонстрантов. Кирилл отдал команду, и к Чкалову с младшим Гоглидзе бросились двое сержантов ГБ с автоматами. Они довооружили отчаянных бойцов и все вместе попытались организовать косоприцельный огонь, но тут из стоящего рядом здания Совнаркома Грузии неожиданно бухнул винтовочный залп.
Гия Гоглидзе и один из сержантов рухнули на брусчатку. Второй сержант ухватил Чкалова за рукав шинели и, невзирая на сопротивление, поволок его к автомобилям. Бойцы группы Новикова залегли возле машин, но это прикрытие было чересчур слабым для пуль трехлинеек. Дело принимало скверный оборот: стрелки из Совнаркома прижмут энкавэдэшников к земле, а тем временем демонстранты смогут… Да все что угодно они смогут! Например, разворотить мостовую и забросать его бойцов булыжниками…
Примерно такие мысли промелькнули в голове Кирилла. В подтверждение их правоты в машину ударил первый камень. «Ну, сейчас начнется…»
И тут со стороны управления НКВД слаженно ударили три пулемета. Чекисты просто выставили в окна максимы и теперь чесали улицу длинными, на пол-ленты минимум, очередями. Демонстранты в ужасе завыли и стали разбегаться. Кирилл скомандовал своим товарищам переждать обстрел, а когда пулеметчики перенесли огонь на Совнарком, скомандовал: «За мной, бегом, марш!» – и ринулся к Управлению.
В дверях его встретил Гоглидзе. Порывисто обнял Новикова и рассказал, как Ежов, плюясь и матерясь, приказал рассеять толпу из пулеметов, и даже сам лично встал к одному максиму вторым номером.
– Мгалобишвили, гад такой, в камере сидит. Ни царапины, а? – Гоглидзе покрутил головой. – Гия почти убили, а этот…
– Дерьмо не тонет, – ответил Новиков и зашагал на доклад к Ежову.
Николай Иванович при виде Новикова расцвел, подбежал к нему, обнял и расцеловал, приговаривая: «Молодец! Ах, какой же молодец!» Кирилла несколько покоробили эти слишком уж пылкие объятия и поцелуи, но он сдержался и начал докладывать о происшедшем в ходе операции.
Ежов махнул рукой:
– Все знаю, дорогой ты мой, все. Девчата твои рассказали. С подробностями и в лицах… – Он помрачнел: – Как я понимаю, начинается повторение двадцать четвертого года. Что делать предлагаете?
– Связь с армейскими частями, лучше – с авиационными, – ответил Новиков. – Затем вызвать в город части войск НКВД, запросить через Москву прямую связь с командованием Закавказского округа.
– Курсантов школы НКВД вызвать, – добавил Гоглидзе. – Это прямо сейчас сделать можно: Дом связи под нашим контролем.
– Прямо сейчас можно организовать атаку и захват здания Совнаркома. Это будет полезно и с тактической, и с политической точки зрения, – продолжал Кирилл. – Хотя это лучше осуществить ночью, во избежание ненужных потерь…
Ежов внимательно выслушал и одобрил все предложения. Он вызвался лично пройти с группой бойцов НКВД в Дом связи, поручил Гоглидзе поднять курсантов, а Новикову – готовить ночную атаку на Совнарком…

Здание Совнаркома Грузии было захвачено относительно легко. Наличие пистолетов с ПБС, автоматов, личных бронежилетов, свето-шумовых гранат и десяти приборов ночного видения у прошедшей курс обучения по теме «Ночной бой в городе» штурмовой группы делало положение многочисленных, но неорганизованных и примитивно вооруженных защитников совершенно безнадежным. Две роты территориалов, защищавшие Совнарком, были частью вырезаны, а частью захвачены в плен, что обошлось группе Новикова всего в двух легкораненых. Которым грозный майор государственной безопасности выдал здоровенный начальственный втык, сразу после оказания первой помощи.

Через день в Тифлис прибыла группа Мильштейна, которая привезла еще сотню автоматов, патроны, сотню бронежилетов и давно ожидаемые детекторы лжи. К тому времени в Тифлисе вовсю пылал мятеж, в подавлении которого Новиков и его группа играли главную роль. Мгновенные, словно бросок кобры, ночные рейды по темным улицам, уничтожение складов с вооружением и припасами, захват руководителей – все это производило на мятежников гнетущее впечатление. Мильштейн, долго работавший в Грузии вместе с Берия, досконально знал город, а к тому же оказался спортивным, накачанным мужиком – даром, что ли, возглавлял совет по делам физкультуры и спорта в Тифлисе?! Он быстро и легко вписался в группу Новикова, прихватив с собой еще несколько человек из тех, что прибыли вместе с ним.
Бои в городе продолжались четыре дня, пока наконец рассвирепевший Сталин не отдал приказ немедленно подавить мятеж всеми доступными средствами. Нерешительного командующего Закавказским округом Левандовского сменил боевой и отчаянный Тюленев, который сразу же по прибытии загнал в город регулярные части РККА, усиленные броневиками и артиллерией. Как ни уговаривал Новиков, как ни старался доказать, что подготовленная – ну, пусть на половину подготовленная рота спецназа вполне может решить все эти вопросы «без фанатизма», добиться ничего не смог: решение было принято на самом верху и обжалованию не подлежало.
Из-за временного бездействия Кирилл вместе с Гоглидзе занялся проверкой личного состава НКВД. Ложимеры работали исправно, и очень скоро больше половины комсостава НКВД ЗСФСР отправилось кто куда: кто – на ударные стройки в труднодоступных районах Сибири и Дальнего Востока, а кое-кто – особо везучий! – в отставку, без права занимать любые государственные должности…

Время летело, и наконец в столице Закавказской Федерации наступили закон и порядок. Вместо Мгалобишвили новым председателем Совета народных комиссаров ЗСФСР был назначен Серго Орджоникидзе, Гоглидзе вырос до начальника НКВД всей федеративной республики, из Москвы прислали еще несколько человек, занявших ключевые посты. И вот наконец наступил час расставания. Уже давно откланялся и ушел Ежов, унося с собой пухлый портфель с отчетами о работе следственной комиссии ЦК, крепко пожал руку Гоглидзе и вышел из кабинета Чкалов – уехал на аэродром, проследить, как готовятся самолеты, что понесут группу Новикова, в которую теперь официально включен и сам Валерий Павлович, в обратный путь. Гоглидзе и Новиков остались одни.
– Летом, время будет – приезжай! – произнес Серго Арсеньевич. – Охота, рыбалка, море, горы – все для тебя, дорогой!
– Рад бы в рай, да грехи не пускают, – улыбнулся в ответ Кирилл. – Ты вот лучше ребят потолковее отбери, я тебе таких волкодавов подготовлю!
– Подберу, подберу… Слушай, у меня сейчас почти ничего нет, но вот, – Гоглидзе вытащил из стола кувшин. – Лучшее вино на Кавказе. Оджалеши. Попробуй, дорогой. Понравится – пришлю! Самолет пошлю, специальный!
Кирилл взглянул на часы – время до отлета еще было, так что он решил не обижать отказом славного человека, с которым сдружился за последний месяц, и принял протянутый стакан. Майоры ГБ подняли тост за дружбу. Потом – за Сталина. Потом – за Берию…

Чудом избежавший ареста племянник Буду Мдивиани Авесалом сидел на чердаке дома напротив Управления НКВД и смотрел в бинокль. Он прятался здесь уже четыре дня и понимал, что больше не выдержит. Но сдаваться просто так он не желал, наоборот – он страстно хотел убить этого негодного Гоглидзе, этого грязного шакала, который разрушил его такую счастливую, такую теплую жизнь. Авесалом представил себе, как псы Гоглидзе обыскивали их дом, лапали их служанок… и Мзикалу, которая научила его быть мужчиной… и Даринэ, которую он сделал женщиной.
В глазах замутилось от голода – он не ел уже целый день! – и от лютой, звериной злобы. Они, эти скоты, не достойные даже слизывать пыль с его сапог, сидели на их диванах, жрали их еду, пили их вина! Наверное, забрали драгоценности его матери, даже то сапфировое ожерелье, которое так ей нравилось. Его подарил дядя Буду – он всегда был к ним добр. А теперь дядю Буду казнили, а он сам, последний из рода Мдивиани, сидит на чердаке, словно загнанный волк и боится выйти на свет.
Но ничего! Ничего! Не зря отец приказал охране учить его стрелять. И вот теперь… теперь…
Авесалом разглядел в бинокль, как в окне кабинета появился ненавистный Гоглидзе, аккуратно отложил в сторону бинокль и поднял охотничий маузеровский штуцер с шестикратным прицелом. Чуть слышно звякнуло выдавливаемое стекло.

Майоры уже поднимали последний тост – опять за дружбу, когда открылась дверь и в кабинет тихонько скользнула Надя.
– Извините… Разрешите? Товарищ майор государственной безопасности…
Любимый, самый лучший человек во всем мире – после товарища Сталина, разумеется! – обернулся. И тут ей в глаз щекотно попал солнечный зайчик. Она тряхнула головой, рассыпая волосы…
– Что, Надюшка? Пора?
– Товарищ Чкалов звонил, – снова блеск зайчика заставляет сощуриться, – звонил и говорил, что самолеты будут готовы через двадцать – двадцать пять минут…
Да что же это за зайчик такой противный?! И откуда он взялся: в комнате нет не то что зеркала, а вообще ничего блестящего…
– Ну, Серго… – Кирилл встал, протянул Гоглидзе руку, – не поминай лихом и…
Это не зайчик! Так бликует прицел!!! 
Надя закричала изо всех сил и метнулась к любимому. Свалить на пол, убрать с линии огня!..
– Ки-ири-и-и-илл!.. – и тут же звон разбитого стекла и тяжелый удар в спину.
Словно бы кто-то очень сильный двинул раскаленной кочергой…

…Она еще падала, когда услышала гортанные команды, и удивилась, почему ее Кирилл кричит по-грузински? Тут ее подхватили сильные руки, не давая опустится на пол, и такой родной голос вдруг закричал: «Врача! Живо!» Надя улыбнулась: раз командует, значит – жив… Потом в груди загорелась спичка, превратилась в факел, в костер, в мировой пожар…

…Врачи примчались через пять минут. Они отогнали в сторону и Гоглидзе, и Новикова, о чем-то быстро переговорили, сыпля как из мешка латинскими терминами, потребовали по телефону какого-то Лисинкера и, наконец, унесли девушку в карету скорой помощи. А еще через полчаса в кабинет втащили Авесалома Мдивиани. Новиков и Гоглидзе одновременно шагнули к арестованному, и тот содрогнулся, увидев их глаза.
Через три часа Авесалом сидел в одиночной камере и выл. Он даже не знал, что бывает так  больно. Даже не предполагал. Но выл он не от боли. Перед его глазами все еще стоял тот самый чекист с глазами, похожими на ледяные шапки Казбека и Эльбруса. И он все еще слышал размеренно падающие слова: «Я. Тебя. Запомнил. Я. Позабочусь. О тебе. Сдохнешь. В шахтах. На Таймыре. Солнца. Больше не увидишь. Я. Тебя. Запомнил…»

Москва, Кремль 

Михаил Иванович Калинин пытался смотреть прямо и твердо, но как всегда в присутствии Вождя, ему было как-то неуютно и почему-то страшновато. Он прекрасно знал, что никаких грехов за ним нет, что верен он Сталину – верен, точно собака хозяину, что сам Коба всегда был с ним добр и приветлив… Но вот всякий раз, когда Вождь приходил к нему вот так – сам, неожиданно, без лишней свиты, – всякий раз в животе появлялся противный холодок, в глазах почему-то все становилось размытым, словно дождь идет, а по спине будто кто-то водил мягкой пушистой лапкой.
– Я вот к тебе с чем, товарищ Калинин, – произнес Сталин, удобно устраиваясь у стола. – Вот с чем: у нас сейчас многие работают по-новому, по-социалистически. И есть мнение: за то, что они работают по-социалистически, ты, председатель Верховного Совета – Всенародный староста – должен их по-социалистически награждать. Верно?
– Конечно-конечно, – торопливо подтвердил Калинин. – Обязательно надо награждать по-социалистически.
– Это очень хорошо, товарищ Калинин, что ты согласен. А как ты собираешься по-социалистически награждать?
– А… вот… орден есть Трудовой… и еще вот Знак почета… – Михаил Иванович пытался угадать, но чувствовал, что пока до правильного ответа еще очень далеко. Ну, чего Коба так любит тянуть? Сказал бы прямо, что сделать надо – и вся недолга!..
– Это хорошо, что у нас, в стране победившего социализма, в стране, где управляют рабочие и крестьяне, как завещал нам товарищ Ленин, есть ордена за труд. Очень хорошо, товарищ Калинин, что у нас есть такие ордена! Но есть мнение, что этого недостаточно. Совершенно недостаточно, товарищ Калинин.
Калинин снял внезапно запотевшие очки и глубоко задумался. Ну чего ему надо-то?..
– А-а… вот еще, товарищ Сталин… мы же звание даем: Герой Труда. Вот…
Сталин поощряюще улыбнулся, одобрительно кивнул:
– И это тоже очень хорошо, товарищ Калинин, что у нас есть возможность присваивать такое высокое звание. Вот только одно нехорошо: это звание можно присвоить, только если человек проработал тридцать пять лет. А ведь всей нашей власти только-только двадцать лет должно исполниться. И что же получается? Получается, если человек тридцать пять лет трудился, то почти половину этого времени он работал на помещиков, на капиталистов, на царя. Как-то странно получается, а, товарищ Калинин?
Теперь Михаил Иванович облился холодным потом. Вот оно! Вот за это звание сейчас-то его Коба… как Зиновьева… или как Каменева… Зачем он так улыбается?!
– Д-да… эт-то… неправильно, это… – Ну, что же ему надо сказать? – Может… нет… наверное… надо… надо вот… изменить… это… Правила присвоения звания «Герой труда» изменить надо, правильно?
И он умоляюще посмотрел на Вождя.
Тот улыбнулся, на сей раз – явно ободряюще:
– Это очень правильное решение, товарищ Калинин. Вот только есть мнение, что если менять статут награды, то стоит изменить и название. Чтобы всем было ясно: мы награждаем за труд для социалистического государства…

ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
УКАЗ
от 27 января 1937 года
ОБ УСТАНОВЛЕНИИ ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ ОТЛИЧИЯ —
ЗВАНИЯ ГЕРОЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ТРУДА

Установить высшую степень отличия в области хозяйственного и культурного строительства:
– звание Героя Социалистического Труда.
В связи с установлением звания Героя Социалистического Труда присвоение в соответствии с Постановлением ЦИК и СНК СССР от 27.07.1927 звания Героя Труда прекращено.

ПОЛОЖЕНИЕ
О ЗВАНИИ ГЕРОЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ТРУДА

1. Звание Героя Социалистического Труда является высшей степенью отличия за заслуги в области хозяйственного и социально-культурного строительства.
2. Звание Героя Социалистического Труда присваивается лицам, которые проявили трудовой героизм, своей особо выдающейся новаторской деятельностью внесли значительный вклад в повышение эффективности общественного производства, содействовали подъему народного хозяйства, науки, культуры, росту могущества и славы СССР.
3. Звание Героя Социалистического Труда присваивается Президиумом Верховного Совета СССР.
4. Герою Социалистического Труда вручаются:
– знак особого отличия – золотая медаль «Серп и Молот»;
– грамота Президиума Верховного Совета СССР.
5. Золотая медаль «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда носится на левой стороне груди над орденами и медалями СССР.
6. Лишение звания Героя Социалистического Труда может быть произведено только Президиумом Верховного Совета СССР.
Председатель ВС СССР М. И. Калинин 

ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
УКАЗ
от 27 января 1937 года
ОБ УЧРЕЖДЕНИИ МЕДАЛИ «ЗА ОТВАГУ»
1. Учредить медаль «За отвагу».
2. Утвердить Положение о медали «За отвагу», ее рисунок и описание.

ПОЛОЖЕНИЕ
О МЕДАЛИ «ЗА ОТВАГУ»

1. Медалью «За отвагу» награждаются военнослужащие рядового, командного и начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии, Военно-Морского Флота и войск пограничной охраны за личное мужество и отвагу в боях с врагами Советского Союза на театре военных действий, при защите неприкосновенности государственных границ или при борьбе с диверсантами, шпионами и прочими врагами Советского государства.
2. Награждение медалью производится Президиумом Верховного Совета СССР.
3. Медаль носится на левой стороне груди.
4. Ношение медали обязательно на парадах, революционных празднествах и торжественных заседаниях.
5. Лишение медали производится Президиумом Верховного Совета СССР.
6. Награжденные медалью должны подавать личный пример храбрости, мужества и отваги в борьбе с врагами Советского государства и служить образцом для других граждан при исполнении государственных обязанностей.
Председатель ВС СССР М. И. Калинин 

Ближняя дача, Волынское 

Сталин встал с дивана, прошелся по комнате и остановился у окна. Там, за окном, слышались азартные выкрики, шумела веселая возня. Шестеро охранников под командой Артема пытались одолеть Новикова и Василия. Вождь полюбовался на то, как его сын кувыркнулся кому-то из нападавших в ноги, и здоровенный парень отлетел в сторону, словно бы им выстрелили из древней катапульты. Усмехнулся в усы: занятия с «попаданцем» пошли сыну на пользу. И собраннее стал, и в учебе успехи наметились. Что, впрочем, не удивительно – Новиков сразу обозначил: «Будут тройки – про тренировки забываем!» Васька – гордый, унижаться и просить не станет, так что волей-неволей взялся за ум. Раньше учителя лебезили, боялись сказать о Василии плохое, но он-то знал правду. А теперь все совсем по-другому: всерьез хвалят, правда вот если речь заходит о поведении… Как-то они смущаются, что ли. Ну, да это ничего: парень должен уметь за себя постоять.
Вот еще один охранник улетел головой в сугроб. А товарищ Новиков – молодец! Не бьет охрану, только уворачивается… Ай-яй-яй! Поспешил старый, глупый грузин! Как же это он так: сразу троих приложил? Ага, закончили. Встали, собрались возле Новикова. Ну, правильно: показать показал, теперь надо объяснить… Хороший он человек, товарищ Новиков. Правильный. Значит, не пропали в будущем люди, которые воспитаны по-ленински…
Сталин отошел от окна и повернулся к тем, кто сидел в комнате. Обвел всех взглядом: все правильно – собрались самые близкие, самые доверенные. Молотов, Берия, Серго, Анастас. Особняком сидят военные: Клим, Буденный и Шапошников. Борис Михайлович здесь пока человек новый, но умница необыкновенный! Нельзя его не впустить в ближний круг, никак нельзя…
– Есть мнение, товарищи, в связи с введением нового звания Героя Социалистического Труда, присвоить это звание товарищу Новикову в знак признательности его многочисленных заслуг перед партией, правительством и всем советским народом.
Сказав это, он снова обвел всех взглядом. Молотов сидел, как и всегда – словно только что проглотил пресловутый аршин. И совершенно неподвижно. И на лице ничего не отражается.
А вот Лаврентий задумался. Нет, он сам рекомендовал своего подчиненного на награждение – даже обижался, что долго орденов не дают. А вот почему-то задумался…
Серго? Серго, Серго… Ничего-то ты не понял, друг самый старый и самый лучший. Зачем возмущаешься? Зачем удивляешься? Да, товарищ Новиков не сам все это изобрел, но сколько он работал, чтобы все это внедрить? Не боялся спорить, правоту доказывать. А тебе, Серго, он Закавказскую Федерацию сохранил, ту самую, о которой мы с тобой еще в далеком девятьсот седьмом мечтали в Баиловской тюрьме. Простить ему своих старых товарищей не можешь? Всех этих Мгалобишвили, Мдивиани, Орахелашвили, сучку Шатуновскую? Пожалел смазливую бабенку? Эх, Серго…
Анастас ничего не понимает. И правильно: ему не объяснили. Не нужно Анастасу объяснять: помочь ничем не поможет, а лишнее знание – лишние проблемы…
Среди военных тоже нет единства. Буденный явно против такого награждения, а вот Клим – явно за. И Шапошников, который, как и Анастас – не в курсе. А потому у него своего мнения нет.
Сталин, не торопясь, закурил, посмотрел на собравшихся, сел к столу и задал вопрос:
– Я полагаю, что нужно устранить некоторое непонимание. Непонимание, возникшее в связи с имеющимся предложением о присвоении товарищу Новикову звания «Герой Социалистического Труда».
Он выпустил большой, синеватый клуб дыма и продолжил:
– Исключительные заслуги товарища Новикова в деле организации оборонной промышленности, внедрения новейших видов вооружения и укрепления Советского государства не вызывают сомнений. Есть мнение, что именно товарищ Новиков сейчас оказывает решающее влияние на оборонную промышленность Союза ССР. И поэтому присвоение товарищу Новикову первому в СССР звания Герой Социалистического Труда будет правильным… – Он остро взглянул из-под поседевших бровей. – У кого-то есть возражения?
К его огромному изумлению, первым поднялся Микоян:
– Заслуги товарища Новикова, разумеется, очень значительны, – начал он. Закашлялся, отдышался и продолжил: – Однако многим советским людям будет непонятно: неужели товарищ Новиков – самый достойный среди всех? Неужели нет никого достойнее?
Он гордо оглядел всех, ожидая одобрения, но, встретившись глазами со Сталиным, вдруг опустил взгляд и скомканно закончил:
– Я предлагаю первому присвоить высокое звание Героя Социалистического Труда товарищу Сталину за исключительные заслуги в деле организации Большевистской партии, создания Советского государства, построения социалистического общества в СССР и укрепления дружбы между народами Советского Союза. Вот… – он запутался в собственных руках, пошел красными пятнами на скулах и сел, с трудом не промахнувшись мимо стула.
Сталин нахмурился, но тут неожиданно высказался Берия:
– Мне кажется, что товарищ Микоян высказал общее мнение. Звания Герой Социалистического Труда больше всех в Союзе ССР достойны вы, товарищ Сталин.
Иосиф Виссарионович хмуро взглянул на своего наркома внудел, но тот выдержал этот взгляд. И тут же Берию поддержал Орджоникидзе:
– Правильно, Коба, тебе товарищи говорят. Кто у нас больше всех работает, если не ты? Сколько раз было, что ты звонишь среди ночи, когда все уже спят, а потом еще приглашаешь с утра встретиться? – Серго возбужденно взмахнул руками. – Ленин столько работал. И ты тоже… Новиков, он достоин, раз мнение есть. Но он не достоин стать Героем Социалистического Труда номер один – есть более достойный!
Сталин посмотрел на всех и увидел, что с Орджоникидзе согласны все. Он вздохнул и покачал головой:
– И за что же вы предполагаете наградить товарища Сталина?
– За исключительные заслуги в деле организации Большевистской партии, создания Советского государства, построения социалистического общества в СССР и укрепления дружбы между народами Советского Союза, – веско произнес Берия.

Февраль тридцать седьмого года в Москве выдался снежным, но солнечным. Голубоватые тени домов ложились на белые сугробы, а окна отбрасывали веселые солнечные зайчики, разбегавшиеся по всей улице блестящими, золотистыми брызгами.
По залитому солнцем, не по-зимнему веселому Лефортово шел не по должности веселый старший майор государственной безопасности Новиков. Несмотря на холод, он шел в расстегнутой шинели, и встречные прохожие с уважением смотрели на его коверкотовую гимнастерку, на которой яркими пятнами сверкали орден Красного Знамени, Красная Звезда и нововведенная медаль «За отвагу». А выше них горела золотом маленькая звездочка с серпом и молотом. Многие останавливались и еще долго смотрели вслед веселому майору госбезопасности, понимая, что это именно о нем они читали во вчерашней газете.
Позавчера звание Героя Социалистического Труда было присвоено впервые. И, как и должно быть, присвоено дорогому и любимому товарищу Сталину. А вчера в газетах писали, что это звание присвоено еще шестерым: товарищу Калинину, товарищу Орджоникидзе, главному хирургу Красной Армии товарищу Бурденко и еще каким-то трем неизвестным товарищам, но только один из них носит звание «старший майор государственной безопасности». Значит, это он и есть…
Девушки и молодые женщины улыбались ему, пионеры отдавали салют, а молодые парни оборачивались и, завистливо вздыхая, смотрели вслед. Но Кирилл как-то мало обращал на это внимания. Он все еще находился под впечатлением того, что происходило вчера в Кремле…
– …Ты, давай, Новиков, сильно руку Калинину не жми, – напутствовал Кирилла Лаврентий Павлович. – Еще поломаешь нам Всенародного старосту ненароком.
Потом был Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца, сияние хрусталя и начищенной бронзы, странные слова: «…за выдающийся вклад в рост обороноспособности Союза ССР, за совокупные работы в оборонной промышленности и Наркомате обороны…» – и сухонький старикашка Калинин, неловко привинчивающий ему к гимнастерке золотую звездочку с серпом и молотом.
А после, сразу, без паузы – награждение медалью «За отвагу». Повторное: первый раз он заработал эту медаль сопливым лейтёхой в Дагестане. Вот только Сталин правильно сказал: «То, что было – этого не было. Оно только будет, товарищ Новиков. Есть мнение, что неправильно давать награды, которых нет, за то, чего не было». И вот теперь у него на груди снова «отважная медаль»: «За проявленные личное мужество и героизм в боях с врагами Социалистического Отечества». Любопытно, что удостоверение к медали – как орденское, с названием… И номер на медали стоит. Жаль, что не первый, но двадцать второй – тоже неплохо…
Но это не важно. Важно то, что Надежду наградили орденом «Красной Звезды». «За мужество и отвагу, проявленные в боях с врагами Социалистического Отечества и за спасение жизни командира». В виде исключения коробочку с орденом выдали на руки ему, и вот теперь он несет награду своей раненой спасительнице. Своей Наде. А ещё важно то, что золото, из которого была отлита звезда, было как раз тем, которое уже пошло с новых рудников. И не только на награды, а ещё на новые станки и оборудование, закупаемое за границей.
На входе в госпиталь Новикову откозыряли двое часовых в суконных шлемах-буденовках. Глядя на них, Кирилл невольно хмыкнул: совсем скоро эти шлемы-буденовки-богатырки-фрунзевки станут анахронизмом. Впрочем, уже стали. Осталось их только из списка обмундирования исключить. Надо будет серьезно поговорить об этом с Ворошиловым, а то каску не надеть, демаскирует – мое почтение, да и зимой не больно-то греет. На фиг, на фиг такой головной убор!
Кирилл вошел в двери главного входа, отряхнул с сапог налипший снег, не глядя ткнул шинель приемщику в гардеробе и двинулся на третий этаж, в палаты хирургического отделения. В спину ему прилетел заполошный крик дежурной медсестры:
– Куды?! Куды?!
– Туды, – не оборачиваясь, выдал Новиков, поднимаясь по мраморной лестнице.
Медсестра – фигуристая и рослая женщина средних лет – рванулась за ним, подняв такой шум, что Кириллу невольно вспомнился виденный однажды в далеком прошедшем будущем атакующий носорог.
Догнав Новикова, она попыталась схватить его за плечо, но Кирилл чуть отклонился вбок, и рука пролетела впустую. Он обернулся и в упор взглянул на медсестру. Увидев лед в его глазах, женщина отшатнулась и залепетала:
– Без халату… без халату… нельзя никак… без халату…
– Ясно, – кивнул головой Новиков. – На третьем этаже выдать могут?
Медсестра сглотнула и часто-часто закивала.
– Спасибо, – вежливо поблагодарил Новиков. – Можете быть свободны, товарищ.
И продолжил свой путь.
На третьем этаже ему действительно выдали халат. Он оказался мал на добрых три-четыре размера, но Кирилл просто накинул его на плечи, да и перестал обращать внимание на этот временный предмет своего туалета. Спросив у дежурного врача, в какой палате находится сержант государственной безопасности Никитина, он зашагал туда, безошибочно выбрав нужное направление в длинных, перепутанных коридорах. Нашел нужную дверь, открыл…
– Ай!
Перед глазами Новикова мелькнуло смуглое тело, перечёркнутое белоснежными бинтами, – промелькнуло и скрылось под туго накрахмаленной простыней.
– Ой, Кирюша… Это ты?
– Нет, – усмехнулся Новиков и, придвинув стул к койке, сел. – Вот, – протянул он большой бумажный пакет. – Ешь и поправляйся скорее.
Надя заглянула в пакет, ойкнула и вытащила большой персик. За ним последовала изрядная кисть винограда, какой-то керамический горшочек, холщовый мешок с курагой и три плитки шоколада «Золотой ярлык». Она в изумлении смотрела на это богатство, а потом подняла на Кирилла сияющие глаза:
– Откуда это все? Ведь зима же?
– Ну, виноград тебе товарищ Берия передал, персик я вчера с банкета спер, шоколад купил, а вот курагу и мед тебе Ходжаев посылает. – Он открыл горшочек и показал мед странного, снежно-белого цвета: – Хлопковый.
Надежда аккуратно перебирала похудевшими пальцами подарки, потом открыла мешочек с курагой, вытащила одну штучку и осторожно попробовала.
– Это сушеные… – она запнулась, пытаясь самостоятельно отыскать ответ и жалобно посмотрела на Кирилла.
– Абрикосы, – Новиков улыбнулся. М-да уж, вот и разгадка, почему Ходжаев так удивленно смотрел на своего командира, когда Новиков всего-то спросил: нельзя ли достать кураги? Видно, пока этот дар Средней Азии еще мало известен народу.
– Ой, Кирилл… – Надя наконец разглядела новые награды и прикрыла ладошкой рот. – Это вот – за Тифлис, да?
– Это, – он указал на медаль «За отвагу», – да. Всем нашим, кто там был – дали. Представляешь, даже Ежову.
– Здо-о-орово… – протянула Надя. Она закашлялась, но тут же совладала с собой и, замерев, спросила… – И… мне? Мне тоже?..
– А тебе – нет! – сурово сказал Новиков.
Ему хотелось поддразнить подругу, но увидев, как ее глаза мгновенно завлажнели, а губы сжались в тонкую ниточку, решил не волновать Надю. Вытащил из кармана сафьяновую коробочку и протянул девушке:
– Тебе – вот…
Непослушными пальцами она открыла ее и замерла, увидев кроваво-красное сверкание эмали на черном бархате. Еще не веря до конца, Надя переспросила:
– Это?.. Это – мне?.. Правда? – И губы у неё мгновенно стали похожи на два розовых лепестка, чем Кирилл не замедлил воспользоваться.

Москва, Подольская площадь 

Василий Сталин вышел из автомобиля и спокойно зашагал в сторону особняка, покрашенного веселенькой голубой краской, который вот уже второй год давал приют самой секретной организации в СССР – Осинфбюро. Василий старался идти не торопясь, хотя будь его воля – мчал бы вприпрыжку, чтобы поскорее добраться до заветного спортивного зала.
Следом за ним шагал Артем, которого тоже уже давно втянуло в орбиту спецподготовки бойца-диверсанта. Ровесник сводного брата: всей-то разницы – девятнадцать дней! – он был человеком совсем иного склада, нежели порывистый, импульсивный «Красный». Спокойный и обстоятельный Артем старался во всем докопаться до истины, до первопричины. Иногда он казался вялым, даже каким-то заторможенным, но почему-то в поединках частенько брал верх над Василием, которого спецназовцы за глаза прозвали «вспышкой».
– Как думаешь, – Василий обернулся к сводному брату, – сегодня нам Железный Кир что-нибудь новенькое покажет?
– Да ты сперва прошлое освой, – отозвался Артем. – Как тебя в прошлый раз Игорь по залу гонял, помнишь?
Красный насупился и начал наливаться кровью, оправдывая свое прозвище. Вспоминать прошлый раз не хотелось абсолютно: тогда Василий упросил Стального Кира разрешить ему спарринг ножевым боем с лейтенантом государственной безопасности Бажуковым, которого ребята звали либо просто Игорь, либо по кличке – Камча. Понадеялся на несколько новых приемов, которые показали ему знакомые мингрелы из охраны отца. А напрасно: Камча быстро загнал Василия в глухую оборону да еще заставил, отступая, обойти весь немаленький зал по периметру. Правда, оборону пробить так и не сумел, но Вспышка не без оснований полагал, что гибкий и стремительный Бажуков просто пожалел его и не стал позорить перед всеми.
Так они и вошли в пристройку, где располагался спортзал – задумчивый Артем и сопящий от обиды Василий.
В раздевалке было жарко натоплено. Парни быстро поскидывали одежду в одинаковые фанерные шкафчики, переоделись в мешковатые костюмы из прочной ткани странной пятнистой окраски, мягкие ботинки из воловьей кожи и получили в каптерке под роспись по два ножа: метательный и боевой. После чего двинулись в сам спортзал.
Им повезло: сегодня тренировку вел сам Новиков – Стальной Кир, как с легкой руки самого Сталина давно уже называли начальника Осинфбюро. Как-то раз Вождю вздумалось узнать: кто из его ближнего окружения постоянно наготове, а кто расслабляется? Несколько недель подряд Поскребышев в разное время вызывал по телефону соратников товарища Сталина и засекал по секундомеру время от начала звонка до «алло», после чего вешал трубку. И составлял таблицу, по которой выводил среднее время реагирования. У Новикова средним оказалось пятнадцать секунд, и даже среди глубокой ночи не превышало двадцати одной секунды.
Узнав об этом, Сталин как-то поинтересовался: «А вы вообще спите, товарищ Новиков? – И, получив утвердительный ответ, восхищенно цокнул языком: – Да вы прямо из стали. Стальной Кирилл!» Прозвище прижилось, разве что сократилось до Стального Кира…
Когда ребята вошли в спортзал, Кирилл как раз что-то показывал бойцам. Василий рванулся вперед и увидел, как Кир мечет в голову ростового манекена в британской военной форме самые разнообразные предметы: нож, небольшую скамеечку, бутылку, крупное яблоко, чей-то портсигар… Все летящие предметы попадали качающемуся манекену в одно и то же место – аккуратно в основание черепа.
– Вот, – пояснил Новиков, – таким образом достигается гарантированное выведение противника из строя. А теперь смотрим внимательно: точно так же осуществляется захват языка.
Он подошел к манекену и показал динамометр, укрепленный на груди чучела.
– Запомнили показания при ликвидации противника? А чтобы он остался жив, но потерял сознание, нужно всего-то уменьшить усилие в полтора раза.
Новиков вернулся на исходную позицию и снова в манекен полетели все предметы, один за другим. Вот только нож теперь ударил не клинком, а рукоятью…
– Кирилл, а можно мне?! – возопил нетерпеливый Василий. – Я, я попробую!
Стальной Кир повернулся к сыну Вождя, внимательно посмотрел на него своими морозными глазами и без всякой интонации спросил:
– А разминаться за тебя кто будет? Пушкин А Эс или Лермонтов Эм Ю? На разминку марш. Разогреешь мышцы – попробуешь.
И парни отравились разминаться и разогреваться. Разогревались до тех пор, пока от них буквально не повалил пар. Затем был спарринг – жесткий, бескомпромиссный, потом – метали ножи. Сперва – стоя, потом – на бегу, в падении, в прыжке через препятствие, в прыжке через препятствие с последующим выходом в атаку…
И лишь после этого Кир наконец разрешил им пробовать себя на манекене. Но как ни старался Василий, с ходу научиться нормировать усилие он так и не смог. Предмет попадал манекену в основание черепа, срабатывал выведенный пружинный датчик и… Циферблат с железной неумолимостью показывал, что либо клиент отправился в Страну счастливой охоты, либо, что еще хуже – жив-здоров и готов оказать сопротивление. А тревогу он уже поднял.
Василий переживал, сердился и на себя, и на манекен, и на метательные снаряды, а потому раз от раза у него получалось все хуже и хуже. Не помогало даже то, что Кирилл несколько раз объяснял ему все по новой – результат оставался прежним.
У Артема дела шли немногим лучше. Правда, пару раз он попадал рукоятью ножа именно так, как надо, но только пару.
– Так, бойцы, – Кирилл подошел к ним своей неслышной поступью охотящегося хищника. – Хорош. С одного раза такие вещи не даются. Вот скоро лето – выезд в летние лагеря. На все лето вас, конечно, не отпустят, но на месячишко, я полагаю, можно рассчитывать. Там и подтянетесь. Только чтобы со школой мне… – тут он сделал руками короткое движение, словно что-то отломил. – А то не возьму. А теперь – марш в душ и одеваться. Николай Сидорович наверняка уже весь испереживался.
Окрыленные такой перспективой, ребята вприпрыжку помчались в раздевалку. Стоя под тугими струями то чуть ли не кипятка, то ледяной воды, Василий повернулся к Артему:
– Слушай, я отца буду просить, чтобы он меня к Киру отпустил.
– Да ладно тебе, – Артем тоже обливался контрастным душем, одновременно намыливая свою красивую шевелюру. – Неужели Кир сам не договорится с… – он, как всегда, запнулся, прежде чем назвать Сталина, но закончил неожиданно твердо: – С нашим отцом?
– Да нет, Тема, ты не понял. – Василий завернул краны и теперь яростно растирался жестким вафельным полотенцем. – Я хочу к Киру вообще проситься. В спецназ… – И в ответ на пораженный взгляд сводного брата почти закричал: – А что такого?! Спецназ будет очень нужен в будущей войне! Я что – принц наследный, дома отсиживаться?!
Сергеев молчал, обдумывая услышанное, как всегда, тщательно и обстоятельно. Василий, решив, что это молчание – знак неодобрения, начал заводиться.
– Можешь говорить, что хочешь, но если даже отец запретит – все равно пойду! Я свободный человек!
В это время Артем как раз пытался решить: стоит ли говорить Васе, что он сам решил проситься к Кириллу. Уж, во всяком случае, два года обучения у Стального Кира наверняка может быть приравнено к курсу военного училища. Так что после школы вполне можно бы попроситься. Вот только…
Юный Сергеев озадаченно встряхнул головой. Васька, конечно, упрямец известный, но в том, что приемный отец ни за что не отпустит своего любимца в спецназ, где можно запросто попасться в плен врагам… ну, то есть не запросто, конечно – не для того же Новиков своих бойцов натаскивает с такой свирепой требовательностью?! – но вероятность плохого исхода в спецназе очень высокая. Артем сам все досконально просчитывал, и получается, что даже неизвестно, отпустит ли… отец его самого, а уж вместе с Красным… как выражается Кир, «ловить нечего».
Так и не дождавшись ответа от сводного брата, Василий надулся и замолчал. Молчал он всю дорогу до дома и весь вечер, пока не вернулся Иосиф Виссарионович. Увидев на пороге отца, Василий рванулся к нему:
– Я хочу после окончания десятилетки к Кириллу в спецназ, – грохнул он вместо приветствия. – Хочу и пойду!
Сталин, снимавший шинель, замер. Случилось то, чего он внутренне опасался, но, пожалуй, ожидал. Да, если честно, Вождь был почти уверен, что это произойдет. И уже заранее подбирал слова, которые он скажет сыну, отговаривая его от этой опасной затеи.
Иосиф Виссарионович уже приготовился сказать Василию все, что он думает о его выборе, когда в коридоре возник Артем. Он, как всегда, помолчал, готовясь сказать что-то важное, и…
– Я тоже после десятилетки буду проситься в спецназ к товарищу Новикову, – произнес он, четко выговаривая слова. – У меня успехи, – тут Артем чуть замялся, но продолжал так же уверенно: – не хуже, чем у Васи. Пусть нас обоих возьмут.
Василий не ожидал такой эскапады со стороны сводного брата, но мгновенно просчитав все выгоды от создавшегося положения, тут же воспользовался ситуацией. Он подскочил к Артему, обнял его за плечи и заявил гордо:
– И нам вместе будет легче. И проще. И надежнее. Правда, Тем?
Артем, ожидавший куда менее положительной реакции на его сообщение, с радостью ухватился за братскую поддержку:
– Конечно. Вместе мы – сила!
Сталин переводил настороженный взгляд с одного на другого, пытаясь найти наилучший выход из этой, прямо скажем, непростой ситуации.
– Это вы так вдвоем решили, или еще кого-то из своей теплой компании припутать исхитрились? – спросил он наконец.
Василий, уловив нотку сомнения в голосе отца, тут же начал выдумывать на ходу, беззастенчиво приплетая всех знакомых и незнакомых, точно декабрист на допросе у Николая I:
– Тимка Фрунзе с нами, Рубен Ибаррури, который у старика Лепешинского живет, потом Степка Микоян, Женька Кострикова, Этерька и… – он на мгновение замолчал, соображая, стоит ли втянуть в эту историю Серго Берию, известного своей тягой к науке. Но рассудив, что семь бед – один ответ, уверенно закончил список: – И Сережка Берия.
Повисло тяжелое молчание. Сталин в упор смотрел на сына. Глаза его были суровыми и холодными. Отец давил сына своим взглядом, но тот не поддавался и глаз не отводил…
– И я тоже хочу к Кириллу, – раздался вдруг тонкий голосок.
Светлана, проснувшаяся от громкого спора, пришлепала в коридор босая, в одной рубашке, и теперь, моргая от яркого света заспанными глазами, повторила:
– Я тоже хочу к Кириллу, а Васька – плохой, меня не берет. А Кирилл – хороший, он меня на гитаре учил играть и как по носу всяким дуракам давать…
– Ну ты-то куда лезешь? – возмутился Василий. – Там воевать надо, а не в куклы играть…
– Да-а-а? – обиженно протянула Светлана. – А Вера тебя как швыряла? Сам говорил, что аж болит все. Вот она не в куклы играет, правда? – И девочка ехидно закончила: – Она играет в Ваську.
Еще с минуту Сталин молчал. Потом в уголках его глаз разбежались веселые морщинки, и Вождь рассмеялся беззаботным веселым смехом.
– Вот когда тебя Вера валять перестанет, вот тогда поговорим, – произнес он спокойно. – А пока нечего тебе в спецназе у товарища Новикова делать. Только сам опозоришься, и меня, дурня старого, опозоришь. Занимайся, как следует, а я сам с товарищем Новиковым поговорю…
Разговор с Новиковым состоялся через три дня. Сталин знал, что Василий успел съездить к Кириллу и упросить его заступиться перед грозным отцом. Поэтому он был несколько удивлен, когда Кирилл, выслушав все аргументы против службы потомков государственной элиты в частях спецназа, совершенно спокойно кивнул:
– Разумеется, товарищ Сталин. Если на то будет ваш приказ – я немедленно прекращаю обучать мальчиков боевым искусствам.
Сталин замер, помолчал, сосредоточенно кроша табак в трубку, а потом осторожно произнес:
– Смущает ваша покладистость, товарищ Новиков. Очень смущает, потому что покладистость товарищу Новикову не свойственна. Совершенно не свойственна покладистость товарищу Новикову. И хочется понять: отчего начальник научного отдела Осинфбюро такой покладистый?
Кирилл уверенно посмотрел в глаза Вождю:
– Вы, товарищ Сталин, читали о выборе вашего сына в той, другой реальности. Там он выбрал самую опасную тогда профессию – профессию летчика-истребителя. И как мне помнится, по воспоминаниям людей, близких к вашему сыну, летчиком он был, что называется, от бога. Руководителем в авиации он себя тоже зарекомендовал хорошим. Так что мне нет смысла отбирать кадры у моего друга Валерия.
Он смолк, давая Сталину время переварить полученную информацию, а потом продолжил:
– Василий может продолжать тренировки с тем, чтобы получить набор навыков, необходимый в повседневной жизни. То есть не то, чтобы необходимый, но…
– Понимаю, товарищ Новиков. Ваську надо обучить тому, что может пригодиться летчику, артиллеристу, танкисту, – медленно произнес Иосиф Виссарионович. – А делать из него бойца спецназа вы… – тут он смолк и посмотрел на Кирилла, ожидая ответа.
Новиков вздохнул:
– Делать из него бойца спецназа я не считаю правильным, товарищ Сталин. К сожалению. Из него получится отличный генерал авиации, но в спецназе он никогда не поднимется выше старшины. Склад характера не тот. Однако, – Кирилл поднял руку, прося своего собеседника дать ему договорить, – однако я полагаю, что курс бойца спецназа будет для Василия полезным. Хотя бы в том смысле, что он сможет в будущем правильно оценивать возможности такого инструмента, как войска специального назначения.
Теперь молчали оба. Пауза затянулась.
– Спасибо за честный ответ, – наконец нарушил молчание Сталин. – И за умный ответ спасибо. Надо будет обязательно сказать товарищу Чкалову, чтобы он тоже занялся с Василием. А что насчет Артема?
– А вот его бы я просил оставить у меня. Очень возможно, что из него впоследствии вырастет командующий всеми войсками специального назначения СССР… – Новиков помолчал и вдруг закончил неожиданно жестко: – Если, конечно, он останется жив.
Снова долгая пауза. Потом Сталин молча кивнул:
– Так и поступим. Артем – хороший мальчик. Умный и сильный мальчик. Вы уж готовьте его так, чтобы он остался в живых. Обязательно надо, чтобы он остался жив.
Новиков кивнул:
– Сделаем все, что только в наших силах, товарищ Сталин.
– Обещаете?
– Слово офицера.
Сталин усмехнулся в усы:
– Если красный командир дает слово, это значит очень много. Очень крепкое слово у красных командиров. Но если слово дает красный офицер – это значит еще больше. Потому что у нас мало красных офицеров. Почти нет их у нас. Только вот товарищ Новиков и есть…
Глаза его смеялись. Кирилл проклял свои привычки, которые могут помешать в жизни. И хотя «привычка свыше нам дана», но все же…
– А что вы скажете относительно остальных, кто рвется к вам в спецназ, товарищ Новиков? – полюбопытствовал Сталин. – Из них выйдут настоящие командиры – настоящие офицеры спецназа?
– Из молодого Фрунзе – возможно. А остальных я не знаю, товарищ Сталин.
– Схитрил Красный, – вздохнул Иосиф Виссарионович. – Научился врать, прямо как молодой Джугашвили на допросах…
– Учитель был стоящий, – хмыкнул Кирилл. – Да и кровь свое берет…

14

Чтобы вести войну, нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.
Людовик XII Валуа 
Великобритания, Глазго 

Англия сильна традициями. Традиции же её и погубят. Наблюдавший за отправлением поезда Глазго – Лондон высокий широкоплечий мужчина преклонных лет неторопливо двинулся вдоль улицы, выходящей к вокзалу. Почтовый поезд, так же как и десятилетиями позже, выходил из Глазго, утаскивая раз в месяц вагон с ветхими купюрами, собранными по всей Шотландии. В Лондоне их сортировали по сериям и после соответствующей процедуры сжигали в печке. Сегодня этот поезд шёл без груза, но важно было ещё раз проверить количество охраны и число вагонов.
Старик, неторопливо постукивавший тростью, вошёл в неприметный переулок и, пройдя его насквозь, сел в остановившийся рядом автомобиль.
– Ну, что, мальчики, девочки, – Новиков, совершенно неузнаваемый в седом парике и длинных вислых усах, оглянулся на сидевших в машине соратников. – Маршрут поезда и график движения подтверждён, так что начинаем операцию.
– Точка сбора готова, – отозвался Кузнецов, сидевший за рулём. Есть небольшая проблема с грузовиками, но в конце концов угоним. Подходящие машины уже разведаны.
– У тебя как? – Кирилл посмотрел на Надю, и та улыбнулась:
– Трасса отхода проверена, отсечные точки готовы.
– Отлично, – Новиков кивнул и посмотрел на Хотина, одетого словно щёголь. – У тебя как?
– Точка входа в операцию проверена. Провода, батареи, инструменты и оружие готовы.
– Молодец. – Кирилл задумался. – Через два дня – операция. Всем быть на ферме за три часа до начала. Оповещение по основному каналу. А сейчас расходимся.
Он, кивнув соратникам на прощание, вышел из притормозившей машины, пересел в небольшой «Лагонда-Рапиер» и, заведя двигатель, отправился на почти такую же ферму, что в шестьдесят третьем стала базой для банды, совершившей Великое ограбление поезда.
Мысль о столь затейливом способе пополнения государственной казны пришла ему в голову на заседании ЦК, где руководители Советского государства делили тришкин кафтан бюджета, выделенного на закупки станков и сырья. И даже резкое увеличение количества товарного золота ситуацию лишь облегчило, но никак не исправило, поскольку молодой республике нужно было буквально всё: от сельхозмашин до промышленного и горнодобывающего оборудования.
Но пропихнуть идею экса было гораздо труднее. Новикову пришлось искать ключик ко всем звеньям цепочки, чтобы пробить план операции, и в конце концов ему это удалось.
Два месяца назад он выехал из Праги и прибыл в Лондон, а остальные участники подтягивались позже. Но на долю Кирилла пришлось главное – он не только составил точный график движения почтового поезда Глазго – Лондон, но и месяц назад испортил железнодорожное полотно так, что мартовский вагон решили не отправлять. И теперь к почтовому поезду прицепили не один, а два вагона, что резко улучшало финансовый баланс операции. Шесть миллионов фунтов по нынешним временам – огромная сумма. Столько стоит хороший завод целиком, вместе с монтажом и оплатой инженеров. И Новиков даже знал, какой именно завод будет куплен на эти деньги.
Через пять часов он уже парковал машину возле скромного особняка и поднимался на второй этаж, где свил гнездо «профессор геологии». Так, во всяком случае, он представлялся немногочисленным соседям.
Самое сложное – ждать и догонять? Новиков, сидевший у камина, совершенно не тяготился ожиданием, а погоня вообще горячила кровь, словно вино. Он поставил рюмку с черри на столик, поправил плед и усмехнулся: «Не хватает трубки и доктора Ватсона».
Почти год прошёл с того момента, как Кирилл попал в это время, и оглядывая сделанное, можно было гордиться по праву. В подразделения НКВД уже поступало новое вооружение и снаряжение, и солдаты его роты уже не напоминали ополченцев, а выглядели вполне пристойно. Разгрузка, автомат со складывающимся прикладом, содранный с калашникова, и даже приборы ночного видения – всё это пока держалось в глубокой тайне и будет неприятным сюрпризом для немецкой армии.
Но и в линейных частях тоже были заметные сдвиги. Резко уменьшилось количество танков, а число обеспечивающих подразделений, наоборот, увеличено. Выведенная из состава подразделений бронетехника превращалась на заводах в разведывательные машины, зенитные установки и артиллерийские тягачи.
Возле строящейся в Сибири электростанции уже возводили цеха алюминиевого комбината, а вообще шла работа сразу на десятке крупных энергоузлов.
Вся разносортица авиационной техники и вооружения была сведена к разумному минимуму в виде лёгкого маневренного истребителя, тяжёлого истребителя сопровождения, штурмовика, бронированного бомбардировщика-штурмовика и двух бомбардировщиков. Дальнего и среднего радиуса действия.
Конструкторские бюро, жёстко прижатые новым заместителем наркома внудел Чкаловым, не занимались ерундой и не распыляли силы, а трудились на строго отведённых участках, выполняя общий план перевооружения армии.
Флоту, впрочем, тоже досталось. Несмотря на искреннюю любовь Сталина к большим кораблям, программу перевооружения флота пришлось пересмотреть, и огромные линкоры и крейсера так и остались на бумаге.
Зато высвободившиеся инженерные кадры и технологические ресурсы были брошены на сухопутную тематику, и первый в мире основной танк, пока существовавший под названием «Изделие А-30», обретал законченные формы. Немного жаль, но знаменитой тридцатьчетвёрки и воспетой во многих произведениях командирской башенки здесь уже не будет. Новый танк, под дизель мощностью в шестьсот лошадиных сил, был скорее похож на ИС-3 с небольшим дополнением в виде динамической защиты, благо что фабрика по производству гексогена уже набирала обороты.
Сформированный на Урале машиностроительный комплекс пополнялся инженерами и рабочими с Украины, а на западе было решено оставить лишь ремонтные предприятия и устаревшие станки.
Одновременно с этим шла работа по укреплению границы и того, что потом получило название «Линии Сталина» – цепи долговременных оборонительных сооружений. Под руководством Карбышева возводили новые оборонительные узлы, переоборудовали старые.
Где-то в Сибири началась работа над атомным проектом, причём предупреждённые об опасности радиации, учёные особое внимание уделили безопасности.
Но главное, чем особенно гордился Новиков, была кардинальная перестройка системы исправительных лагерей. Пытки и расстрелы были полностью исключены из практики органов НКВД, а если такое и появлялось, то кара была мгновенной и достойной.
Ложимеры, как здесь назывались детекторы лжи, позволяли в большинстве случаев выявить и предателей и саботажников, и самое главное – избавить от незаслуженного наказания невиновного. В случае, когда органы сомневались в виновности подозреваемого, он получал два года условно, и в течение этого срока находился под гласным надзором НКВД.
Но ещё больше людей, занимавших когда-то руководящие посты, просто лишились должностей и были отправлены на стройки народного хозяйства или понижены в должности, невзирая на былые заслуги.

Через трое суток почтенный профессор, проверив напоследок оружие и боеприпасы, снёс тяжёлый кофр вниз и, уложив в багажник, неторопливо выехал на просёлок. Через сорок минут он уже был на точке общего сбора, выглядевшей словно пикник для большой семьи. Рядом стояли несколько легковушек и три грузовика, на которых предполагалось перевезти добычу к точке эвакуации.
Оглядев друзей, Новиков взглянул на часы.
– Пора!
Неторопливо компания начала собирать еду и мебель. Загрузившись, автоколонна направилась к будущему месту ограбления, которое, как надеялся Новиков, тоже станет легендарным.
Всю работу по планированию преступления уже проделали в тысяча девятьсот шестидесятом году, и ему оставалось лишь подправить сработавший план.
Увидев красный сигнал светофора, машинист остановил поезд и послал своего помощника узнать, в чём дело. В это время провода, ведущие к линейному телефону, были уже переключены на имитатор, и на станции даже не подозревали, что аппарат не работает.
Деньги перевозила небольшая группа невооружённых служащих, которые, увидев направленные на них пистолеты, даже не подумали о сопротивлении. Тем более что действовали налётчики слаженно, словно единый механизм, и кроме одного-единственного ругательства по-немецки не было произнесено ни слова.
Поезд проехал ещё немного, и грабители начали перегружать мешки с деньгами на грузовики. В двух вагонах было около двух с половиной сотен мешков, с купюрами от одного до пяти фунтов, что, по приблизительным подсчётам, могло составить сумму в шесть миллионов.
Надёжно связанные охранники и паровозная бригада уже лежали в запертом вагоне, когда последняя машина покинула место экса.
Двигаясь на приличной для этого времени скорости шестьдесят километров в час, они проскочили несколько графств, пока не оказались в крошечном городке Уитби на морском побережье, где их уже ждала быстроходная яхта.
Погрузив шесть тонн денег на борт, группа наконец покинула гостеприимную Англию и направилась в открытое море.
Через пять часов, когда берега уже давно скрылись за горизонтом, над головами раздался гул моторов и прямо на поверхность моря стал садиться огромный шестивинтовой самолёт Ант-27.
На зыбкой волне с погрузочными работами пришлось повозиться почти два часа, но солнце ещё не село, когда тяжёлая машина оторвалась от воды и взяла курс на Россию.

Великобритания, 
Скотланд-Ярд 

А на Острове разгорался скандал невиданных масштабов. Поднятые по тревоге подразделения полиции блокировали все дороги в радиусе ста километров от места преступления и проверяли каждую машину. Лучшие криминалисты рыли носом землю, но улов был совсем незначительный.
На стол главного детектива Службы лондонской полиции, квартировавшей в особняке под названием Скотланд-Ярд, легла обгорелая спичка, вымазанный в глине окурок и крошечный обрывок от упаковки с двумя буквами: «M».
– Что это, Генри? – сэр Чарльз кивнул на предметы, выложенные на столе.
– Кусок обгорелой спички. Найден полицейской собакой в кустах рядом с местом предполагаемого сбора преступников. Окурок, предположительно от сигареты Стар, и кусок упаковки от галет немецкого производства. Буквы «M», видимо, от слова mrz – март. Дата выпуска.
– А не толкают ли нас в нужном направлении, Генри? – сэр Чарльз внимательно посмотрел в глаза своему лучшему сотруднику.
– Исключено, сэр. – Генри Джонсон покачал головой. – Спичка найдена вообще случайно, а для того, чтобы найти окурок и этот клочок бумаги, пришлось перекопать всю поляну и просеять через мелкое сито. Будь там хоть немного менее дотошные сотрудники, мы бы этого не нашли. И ещё, сэр. Один из охранников поезда клянётся, что слышал, как ударившийся об полку грабитель ругнулся на немецком. Тот произнёс ругательство шёпотом, но у служащего оказался очень хороший слух, и слово «шайзе» он расслышал вполне уверенно.
– Значит, немцы, Генри. – Шеф Скотланд-Ярда покачал головой. – Решили поднять своё благосостояние за счёт Британской империи? – Тяжелые кулаки сэра Чарльза скрипнули. – Вот до чего доводит соглашательство с бошами! – Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. – Работайте. Если что ещё найдёте, сообщай немедленно.

А операция, так удачно начавшаяся в Англии, только набирала обороты. Морской крейсер Ант-27 сел на волжскую воду возле Костромы, и деньги спецвагоном отправились сначала в Москву, а потом несколькими рейсами ГВФ были перевезены в Швейцарию. Здесь уже давно шли переговоры о закупке оптического и металлургического оборудования, но дело по разным причинам постоянно тормозилось.
Переговоры под видом австралийского предпринимателя вёл сотрудник НКВД и, когда прибыли Новиков с Кузнецовым, уже отчаялся подписать контракт.
Два пожилых господина вошли в комнату, где шли переговоры, и, не спрашивая разрешения, сели в уже поставленные кресла.
– Хочу представить вам, господин Гофман, старших партнёров моего предприятия господина Рюгера и господина Валлетайна.
Пётр Капустин, представив новых участников переговоров, сел и вопросительно посмотрел на Новикова.
– Я так понимаю, всё дело в цене, – Рюгер-Новиков внимательно посмотрел на немецкого фабриканта и сложил руки на серебряном набалдашнике трости. – Десять миллионов долларов кажутся мне несколько завышенной ценой, но я готов заплатить эти деньги. И, – Кирилл поднял руку с зажатой в ней лайковой перчаткой, – и я хочу увеличить заказ. Соответственно увеличив и стоимость контракта.
– Но… – Эрнст Гофман, представлявший компанию Carl-Zeiss-Stiftung замялся, но в его голове уже закружился завораживающий хоровод шестизначных цифр.
– Можете поставить не новое, но свежее и вполне работоспособное оборудование, – одной фразой Новиков разрешил все сомнения промышленника. И добавил так, что у Гофмана рука сама потянулась к карману, где была ручка: – Плачу наличными.

И лишь когда Эрнст увидел комнату с лежащими вповалку денежными мешками с логотипом Первого Национального банка США и открыл ближайший, его пробил лёгкий озноб. Все газеты уже неделю обсуждали грандиозное ограбление почтового поезда Глазго – Лондон, где было украдено более шести миллионов фунтов, ветхих и грязных купюр мелкого достоинства. Но он быстро успокоил себя тем, что это были только его догадки, которые сейчас совершенно не нужны. Доход от сделки превышал два миллиона долларов, и за такие деньги можно и нужно просто поверить джентльменам на слово.

Таким образом, уже через неделю зафрахтованный корабль грузился в Гамбурге станками и оборудованием, а деньги через надёжных людей перетекли в один из швейцарских банков, никогда не задававших неудобные вопросы крупным вкладчикам.
Для выполнения контракта даже пришлось снять часть рабочего оборудования на двух фабриках, но руководство Carl-Zeiss было уверено, что новые станки они купят легко и быстро.
А корабль, вышедший из немецкого порта, через пять суток пути сменил название и курс и, пройдя кружным маршрутом, встал под разгрузку в Ленинграде.

Оптическое оборудование сразу передали на Государственный оптико-механический завод в Ленинграде и в ГОИ для модернизации опытно-промышленного производства, так как свободных специалистов в Советской России пока просто не было. Зато теперь Новиков получал полное моральное право требовать от учёных и производственников выполнения заказов армии, НКВД и Осинфбюро, в частности. Хотя оптики и так работали с полной отдачей.
Новые прицелы, приборы наблюдения и даже научное оборудование заметно прибавили в качестве и количестве, полностью закрыв дефицит по этому направлению.
Кроме того, часть оборудования попала в опекаемый Новиковым НИИ связи РККА, и созданный специально под этот проект отдел начал работу над советским магнитофоном, взяв, правда, в качестве начальной точки немецкий «Магнетофон-К1» и информацию о магнитофонах и их устройстве, рассказанную Кириллом.

Параллельно шла работа по посольству Великобритании и полковнику Уинтерсэнду. Для начала Новиков на своём планшете в программе-фоторедакторе изготовил три подделки, где была запечатлена беседа покойного уже комиссара 1-го ранга внудел Агранова и самого полковника, а также встречи Уинтерсэнда с другими персонажами; переснял результат прямо с экрана на фотоаппарат и сделал несколько отпечатков.
Необходимое для работы вещество было уже изготовлено Георгием Моисеевичем, и дело было за малым.
В ресторан он на этот раз пошёл только с Верой, потому как Надя всё ещё не оправилась от ранения, полученного в Тифлисе.
Бертран Вустер появился через пятьдесят три минуты, что могло говорить о том, что он добирался от своей квартиры или получал дополнительные инструкции от руководства.
Встретились они словно старые знакомые, и когда Вера отошла в дамскую комнату, Новиков, широко улыбнувшись, кивнул англичанину:
– Давайте, Бертран. Рассказывайте, что у вас нового. Как поживает полковник Уинтерсэнд?
– А почему вы вдруг спрашиваете о мистере Уинтерсэнде? – Вустер слегка дёрнул щекой, явно не желая обсуждать эту тему.
– Да тут у меня появились кое-какие документы. Очень интересные. Смотреть будете здесь?
– Да, пожалуйста.
Секретарь посольства открыл поданный ему конверт и вгляделся в фотографии.
– Конечно, возможно, что полковник вёл тонкую игру, и Генрих Саулович его конфидент. Но вот что странно, – Кирилл плеснул себе и гостю ещё коньяка, – в наших документах я не обнаружил никаких докладов о встрече, хотя о подобных контактах обязан докладывать даже комиссар первого ранга. И знаете, Бертран, почему-то мне кажется, что и у вас ничего такого мы не найдём. Полагаю, что интерес этих двух людей был взаимный и имел финансовую подоплёку. Возможно, золото, возможно – торговля секретами третьих стран, а скорее всего, просто обмен информацией для имитации успехов на ниве разведки.
– Для подделки очень высокое качество. – Бертран бросил фотографии на стол.
– Можете взять с собой и отдать на экспертизу. – Новиков пожал плечами. – Но мне показалось, что вы должны быть заинтересованы в том, чтобы правда вышла наружу. Ведь насколько я знаю, за провалы вашей агентуры в России так никто и не ответил? И вы действительно считаете, что руководство будет мучиться, выбирая между сыном лорда и вами?
Какое-то время Бертран размышлял и вновь взял в руки фотографии.
– Даже если бы вы притащили начальника Mi-6 или посла Экерс-Дугласа на эту встречу, боюсь, на их выбор это никак не повлияет. – Вустер криво ухмыльнулся. – Виноватых на этом уровне просто не бывает.
– Я предлагаю вам изменить это досадное положение дел. – Новиков едва заметно улыбнулся. – Нужно всего лишь сделать так, чтобы завтра, в два часа дня, на столе у вашего начальника оказалось это, – Кирилл кивнул на фотографии, – и вот это, – в руках майора, словно из воздуха, возник маленький пузырёк. – Конечно, в открытом виде.
– Что это? – Не беря в руки, секретарь посольства склонил голову, разглядывая пузырёк.
– Яд болотной гадюки. Опасен только при попадании внутрь тела. Вдыхать пары хоть и не рекомендуется, но всё же не смертельно.
– Вы и в самом деле полагаете, что вернувшись с прогулки, Уинтерсэнд увидит эти фотографии и сразу же выпьет неизвестную жидкость из пузырька, невесть как попавшего к нему на стол? – Вустер рассмеялся.
– Нет, конечно. – Новиков покачал головой. – Просто после возвращения с прогулки ваш шеф обычно пару часов работает с документами? Так вот, войдя в кабинет, он сядет на стул – и через минуту умрёт.
– Но, чёрт меня возьми, как? – Бертран округлил глаза.
– А вот это уже не ваша забота. – Кирилл улыбнулся. – В два десять пополудни вы под каким-то предлогом входите к нему в кабинет и организовываете картину, достойную пера Питера Брейгеля – «Смерть предателя». Оставить отпечатки вашего шефа на фотографиях, бутыльке с ядом, а после не зевать и занять место, которое и так ваше по праву.
– А потом вы будете меня доить, словно чертову корову на ферме? – Вустер покачал головой.
– Зачем? – Новиков округлил глаза. – Мне не нужны ваши маленькие секреты, Вустер. Мне нужно, чтобы вы были моим другом. Вам не кажется, что британская разведка несколько увлеклась войной против России? Двести лет, Бертран, вдумайтесь. Сколько потрачено сил, средств. А каков результат? Не лучше ли сосредоточиться на колониях, которые и так трещат от напряжения, или на вашем настоящем враге – Германии? Трезвая оценка ситуации и вменяемые решения, не отягощенные лишними амбициями и детскими страхами, – вот всё, что мне нужно, Бертран. А на самом деле у вас всего один настоящий враг, которого вы почему-то считаете другом. Соединённые государства Америки на всех парах летят к идее мирового господства, и вы им помогаете. Ну вот это уже ни в какие рамки не лезет. Вы что, не понимаете, что мощная Великобритания, с колониями и сильным флотом, американцам совсем не нужна? Им нужно только одно. Доллар как единое платёжное средство – и весь мир в должниках. Вы же неглупый человек, Бертран. Почитайте американские газеты, послушайте их лидеров и сложите уже наконец два и два! Неужели вы полагаете, что Британия будет равным партнёром в переделе мира? Да спасибо ещё скажете за отведённый в прихожей коврик!
Где-то в душе Бертран ждал такого поворота разговора. Вербовка – это игра, в которую можно играть вдвоём, и Вустер понимал, что его переиграли всухую. Дело тут было даже не в злопамятном и скверном характере Уинтерсэнда, готового слить всех сотрудников, только чтобы не пострадать самому. Основная проблема заключалась в том, что они по привычке играли в России в шашки, а пришёл некто, кто сразу предложил партию в шахматы, причём в невыгодной позиции. Вдруг изменились правила игры, к чему он лично был не готов.
Но подставлять свою голову под удар Вустер не хотел ещё сильнее. И ещё Бертран был действительно хорошим разведчиком и прекрасно знал, что неформальные связи между сотрудниками разведок противоборствующих сторон – дело совсем не редкое. Поэтому ещё раз сложив все за и против, Бертран едва заметно кивнул и улыбнулся собеседнику:
– Вы полагаете, что я смогу оказать влияние на столь высоком уровне?
– Мир меняется, Бертран. – Новиков усмехнулся, прекрасно поняв значение последнего жеста. – Меняется быстро и неудержимо. И только от вас будет зависеть, взлетите ли вы на волне или утонете.

15

Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.
М. Ю. Булгаков. Мастер и Маргарита 

Москва, Софийская набережная 

Сэр Уинтерсэнд совершал свой обычный моцион по улицам Москвы и обдумывал ситуацию, сложившуюся в России. Буквально на его глазах большевики вдруг обрели дополнительный импульс, словно в машину на ходу вставили ещё один двигатель. И то, что он даже близко не понимал природы этого явления, сильно заботило кадрового шпиона.
Казалось, разгадка лежит на поверхности: в окружении вождя комми появился новый человек, что по времени совпало с радикальными переменами в политической жизни Советской России. Но при внимательном рассмотрении концы не сходились с концами: новый сталинский фаворит был вполне обычным человеком, со всеми присущими человеческой природе слабостями и недостатками. Тщеславен, жаден, сластолюбив. Если бы не эти качества, то как, к примеру, объяснить неуемное желание этого Novikoff сделать запись на радио? Уинтерсэнд внезапно улыбнулся: он наконец нашел подходящее определение для этого странного русского, которого Вустер настойчиво предлагает к вербовке. Это же менестрель, придворный трубадур Сталина! И что с того, что у трубадура в глазах застыли полярные льды? Разве в прошлые времена менестрели не бились на полях сражений плечом к плечу со своими сюзеренами? Может, этот парень воевал во время Великой войны, а потом был вместе со своим патроном на фронтах русской междоусобицы? А что до его внезапного появления, так, скорее всего, Novikoff поднимал рабочее движение где-нибудь в Южной Америке или ещё где…
Полковник снова улыбнулся своей гениальной разгадке и решил, что пора возвращаться. Ему не нужно было смотреть на часы, чтобы контролировать время, и, развернувшись, сэр Уинтерсэнд отправился в обратный путь.
Уже на подходе к зданию посольства он вдруг замешкался, почувствовав чей-то взгляд, но справившись с волнением, вошёл в здание и, кивнув охраннику, поднялся на второй этаж, где подал тяжёлое пальто с бобровым воротником и шляпу секретарю.
– Джонсон, сообщений из Офиса не было?
– Нет, сэр. – Долговязый веснушчатый парень повесил одежду на вешалку и аккуратно поставил цилиндр на полку для шляп. – Я поднимался к шифровальщикам, у них пусто.
– Как придёт, сразу ко мне на стол. – Уинтерсэнд вошёл в натопленный кабинет и, поддёрнув манжеты, подошёл к бару, где стояла бутылка кларета. Налив в бокал багровой жидкости, сделал несколько больших глотков, сел за свой стол поработать с документами.

Кирилл, внимательно отслеживавший все перемещения резидента британской разведки в мощную оптику из здания напротив, скосил взгляд на часы. Яд, размазанный по стенкам бокала, уже начал действовать. Оставалось лишь проконтролировать заключительную фазу спектакля.
Стереотруба с сорокакратным увеличением позволяла разглядеть даже мелкие детали, а направленный микрофон доносил вполне разборчивые звуки, и Новиков увидел, как внезапно вытянувшись в кресле, Уинтерсэнд замер, а потом упал лицом на стол, опрокинув бокал с кларетом на пол. Кирилл несколько раз щёлкнул киноаппаратом, превращённым в фотоаппарат с гигантским запасом плёнки, фиксируя для руководства завершающий этап карьеры матёрого разведчика.
Бертран Вустер появился ровно в четырнадцать десять и быстро придал картине завершающие штрихи.
– Всё, Глеб. Больше ничего интересного. – Майор повернулся в сторону своего начальника и вздохнул. – Теперь аккуратно дожать Бертрана, и дело, можно сказать, сделано.
– Тебя послушать, так всё просто и легко. – Глеб дернул плечом. – Да пока ты там по крыше ползал да в кабинет пробирался, я чуть не поседел.
– А чего седеть-то? Ни датчиков движения, ни камер наблюдения, даже сигналки на окнах нет. Сплошная пастораль и лепота. – Кирилл нейтрально пожал плечами. – Поехали рапорта писать?
– А здесь одного Пашку оставим? – Глеб с сомнением посмотрел на лейтенанта, отложившего в сторону оперативный журнал и приникшего к окулярам стереотрубы.
– Хочешь ему для компании девочек прислать?
– Вот уж перебьётся. – Глеб рассмеялся и шагнул в прихожую. – Поехали, в самом деле, а то я уже сутки на ногах, а ты и того больше.

Отчёт получился большим. Почти на пять страниц убористого текста. Закончив стучать по клавишам, Кирилл разделил копии и, поставив отметки в секретной части и запечатав отчёт в конверт, отправил в комиссариат.
Телефон негромко клацнул, как он всегда делал перед тем как зазвонить, и выдал громкую трель.
– Новиков у аппарата.
– Товарищ Новиков, секретариат товарища Сталина.
– Слушаю, товарищ Поскрёбышев. – Новиков машинально подобрался.
– Вы приглашены на совещание, посвящённое развитию ракетной техники. В восемнадцать часов.
– Понял, в восемнадцать. – Новиков, не выпуская из рук трубку, посмотрел на часы. Оставалось два часа десять минут, и это было не так чтобы очень много, учитывая высочайшую требовательность Сталина к подготовке вызванных на совещание людей.
Папка «Ракеты» стояла в самом углу его личного хранилища и была довольно тонкой. Что делать: ракеты не танки, и тут одним чертежом не отделаешься.
Проштудировав всё, что у него было, Новиков быстро перекусил в столовой и поехал в Кремль.
Вызванные на совещание уже собрались в приёмной, и Новиков, к стыду своему, никого из присутствующих не узнавал, кроме молодого Королёва, трудившегося в то время в НИИ-3. К удивлению Кирилла, инженеры были почти все в форме, кроме пары человек.
– Проходите, товарищи. – Поскрёбышев кивнул Новикову, и Кирилл вошёл вслед за инженерами.
– Здравствуйте, товарищи, – Сталин сделал приветствующий жест здоровой рукой. – Садитесь.
Подождав пока все сядут, Сталин прошёлся по кабинету, держа в руке незажженную трубку.
– Я ознакомился с документами, которые предоставили руководство Реактивного института и ведущие инженеры. У всех у вас различное видение перспектив этого вида вооружения, и мне хотелось бы сейчас выслушать аргументы всех сторон. Начинайте, товарищ Глушко.
Далее выступали Королёв, Лангемак и другие патриархи ракетной техники, а Кирилл понимал, что, по сути, противоречий между ними нет, а есть лишь желание хоть как-то продвинуть собственную тематику и крошечный бюджет. Собственно, за него, за бюджет, и шла война, выплескивавшаяся анонимками и доносами друг на друга.
– А вы, товарищ Новиков, что скажете?
Кирилл встал.
– Считаю, что товарищи просто немного запутались из-за обилия открывшихся для них перспектив и озлобились из-за отсутствия нормального обеспечения. Товарищ Королёв считает, что нужно делать жидкостные ракеты, и отчасти он прав, так как показатели удельной тяги у двигателей такого типа действительно неплохие. Другие видят будущее за твёрдотопливными двигателями, а третьи вообще пробивают пульсирующие воздушно-реактивные.
– И где же истина? – Вождь улыбнулся.
– Как всегда, товарищ Сталин, посередине. – Новиков тоже улыбнулся. – Ну, где на передовой есть возможность заправлять двигатель жидким кислородом? Да и квалификация техников такова, что вероятность ошибки возрастает многократно. Поэтому для армии – только то, что не требовательно к условиям хранения и эксплуатации. А вообще, товарищи, мы, кажется, вовсе не с того начали. Нужно сначала определиться, какие виды вооружения нужны армии, а потом сконцентрировать усилия и ресурсы на достижении поставленных задач.
– И какими же вы их видите? – несколько сварливо сказал начальник ракетного НИИ Иван Терентьевич Клейменов.
– Первое и самое важное – ракетная установка залпового огня. Дешёвая, массовая, неуправляемая ракета с осколочно-фугасной боевой частью, запускаемая с направляющих на автомобильном шасси. Масса не более тридцати килограммов, боевая часть – три – пять килограммов. Инициация запуска электрическая, взрыватель контактный, боевая часть осколочно-фугасная. Второе и тоже очень важное направление – тяжёлая ракета. Или скорее, управляемый беспилотный реактивный самолёт с боевой нагрузкой порядка тонны и скоростью порядка тысячи километров в час. Его целью могут быть крупные корабли, центры управления, компактные цели типа колонны бронетехники, объекты, защищённые большим количеством средств противовоздушной обороны, и другие сложные точечные цели. Ну и третье – противотанковая реактивная граната. Управляемый реактивный снаряд индивидуального применения, имеющий высокую скорость и точность.
– Простите, а как же пороховые ускорители и реактивные самолёты?
– Ну сколько там топлива у такого самолёта? – Новиков пожал плечами. – На десять минут полёта? Это значит в лучшем случае перехват лишь одной цели. А пороховые ускорители, если понадобится, мы сделаем из тех же реактивных снарядов залповой системы. Минус боевая часть, плюс конструкция сброса.
Возникший было шум и перебранку инженеров прервал Сталин:
– Спасибо, товарищ Новиков. – Сталин прошёлся вдоль стола и, задумавшись, подошёл к своему рабочему месту и раскурил наконец трубку. – Есть мнение, что концентрация усилий ведущих инженеров не только поможет делу, но и будет способствовать уменьшению количества конфликтов. На вас, товарищ Клейменов, ложится реорганизация института в соответствии с новыми требованиями, а на вас, товарищ Новиков, курирование научно-исследовательских работ по линии ЦК партии и НКВД.
Когда инженеры-ракетчики вышли из кабинета, Новиков привлёк внимание Клейменова:
– Иван Терентьевич, я предлагаю сейчас всем вместе поехать в какой-нибудь тихий ресторан и спокойно поговорить. Расходы я беру на себя, а уговоры товарищей инженеров я прошу провести вас.
Несмотря на улыбку и предельно мирный тон, Клейменов поежился, словно под холодным ветром.
– Конечно, товарищ Новиков. Сейчас организуем.

С большим трудом Новикову удалось растопить лёд недоверия между собой и влюблёнными в свое дело ракетчиками. Больше всего помог Борис Павлович Асеев, приглашённый на эту встречу и отрекомендовавший Новикова как крупного учёного, под руководством которого ведутся несколько передовых разработок в области обороны.
А в конце вечера Кирилл отозвал Сергея Павловича Королёва и, перекинувшись парой вводных фраз, сказал:
– Сергей Павлович, я понимаю, что для вас вся эта тематика – крылатые ракеты, реактивная артиллерия и прочее – просто неинтересна. Но во-первых, вы сможете отработать многие технологии, которые потом пригодятся, а во-вторых, если всё будет в порядке, после большой войны я лично пойду к Сталину и попрошу для вас персональное конструкторское бюро, которое будет заниматься тяжёлой ракетой орбитального класса. Для вас, для товарища Глушко и ещё некоторых товарищей. Космос как цель человечества тоже стоит в списке наших задач, но к сожалению, сейчас нам нужно оружие, иначе сами понимаете, в космос будут летать только фашисты во главе со своим фон Брауном.

Так у Кирилла добавилось ещё одно подопечное хозяйство к уже имевшимся двум – НИИ связи РККА и Государственному оптическому институту. И если первые два уже тесно сотрудничали в различных сферах, ракетчиков к этому ещё нужно было приучать. Хотя определённые подвижки были. Например, советским инженерам, без всякой помощи из будущего, удалось разработать на примитивной базе устройство наведения ракет по световому лучу и даже крылатую ракету. А первые образцы ракет вообще создавались в двадцатых годах на чистом энтузиазме без серьёзной поддержки государства, которое тогда только-только вышло из гражданской войны.
Но теперь, как вполне обоснованно надеялся Новиков, не будет ни арестов по подложным доносам, ни прочей свистопляски вокруг ракетного института.
Танковое направление курировал лично Берия, так же как и начинающиеся работы по атомному проекту, а заботу об авиации взвалили на Валерия Павловича Чкалова.
Заодно решался вопрос с обменом научно-технической информацией, так как она вся проходила под грифом «Совершенно секретно».

Но изменения были не только в военной сфере. Как-то само собой исчезли республиканские автономии, и теперь не было ни Татарской, ни Башкирской АССР, а были лишь губернии. Оставшиеся в составе СССР союзные республики потихоньку денационализировались, оставляя национальную специфику лишь для музеев и национально-культурных заповедников. А новые паспорта, с высокой степенью защиты, вообще не имели графы «национальность».
Также сдвинулась политика государства по отношению к православной церкви. Была восстановлена патриархия, священников массово возвращали из лагерей, вернули часть церковных ценностей и даже помогали отстраивать храмы.
Война в Испании тоже протекала совсем по другому сценарию, и теперь военные из СССР вели в основном диверсионную войну, оставив республиканцам щипать оставшиеся без снабжения и связи войска Франко.
Конечно, так войну было не выиграть, и изначально Испания была обречена, но крови такая тактика выпила у франкистов и немецкой армии предостаточно. Ученики Кирилла группами выезжали на боевую практику в Испанию, заодно обкатывая элементы боевого снаряжения и вооружения под руководством Ильи Григорьевича Старинова, с которым Новиков ещё не был знаком, но с нетерпением ждал встречи. А вот с Судоплатовым он познакомился и был несколько разочарован прямолинейностью Павла Анатольевича.
Впрочем, догматизмом Судоплатов не страдал, и быстро перенимал передовые для того времени способы унасекомления врагов родины, и под руководством Кузнецова занимался немецким языком.
Хотя более всего Павла Анатольевича покорили мины направленного действия. Осколочные и типа «ударное ядро». Мгновенно оценив их преимущества, он сутками пропадал на полигоне, корёжа старую технику и отрабатывая тактику применения.

Когда было принято решение актировать Черчилля, который жил в своём имении в Чартвелле, Новиков по своей инициативе предложил убрать ещё и Гудериана, которого вот-вот должны были назначить на должность начальника всех бронетанковых войск Рейха.
На ту операцию Новиков поехал вместе с Надеждой, надеясь обкатать её за границей в относительно простом деле, и, перейдя границу с Румынией, они через некоторое время оказались в Швейцарии. Здесь Новикова уже несколько месяцев дожидался «инструмент», заказанный и оплаченный по каналам внешней разведки. Высокоточная неавтоматическая винтовка с классическим затвором и магазином на пять выстрелов. За пять тысяч долларов швейцарским оружейникам удалось сотворить настоящее чудо, изготовив разборную снайперскую винтовку с креплением под оптический прицел.
Сам прицел Новиков привёз с собой, и на границе с Италией, где не было лишних глаз, они пристреляли винтовку на разные дистанции и в разных условиях освещения.

Великобритания, Чартвелль 

Сэр Уинстон Черчилль герцог Мальборо очень любил Чартвелль. Именно здесь он проводил время своего политического забвения. Но Новиков очень хорошо помнил и рьяный антикоммунизм Черчилля, и его ненависть ко всему русскому миру. Кроме того, его связи с теневыми правителями мира заставляли его прямо или косвенно взращивать американскую империю, а вот это было совсем нежелательно.
Пуля, выпущенная с дистанции шестьсот метров, прервала политическую карьеру герцога Мальборо, а супруги-американцы отбыли на континент, где в неприметном отеле сменили внешность и документы и уже под видом граждан Швейцарии прибыли в Третий рейх.
Конечной целью вояжа был Хайнц Гудериан, бывший тогда командиром 2-й танковой дивизии, дислоцированной в Вюрцбурге. Возвращавшийся со службы Хайнц неловко поскользнулся на вымытой дождём брусчатке – и умер в больнице, не приходя в сознание.

СССР, Москва 

Вернувшись из командировки, Кирилл продолжил подготовку своих людей к грядущим войнам. И как подразделения глубинной разведки, и как диверсантов.
В охране Осинфбюро уже числилось более трёхсот бывших пограничников, и приходилось тщательно выстраивать пирамиду обучения, когда часть офицеров и сержантов становилась инструкторами, продолжая своё обучение у более опытных товарищей.
Самая маленькая группа, состоявшая из десяти человек, готовилась к работе за границей, и для них Новиков подготовил особую программу занятий, куда входили все необходимые, по его мнению, дисциплины, начиная от рукопашного боя и заканчивая методиками вербального воздействия.
Весной тридцать седьмого, а точнее первого марта, Кирилл, вместе с бойцами Отдельного батальона НКВД, организовал показательные учения на полигоне. Им противостоял усиленный полк десантников и несколько батальонов НКВД. Совершенно неожиданно на «тактические учения» прибыли Ворошилов и Берия со свитами, вызвав тихую панику среди присутствующих командиров.
Накрученные руководством, десантники и энкавэдэшники в буквальном смысле рыли землю, но условно уничтожив мост, группа диверсантов растворилась в пространстве, чтобы потом, просочившись через три круга оцепления, появиться в командном пункте учений с докладом о выполненной задаче.
Явление десятка фигур в лохматом камуфляже было сюрпризом даже для Новикова, а для командиров, прибывших на учения, настоящим шоком. И лишь один Ворошилов довольно хмыкнул и при всех пожал руку Кириллу.
– Молодец, товарищ Новиков. И много у тебя таких парней?
– Пока всего триста шестнадцать.
– Батальон… – Климент Ефремович кивнул. – Немного. Но прошу учесть, товарищи краскомы, что занятия с бойцами охраны товарищ старший майор госбезопасности проводит в свободное от работы время и по своей инициативе. А вы, товарищ комиссар госбезопасности, что скажете?
– А чего говорить, – Берия улыбнулся Новикову. – Показывайте, товарищ старший майор, что ещё приготовили.
Новиков кивнул:
– Есть, товарищ комиссар первого ранга. – И повернулся к своим бойцам: – Второй этап.
Те молча отошли на десять метров и буквально растворились в невысоком подлеске.
– Сейчас, товарищи, мы продемонстрируем захват долговременной огневой точки, – Новиков показал на укрепление, имитирующее большой дот. – Группа захвата будет двигаться в зоне поражения огня дота, и если пулемётчик увидит движение, то сразу же откроет огонь. Пули каучуковые, но боль от попадания вполне настоящая.
Надежда метнулась за биноклями для гостей, и, благодарно кивнув, Новиков принял из рук девушки два тяжёлых бинокля переменной кратности.
– Товарищ маршал, товарищ комиссар первого ранга, – Новиков подал бинокли гостям.
– Так что смотреть-то? – Берия, уже знакомый с техникой, быстро подогнал бинокль под своё зрение и навёлся на пустое поле перед дотом.
– Они уже в двадцати метрах перед бойницами, товарищ Берия. – Новиков чуть сместил свой бинокль. – Видите бугорок с кустом, и ещё один бугорок рядом? Так вот второй бугорок – один из бойцов группы захвата.
– Вот черти! – Берия восхищённо покачал головой, не отрывая взгляд от окуляров. – Ах! – стремительный бросок к амбразуре, и взрывпакет летит в амбразуру, а дверь в дот вышибает взрыв. Треск холостых очередей, и над куполом взвивается небольшой красный флажок.
– Пятнадцать минут с момента отдачи приказа, – прокомментировал Новиков и, взяв в руки тангенту от переносной радиостанции, коротко скомандовал: – Третий этап.
На поле выкатился артиллерийский тягач, тащивший за собой два макета грузовика из фанеры и списанный Т-26. Через минуту слаженно ухнули несколько взрывов, разнёсших макеты в щепки и изрешетившие танк.
– Мне показалось, или взрывы были в стороне? – Климент Ефремович озадаченно посмотрел на Кирилла.
– Да, товарищ народный комиссар. Это специальные мины. Их не нужно закладывать под грузовик или танк. Достаточно установить на обочине или привязать к дереву и покинуть место минирования. Мины типа ММ – имеют возможность установки взрывателя дистанционного типа, приводимого в действие длинной верёвкой. ММ-один – осколочная, а ММ-два – бронебойная. Есть также варианты с собственным датчиком движения и реагирующие на большую массу металла, но пока выходит очень дорого.
– Умеешь ты удивлять, товарищ Новиков. – Ворошилов покачал головой.
– Я его знаю, – Берия неожиданно расхохотался. – Наверняка ещё чего-то припас. Точно? – и увидев, как Новиков развел руками, кивнул: – Давай показывай.
– Прошу, товарищи, – Кирилл указал на выход и, подавая пример, первым покинул наблюдательный пункт. – Вот, – он кивнул на лежащую на раскладном столе винтовку необычных очертаний и с большим прицелом. – Можно стрелять днём и в полной темноте. Дистанция уверенного попадания в круг диаметром в десять сантиметров – шестьсот метров днём и двести метров ночью. Опытный стрелок может вести огонь с дистанции тысяча двести метров. Мы назвали её «Антиснайпер» так как прежде всего она предназначена для отстрела вражеских снайперов и командного состава, в то время как сама находится вне зоны поражения огня противника.
– А чем она лучше мосинской? – Ворошилов взял в руки оружие и покачал головой. – Легче, это понятно. – Он приложил приклад к плечу, посмотрел в прицел и удивлённо округлил глаза.
– Она короче, – Новиков подал какой-то сигнал своим людям, и тут же для сравнения вынесли укороченную «драгунскую» мосинку, стоявшую на вооружении РККА. – Есть сошки для удобства стрелка, громкость звука выстрела сильно снижена, так же как и отдача. Более мощный прицел, и самое главное – патрон более крупного калибра: девять миллиметров. Соответственно более тяжёлая и более устойчивая в полёте пуля, есть возможность использовать глушитель звука выстрела. Я сам как снайпер не особо, но вот ребята попадают в банку тушёнки с шестисот метров.
Берия, который знал, как был уничтожен Черчилль, только хмыкнул и взял в руки небольшую, всего двадцать сантиметров длиной и десять шириной, коробочку толщиной с пачку папирос с коротким, гибким штырём, точащим из верхней части.
– А это?
– Радиостанция компактная – «РК-пять», для координирования действий штурмовых и диверсионных групп, – пояснил Новиков. – Дальность действия небольшая, всего около пяти километров, но для этих задач достаточно. Если нужно что-то более дальнобойное, есть «РК-пятьдесят» и «РМ-пятьсот». Обе станции защищены от падений и вибрации, так что могут устанавливаться на бронетехнике и самолётах. Товарищем Асеевым из НИИ связи РККА также готовится к серийному выпуску радиостанция дивизионного уровня, с дальностью связи до тысячи километров, и более высокого уровня – до трёх тысяч километров. Обе на автомобильном шасси и с возможностью вести радиообмен с пятью абонентами одновременно.
Ворошилов удовлетворённо кивнул. Он в своё время попенял Новикову, что тот занимается исключительно войсками НКВД, не уделяя должного внимания армии, и теперь видел, что майор госбезопасности прислушался к его мнению.
– А бойцов своих покажете? – Ворошилов кивнул на стоявших поодаль диверсантов в «лохматом» камуфляже.
– Талгат… – негромко произнёс Новиков, и из строя шагнул вперёд высокий широкоплечий парень с узким разрезом глаз.
– Сержант Рахматуллин, по вашему приказанию прибыл. – Он чётким движением скинул ремень автомата с плеча и поставил его к ноге.
– Ну, вот. – Новиков задумчиво посмотрел на сержанта, отмечая по следам на одежде весь его сегодняшний маршрут. – Одежда сделана специально такой, чтобы бойца было труднее заметить. Эти элементы, – он коснулся рукой свисающих полосок ткани, – размывают очертания фигуры и делают её малозаметной. Кроме того, учитывая большое количество разных элементов снаряжения, которое приходится таскать с собой, мы сделали вот такую штуку, которую назвали «разгрузочный жилет» или просто «разгрузка». Здесь боеприпасы, аптечка, сухой паёк, радиостанция и всякое прочее. Если нужно тащить что-то более тяжёлое, то существует рюкзак. – Кирилл протянул руку, и ему сразу же подали нечто совсем не напоминавшее солдатский сидор. – Здесь сейчас около тридцати килограммов. – Новиков взвесил рюкзак в руке и подал Ворошилову. – Попробуйте, товарищ народный комиссар. – Кирилл помог наркому обороны, и тот удивлённо расправил плечи.
– Слушай, совсем не давит, – он посмотрел на Новикова, и тот пояснил:
– Жёсткая спинка рюкзака помогает распределить вес по всей спине, а широкие лямки особой формы снижают нагрузку на плечи. Солдат меньше устаёт, а значит, может идти дольше и быстрее. Объём рюкзака рассчитывался исходя из максимальной нагрузки в пятьдесят килограммов, что достаточно для большинства случаев применения. Вместо сапог на ногах бойцов высокие шнурованные ботинки, которые легче и лучше защищают голеностоп при десантировании. Ну и конечно, бронежилет и защита коленей, – Кирилл кивнул на ноги сержанта. – Ответственное место – нужно поберечь.
А Лаврентий Павлович с интересом рассматривал лежавший на столе бронежилет.
– Тут десять слоёв шёлка и металлические пластины для усиления. – Новиков выдернул одну из пластин и подал Берии.
– Лёгкая какая. – Народный комиссар госбезопасности поднёс металл к глазам. – Это титан? Мне про него Валерий Павлович все уши прожужжал.
– Да. Сплав с алюминием. Такая пластина выдержит попадание пистолетной пули с десяти метров, а в комбинации с шёлком и телом самого человека выдержит и пулю из пистолета-пулемёта.
– Разрешите, товарищ народный комиссар? – комдив Шапошников шагнул ближе. – И во сколько обойдётся обмундирование такого бойца, товарищ старший майор госбезопасности?
– Дорого. Но давайте посчитаем другие затраты. Курс подготовки одного бойца будет занимать примерно два года, – спокойно ответил Новиков. – Это около ста тысяч рублей, если считать с питанием и патронами. Конечно, можно дать ему в руки наган и отправить против танка, но гораздо лучше снарядить его лучшим оружием и снаряжением, а танк он сам найдёт и хобот ему узлом завяжет. Та же история с лётчиками. Можно, конечно, нашлёпать дешёвых самолётов и посадить в них зелёных пацанов, прошедших курс взлёт – посадка, и хоронить их сотнями, но лучше, наверное, сделать первоклассный истребитель или бомбардировщик и дать ему высокопрофессиональный экипаж, который будет сотнями хоронить наших врагов. Люди ведь не патроны. Их на станке не сделаешь. Каждого родить, воспитать да обучить нужно. Смотрите, что сейчас происходит в Испании. Профессионалы из легиона Кондор сбивали республиканцев десятками, пока не прибыли наши пилоты. Лучшие, заметьте. И сразу немецким стервятникам небо стало с овчинку.
А теперь представьте себе, что вражеская армия вынуждена охранять от диверсантов каждую машину с боеприпасами и каждый бензовоз. Собирать их в караван и везти под конвоем – и при том, что это не гарантирует сохранения груза. Тыловые подразделения, штабы и узлы связи крайне уязвимы для нападения диверсионных групп, что конечно же скажется на действиях передовых частей.
Конечно, мы не можем снабдить каждого бойца таким оружием и снаряжением, но многих. Завод в Коврове уже освоил выпуск новых автоматов, а фабрика во Владимире – разгрузочных жилетов. В первую очередь будем снабжать командиров десантных и штурмовых подразделений от сержанта до майора, а когда линия по выпуску титана на Запорожстали выйдет на проектную мощность, будем обеспечивать всех бойцов и командиров.
– Там уже на этот титан целая очередь образовалась, – Берия с усмешкой покачал головой. – Принято решение строить новый завод. Руду возить из Коми, а завод всё же поближе к источникам энергии. Валерий Павлович скоро на этот титан молиться будет.
– Ну что, товарищи, – Ворошилов внимательно оглядел присутствующих. – Думаю, можно считать, учения свою задачу выполнили. Теперь мы знаем, что у Красной Армии появился ещё один серьёзный инструмент ведения боевых действий. А вам, товарищ старший майор госбезопасности, особое спасибо.
– А я вот хочу отругать вас, товарищ Новиков, – Берия с улыбкой повернулся к Кириллу. – Как же так, старший майор госбезопасности – командует батальоном? Непорядок. Ему и полк маловато. Правильно я говорю, Климент Ефремович?
Ворошилов, мгновенно сообразивший, в чём дело, тут же согласился:
– Действительно непорядок. Сколько у вас по штату бригада, товарищ Берия?
– До пяти тысяч человек. – И Берия глядя, как изменяется лицо Новикова, быстро показал ему язык и тут же добавил: – А сколько у вас, Климент Ефремович, в наркомате усиленная бригада?
– Тысяч шесть – восемь, в зависимости от назначения, – с улыбкой ответил Ворошилов. – Так что я думаю, нужно где-то на базе одной из наших десантных бригад сделать учебное подразделение, где будут заниматься и наши специалисты, и армейские, и даже флотские.
– Если кадрами поможете… – твёрдо ответил Новиков и посмотрел на довольных наркомов.
– Конечно, поможем. – Ворошилов уже вполне серьёзно кивнул. – И кадрами, и матбазой, и прочим. Ты только сделай из них таких же волкодавов, как эти, – он кивнул на стоявших по стойке смирно солдат.
Берия и Ворошилов сели в одну машину – бериевский ЗиС 101, и когда машина тронулась, Ворошилов внимательно посмотрел на Лаврентия Павловича:
– Думаешь, справится?
– Должен справиться. – Берия помолчал. – Товарищ Сталин считает, что Кирилл Андреевич несколько засиделся в рамках Осинфбюро. Да, его изобретения важны и нужны, но сейчас уже не до внедрения новинок, тем более что основные заделы он уже сделал. Теперь нужно предметно заняться тем, в чём он действительно специалист. Не справится с руководством, назначим его заместителем по боевой подготовке.
– А если справится? – Ворошилов улыбнулся.
– Парень честный, правильный. Делом доказал свою преданность партии. Будем двигать дальше. Сам знаешь, что у нас с руководящими кадрами творится. По уму, надо бы половину выгнать, а ещё треть посадить. Но работать тогда вообще будет некому.

16

Советский десантник способен остановить танк с помощью малой саперной лопатки, а при наличии большой – и закопать.
Армейская мудрость 

Московская область, Монино 

Партия сказала: надо! – значит, будем делать. Уже через месяц верный Л-1 вёз Новикова в Монино, где спешно возводились учебные корпуса новой Воздушно-десантной бригады особого назначения. Часть зданий успели переоборудовать из строений другого назначения, а часть строилась с нуля, но судя по темпам строительства, к зиме должны были успеть. А пока десантники жили в летнем лагере – огромных брезентовых палатках, под которые отдали поле одного из колхозов. Здесь уже кипела своя жизнь с разводами и утренними побудками, а в просторном шатре развернулся штаб соединения.

С самого утра летний лагерь шестой бригады гудел, точно потревоженный улей. Все ждали прибытия нового командира, о котором среди бойцов уже ходили самые разнообразные и невероятные слухи. Несмотря на то, что все десантники были поголовно комсомольцами, истории, которые рассказывались о старшем майоре государственной безопасности Новикове, напоминали эдакую адскую смесь из «Страшной мести» и «Вия» Гоголя, страшных народных русских, украинских и белорусских сказок, щедро приправленных эпосом Кавказа и таежных народов, и легендами о троллях, великанах и вампирах. Последнее упоминалось особенно часто: отчего-то все бойцы в один голос утверждали, что теперь придется раз в месяц каждому выпивать стакан свежей крови фашистов, эксплуататоров и врагов народа.
Правда некоторые студенты, пришедшие в парашютисты добровольцами, снисходительно посмеивались, обзывая товарищей старыми бабками, и научно поясняли, что пить кровь не придется. Просто раз в месяц будут делать инъекции специальной сыворотки, приготовленной из крови тех самых фашистов и врагов народа. А сыворотка эта – противоядие, и тому, кто пройдет курс лечения этим противоядием, не страшны никакие вражеские застенки – вырвется, прикинувшись своим, да так, что никто отличить не сумеет. Даже вражеские служебные собаки не сообразят – сыворотка поменяет запах. При этом трое студентов Ленинградского биофака произносили еще непонятное слово «феромоны», но им виднее – с третьего курса в Красную Армию пошли. Выучились, значит.
Легендами успели обрасти и новые методы физподготовки, сверхсекретные курсы защиты и нападения без оружия, новейшие модели автоматических винтовок, пулеметов, тяжелого вооружения, которые вот-вот должны были поступить в бригаду.
– Что, Геллер? – младший комвзвод Соколов дружески пихнул в бок здоровенного красноармейца Моисея Геллермана. – Хана теперь твоей диете. Придется тебе молочка попить.
Моисей посмотрел на своего командира и приятеля грустными еврейскими глазами и пробурчал:
– Глеб, ну ты ж знаешь. Ну не могу я его пить. Несет меня с него – спасенья нет!
– Так это – с коровьего, – вмешался в разговор третий друг-приятель – отделенный командир Доморацкий. – А теперь ты будешь по системе Новикова-Поддубного каждое утро стакан медвежьего молока выпивать. Всем положено – значит, и ты не отвертишься.
Геллерман засопел, а потом сказал, что он, вообще-то, не против, только доить медведей он отказывается. Еще укусят, пока доишь.
– Травите? – поинтересовался лейтенант Лесной, подходя к друзьям неслышной походкой бывалого таежника. – Успокойся, товарищ Геллерман: никто тебя медведей доить не заставит. И молоко будет не медвежье, а китовое.
– Как у писателя Беляева? – спросил начитанный Соколов. – С подводных ферм?
– Вот-вот, – кивнул Лесной. – Есть такие хищные киты – касатки. Вот их-то молоком нас поить и станут. Товарищ военврач третьего ранга Логинов так и объяснил: для скорейшего наращивания мышц и чтобы в бою не трусить. Специально с Тихого океана привозить станут.
Он закурил, протянул зажженную спичку Соколову, который тоже достал папиросу, и продолжал:
– В штабе батальона говорили, что теперь нагрузки сильно возрастут. Мы теперь будем броски с нагрузкой в пятьдесят – шестьдесят килограммов делать. Вот представь себе, товарищ Геллерман, что тебе в таком броске в одиночку придется максим переть. Тут без китового молока никак, я думаю. Уж на что у вас Доморацкий здоровенный, а и ему больше пяти километров на себе шесть десятков кэгэ тащить не под силу станет.
– И то после такой пробежки его самого тащить придется, потому что он же тогда только мычать сможет, и то – с трудом, – хмыкнул Соколов. – Товарищ лейтенант, а я вот еще слышал, что мясо какое-то обезвоженное – сулемовое, что ли? – давать станут. Правда, или так – треп?
– Правда, только не сулемовое, а сублимированное.
Лесной собирался сказать еще что-то, но тут затрубили горнисты, и бойцы-десантники опрометью бросились строиться.

На территорию лагеря въезжал кортеж легковых автомобилей. Впереди шел могучий ЗИС-101, следом – бьюик и несколько «эмок». Машины остановились, не доезжая нескольких метров до плаца. Парашютисты буквально пожирали глазами автомобили, гадая: как же выглядит их новый командир?
К ЗИСу заторопились комиссар бригады, начальник штаба и командиры батальонов. Распахнулась дверца. Командиры напряглись так, что, казалось, было слышно, как скрипят натянутые мышцы.
Из недр авто выбрался крепкий человек с пышными усами в перетянутой ремнями белой гимнастерке, на которой огнем горели алые петлицы с золотыми маршальскими звездами. По строю десантников пронесся дружный вздох. Не узнать маршала Буденного было невозможно. А где тогда их новый командир?
Из других автомобилей вылезли командиры рангом пониже и присоединились к маршалу, который, коротко переговорив о чем-то с комсоставом бригады, прошел на правый фланг строя и встал вместе с сопровождающими в общий строй.
Лишь вколоченная годами службы дисциплина удерживала красноармейцев и командиров, стоявших в строю, от того, чтобы немедленно кинуться к старшим командирам и выяснить наконец: что же это происходит в их бригаде? Что?!

Длинный зеленый «Ленинград-1» въехал на территорию бригады ровно в десять тридцать. За ним следовали две «эмки» и три грузовика «Мореланд». Замыкали короткую колонну два броневика: пушечный БА-6 и легкий пулеметный ФАИ. Новиков выскочил из «трофейного» лимузина, не дожидаясь полной остановки, одернул новенькую гимнастерку и… ошарашенно замер: на правом фланге бригады стоял маршал Буденный ! При всех своих орденах, при золотой шашке и наградном маузере.
– Твою мать… – прошептал Кирилл.
За его плечом гулко сглотнул Россохин, тихонько ойкнула Надежда, а Ходжаев и Котэ Гоглидзе что-то сказали на родных языках.
К Новикову подошли командиры бригады с докладом о построении, а следом за ними, чуть переваливаясь с боку на бок, характерной кавалерийской походкой шествовал Семен Михайлович. Дождавшись окончания доклада, он подошел ближе:
– Вот что, товарищ Новиков, – произнес он, по-южному слегка растягивая слова. – Давай и меня учи. Я, значит, со своими ребятами прибыл.
Кирилл отчаянно пытался проснуться. Маршал, кавалер высших орденов великой страны, живая легенда, вознамерился пройти подготовку спецназовца? «Разбудите меня, – думал он тоскливо. – Кто-нибудь разбудите меня! Ну так же не бывает!»
– Товарищ маршал Советского Союза, – начал Новиков осторожно, – понимаете, здесь огромная физическая нагрузка… А вы, извините, уже… не совсем молоды. Прыжки с парашютом – тоже… могут повлиять на здоровье.
– Чего-чего? – переспросил Буденный и вдруг ловкой подсечкой свалил оторопевшего Ходжаева с ног. – Да я еще любого молодого за пояс заткну! – заявил он гордо. – А что до парашюта, так прыгал я с ним. Когда в Академии учился. Так что, сынок, будь спокоен: и укладывать умею, и прыгать, и высоты с детства не боялся! – закончил он, подбоченясь.
Он помог подняться Умиду и, бросив руку к козырьку фуражки, спросил:
– Разрешите встать в строй?
Новиков смог только кивнуть. И всё время, пока шло представление бригаде, тихо матерился про себя.
После, когда прозвучала команда: «Разойтись», Кирилл не пошёл в штаб. Распустив бригаду и коротко пообщавшись с комиссаром и начальником штаба, он пошёл прогуляться по расположению в сопровождении верной парочки – Веры и Нади. Сначала заглянул в спортгородок и был весьма удивлён высоким уровнем физической подготовки десантников. Крепкие подтянутые парни вовсю носились по спортгородку, подтягивались, качали пресс и занимались рукопашным боем.
Работал с бойцами невысокий крепыш лет тридцати, в выцветшей гимнастёрке без ремня и головного убора. Новиков посмотрел минут пятнадцать, как десантники валяли друг друга на засыпанной опилками яме, и, удовлетворённо кивнув, пошёл дальше.
Потом Кирилл дошёл до стрельбища и, просматривая пачку использованных мишеней, вновь был удивлён меткостью красноармейцев и сержантов. Покачав головой, он поднял взгляд и увидел два откровенно скучавших девичьих лица.
– Я смотрю, что вы, девицы-красавицы, совсем не впечатлены?
– Вы, товарищ старший майор, учтите, что для того, чтобы попасть в десантные части, нужно иметь золотой ГТО и «Ворошиловца» второй степени.
– А у вас? – Новиков отложил мишени.
– Мастер спорта по стрельбе, – Надя улыбнулась.
– Мастер спорта по самбо, – Вера сдержанно кивнула.
– У Спиридонова занималась?
– И у него, и у Василия Сергеевича, и у Анатолия Аркадьевича, – Вера кивнула и вдруг хихикнула: – Вот только так, как вы, меня ещё никто не валял.
– Тут, Вера, всё дело в подходе, – Кирилл пожал плечами, не обращая внимания на яростный взгляд, брошенный Надеждой на свою товарку. – Я же не спортсмен. Меня учили просто убивать. Быстро, надёжно и с минимальными усилиями. Но ты – один из самых сложных противников в моей жизни. Чуть ошибся – и можно уносить, – Кирилл улыбнулся, глядя, как девушка стремительно краснеет от удовольствия. – Ну что, дойдём до штаба? – задал он риторический вопрос и зашагал в сторону шатра, рядом с которым высился флагшток с алым знаменем.
Парочка часовых с автоматами ППД молча вытянулись по стойке смирно, пропуская Новикова в шатёр, и невысокий шкафообразный майор молодцевато вскинул руку к фуражке:
– Товарищ старший майор госбезопасности! Начальник штаба бригады полковник Колыванов.
– Ещё раз здравствуйте, товарищ Колыванов, – Новиков пожал плотную, словно сделанную из железа, руку и поднял трубку телефонного аппарата с антенной, который уже установили в штабе Ходжаев и его подчиненные.
– С первым соедините, – отрывисто бросил он.

На столе в кабинете зазвонил телефон – один из первых радиотелефонов в Союзе ССР. Да и один из первых в мире. Сталин, подумав, поднял трубку.
– Товарищ Сталин, – зазвучал в динамике знакомый голос. – То, что сейчас произошло в бригаде, я… я даже не знаю, как назвать.
– Если вы, товарищ Новиков, еще не решили, как назвать что-то, то вы, вероятно, хотите, чтобы товарищ Сталин помог вам определиться с названием? И что, у товарища Сталина нет более важных дел?
– Никак нет, товарищ Сталин. Я просто полагаю, что обучение в бригаде специального назначения маршала Советского Союза Буденного подвергает опасности не только самого маршала – очень хорошего маршала, кстати, а еще и может сорвать нормальное течение боевой подготовки бойцов.
– И вы, товарищ Новиков?..
– И я очень прошу вас, товарищ Сталин, просто-таки умоляю вас дать указание убрать маршала из расположения бригады. Ну хотя бы с завтрашнего утра.
Сталин молчал, чуть улыбаясь в усы, а затем произнес:
– Товарищ Новиков, убрать из бригады товарища Буденного может только нарком обороны или ЦК. Но, между нами, товарищ Ворошилов сам побаивается товарища Буденного, а следующее заседание ЦК состоится через два месяца, о чем вы, как кандидат в члены ЦК, проинформированы. А я лично удалить товарища Буденного не могу. Он сильнее, так что если товарищ Сталин попробует вывести за ворот товарища Буденного, то еще неизвестно, кто кого выведет. Товарищ Буденный – очень сильный человек. Хотя и немножечко – анархист. Так что попробуйте как-то сами, товарищ Новиков. А я от всей души желаю вам успеха.

Валерий Апполинарьевич Колыванов был назначен начальником штаба шестой бригады в числе полусотни командиров, которых сорвали со старых мест службы и направили в Подмосковье. Строгости при этом были такие, что Колыванов уверился, что их направят на какой-то сверхсекретный объект в качестве охраны. Кроме стандартных проверок все офицеры прошли через ложимер, и только по результатам этой последней проверки производилось назначение.
Бригада уже месяц как была сформирована, и среди командиров не стихали предположения, кто же будет командиром.
И вот теперь Валерий Апполинарьевич, глядя в холодные, будто покрытые изморозью глаза старшего майора госбезопасности, думал, что возможно, лучше бы ему остаться на старом месте. Вокруг Новикова словно клубился холодный вихрь смертельной опасности, и полковник чувствовал его дыхание собственной кожей. И еще смущали награды. Больно уж странный набор: золотая звездочка Героя Соцтруда, «Красное Знамя», «Звезда» и медаль «За отвагу».
Награды сопровождающих командиров тоже впечатляли – «Красных Звезд» с лихвой хватило бы на любое созвездие. А две красотки – сержанты госбезопасности, одна из которых щеголяла аж двумя «звездочками», несмотря на свою молодость и красоту – распространяли вокруг себя такую же ауру смертельной опасности, как и их командир.
Но теперь, после того как новый командир только что напрямую вызвал Сталина, Колыванов смотрел на него со смешанным чувством ужаса и какого-то странного, почти мистического восторга. Потому-то он чуть не проглядел знак, приглашавший всех сесть к большому столу с картой военного городка. Повинуясь приглашающему кивку Новикова, Валерий Апполинарьевич начал доклад:
– В подразделении числится семь тысяч шестьсот тридцать пять человек. Из них семьсот восемьдесят младших командиров и двести тридцать старших. Должности комсостава укомплектованы полностью, должны прибыть ещё двадцать прикомандированных инструкторов из НКВД и пять врачей для формирования медсанбата.
– Отлично, – Новиков кивнул. – Что по матчасти?
– С матчастью пока не полный комплект. Не хватает прыжковых ботинок ПБ и пистолетов-пулемётов. – Колыванов положил перед новым командиром заранее подготовленный список. – Строительной техники и рабочих нагнали, словно на стратегический объект, а вот матчасть пока хромает.
– Так. Отставить прыжковые ботинки и пистолеты-пулемёты. Через два дня на станцию прибывает груз – десять тысяч пар шнурованных полусапог, будем переобувать личный состав. Далее из Тулы уже идёт наше оружие – новые автоматические карабины и пистолеты. Так что старое оружие будем сдавать и получать новое. Прошу вас организовать эту работу. Там семь тысяч автоматов и восемь тысяч пистолетов.
– А пистолетов зачем так много? – не удержался от вопроса полковник.
– У каждого военнослужащего боевых подразделений бригады будет два типа оружия – автомат и пистолет.
Колыванов отрешенно кивнул, принимая информацию к сведению.
– Кроме того, будет ещё некоторое количество нового снаряжения, которое начнёт поступать в ближайшее время. Оно проверено в многочисленных боевых операциях и когда-нибудь начнёт поступать во все десантные части, но к нам в первую очередь. – Кирилл расстегнул баул, принесённый с собой, и достал автомат, который уже не будет носить имя великого оружейника Калашникова, и пистолет, чем-то похожий на «Вальтер», но с увеличенной рукояткой и торчащим из кожуха стволом. – Сюда надевается глушитель, – Новиков вынул короткую толстую трубку и накрутил на ствол.
– И такое будет у каждого бойца? – Колыванов покачал головой.
– И не только такое. – Новиков усмехнулся. – Новые снайперские винтовки, прицелы ночного видения, индивидуальные аптечки, рюкзаки и даже перчатки специального образца. Но и спросят с нас много. Так что времени на раскачку совсем нет.

Они еще около сорока минут разбирались с планами боевой подготовки, и новый командир неожиданно озадачил Колыванова постройкой нескольких учебных объектов, среди которых были дот, поле для снайперской подготовки, насыпь с куском железнодорожного полотна, здания в два этажа и полигон для взрывных работ. Потом были безжалостно порезаны часы строевой подготовки и сформирована группа командиров для углублённой командно-штабной подготовки.
– А это зачем, товарищ майор госбезопасности? – не удержался Колыванов.
– Сколько нужно времени роте десантников для марша по лесному массиву протяжённостью сто километров? А если у тебя срок выхода на цель точно обозначен? Если действуем малыми группами, а перед подавлением цели сходимся в три ударные и одну страхующую, стволов по пятьдесят каждая? Сколько понадобится подготовленных командиров? Сколько взрывчатки нужно для полного разрушения однопролётного однопутного железнодорожного моста из стальных ферм?
Колыванов не нашелся, что ответить, и только машинально кивнул.

На территорию бригады почти в полном составе прибыла отдельная рота охраны Осинфбюро, которая теперь называлась первой ротой первого батальона, и на следующий день начались настоящие тренировки. Кирилл был приятно удивлен уровнем физической и боевой подготовки десантников, особенно их умением стрелять. Да и в рукопашной кое-кто не уступал тем пограничникам, с которыми он лично занимался последние два месяца. Но больше всего его поразил маршал Буденный.
На первом же занятии по рукопашному бою Семен Михайлович, повалявшись на травке – годы все же взяли свое, и реакция оказалась уже не та – рассвирепел и вытащил из-за голенища сапога нагайку. И показал с ней такое…
Когда от маршала отскочил, точно ошпаренный, исхлестанный Глеб – лучший и старейший его ученик, Новиков решил вмешаться сам. И вот тут-то выяснилось, что казачья нагайка с вплетенной в конец пулей – оружие намного опаснее ножа. Практически не уступающее нунчаку. Правда, дотянуться до Кирилла Семен Михайлович так и не сумел, но несколько раз плеть свистела буквально в миллиметрах от головы или кистей рук. И прорваться сквозь этот жуткий кожаный вихрь Новикову никак не удавалось. Пришлось использовать один из довольно рискованных вариантов: уходя от горизонтального удара, Кирилл метнул нож снизу вверх из падения с подкатом. Деревянный муляж ударил Семена Михайловича точно в живот, на пару пальцев выше пряжки ремня. Тот еще раз махнул по инерции плетью и лишь тогда остановился, удивленно взирая на поднявшегося прыжком Новикова.
– Как это делается, покажешь? – спросили маршал и старший майор государственной безопасности синхронно. А потом так же синхронно расхохотались…
Через месяц интенсивных занятий состоялось подведение первых итогов. И тут снова отличился маршал Буденный. Внимательно выслушав все, что говорилось предыдущими выступавшими, Семен Михайлович встал и произнёс:
– Я вот тут думал, прикидывал, – начал он, – и вот что хочу сказать. Думается, необходимо повысить подвижность диверсантов спецназовцев. Человеческие силы, товарищи, они ж ограничены. Ну, сколько сможет самый тренированный спецназовец унести на своем горбу за день – пуда три верст на сорок? Ну, пусть даже на пятьдесят. Но больше ж ему не сдюжить: жила лопнет. Верно я говорю, товарищ Новиков?
– Ну, в общем – да… – отозвался Кирилл, пытаясь понять, к чему клонит этот усатый донской супермен.
– Вот я и смекнул: надо десантнику транспорт дать. Причем такой, чтобы и проходимый был, и неприхотливый, и в снабжении простой. И потому предлагаю: в каждую группу десантников включать, в зависимости от численности, одну-две лошади якутской породы. Лошадь эта невысокая, метр двадцать – метр сорок в холке, привычная жить на открытом воздухе – зимует под открытым небом при минус сорока – минус шестидесяти, подшерсток имеет, самостоятельно ориентируется при передвижении по пересеченной местности и, главное, пищу добывает самостоятельно. А на вьюке такая сылгы пять-шесть пудов легко унесет.
И он оглядел собравшихся командиров торжествующим взглядом.
– Подождите, товарищ маршал, – оторопело произнес один из пограничников. – Так вы что, предлагаете лошадей с парашютами десантировать?
– Вот именно! Десантируют же парашютным способом собак? А лошадь – она, товарищи, умнее собаки! И в самолет такая лошадка легко войдет. Только парашют надо побольше сделать.
Новикову вдруг представилась дикая картина: по аппарелям сваливаются вниз красные конники верхом на горячих скакунах. На земле отстегивают парашюты и, выхватив клинки, с криком «Даешь!» устремляются лавой в атаку. Видение было столь диким и столь явственным, что он вздрогнул и помотал головой. И тут ему в голову пришла гениальная мысль.
– Что же, товарищи, – произнес он вставая. – Я полагаю, что нужно поручить маршалу Буденному всесторонне проработать этот вопрос, провести натурные испытания и доложить нам о полученных результатах через… Семен Михайлович, за четыре месяца справитесь?
Буденный сиял как новенький рубль. Он тут же заверил всех собравшихся, что приложит все старания и выполнит ответственное поручение. Кирилл прибавил, что испытания необходимо проводить в обстановке строжайшей секретности, и предложил маршалу собрать группу и выехать на дальний аэродром. Семен Михайлович было что-то заподозрил, но когда Новиков пообещал связаться по поводу пилотов с Чкаловым, совершенно оттаял и до самого конца совещания сидел, точно на иголках: ему не терпелось как можно скорее начать учить своих любимых лошадей летать.
Когда все разошлись и Кирилл дошел до своей комнаты, то повалившись на койку, он заржал так, что затряслись стекла, а перепуганная Надежда даже брызнула на него водой. Но он смеялся и смеялся, пока не заболел живот. Но ещё долго ему снились охреневшие лошади, летящие вниз на парашютах и обильно удобряющие место будущей посадки.

17

Учиться, учиться и учиться военному делу настоящим образом.
Ленин (Ульянов) Владимир Ильич 

Сбагрив таким образом легендарную личность, Новиков уже без помех занялся боевой подготовкой и слаживанием подразделений. Наконец прибыло оружие, и пришлось срочно готовить «Наставление по обращению с автоматическим карабином (АК) и пистолетом малошумным (ПМ)». Кроме этого было достаточно много сложностей по переучиванию сапёров, но эту головную боль взял на себя Судоплатов.
В целом десантники и пограничники не подвели, ударными темпами осваивая новое вооружение и тактику. На ротных учениях подразделения отрабатывали захват и уничтожение колонн с техникой, пунктов управления и наведение ударов артиллерии и авиации на скопления противника.
Когда Кирилл на второй день выбежал вместе с первой ротой на утреннюю тренировку, в спортгородке были замечены лишь командиры подразделений до батальона включительно. Но уже на третий день подтянулись остальные, и как-то повелось, что утром занималась вся бригада, за исключением тех, кто был в наряде, карауле или отдыхал после ночных занятий, даже финчасть и подразделения обеспечения. Также для всех поголовно проводились стрельбы, тактические занятия и сапёрное дело.
Питалось командование бригады из общего котла, что сразу настраивало поваров и интендантов на правильное отношение к делу, а вопросами тылового обеспечения занимались два запасливых украинца, у которых можно было найти всё, что нужно, и даже немного сверх того.

На озере Хасан уже вовсю стреляли, и вопрос был лишь в том, когда у руководства Советской страны закончится терпение. Вероятность того, что Сталин и Ворошилов, получив в руки такой инструмент, как бригада особого назначения, решат опробовать его в конфликте малой интенсивности, была очень велика, и потихоньку в штабных играх начали появляться карты Дальнего Востока и конкретно границы у озера Хасан.
Командный состав бригады моделировал различные ситуации и варианты решения поставленных задач, а Новиков подбрасывал всё новые и новые пакостные вводные для общего усложнения смысла жизни.
Особенно переживал Колыванов, который после совещания в помещении штаба бригады как-то прямо сказал Новикову:
– Я, товарищ комбриг, точно знаю, что так ещё никто не воюет. Но когда вы начинаете давать вводные или рассказывать об ошибках командиров, я просто физически чувствую, что у вас есть реальный боевой опыт именно таких боевых действий.
– Могу сказать только, что лишние знания – лишние печали, – Кирилл улыбнулся. – Не обижайтесь, Виктор Апполинарьевич. Просто не всё, что существует, нужно обязательно знать. Неужели для вас недостаточно того, что бойцы, вооружённые новым оружием и тактикой, это бойцы нашей Советской Родины? А остальное – суета сует. Уже сейчас наша бригада в состоянии лишить боеспособности войсковое подразделение втрое большей численности, причём без особых потерь. А если нам дадут ещё хоть немного времени…
– Я же чувствую, что вы готовитесь к какому-то сроку, – напряжённо произнёс полковник…
– А чего тут пророчествовать? – Кирилл пожал плечами и отложил двухцветный карандаш. – У нас есть один враг – международный капитал и его прихлебатели. Они на наш счёт никогда не успокоятся, потому что сто шестьдесят миллионов занимают территорию одной шестой части всей суши, и при этом эта часть ещё до обидного полна природными богатствами. Мы им не нужны ни в качестве рабов, ни даже в качестве скота. Нас при первой возможности просто перебьют, оставив миллионов пять – десять для особо тяжёлых работ, и то самых покорных. Сейчас эти твари вливают миллиарды в Японию и Германию, так что вопрос, с кем мы будем воевать, совершенно не стоит. Но если с Германией у нас пока границы нет, то японцы уже стучатся в двери.
– Вы имеете в виду провокации на озере Хасан?
– И их тоже, – Кирилл кивнул. – Если устроим японцам показательную порку на Хасане, то возможно, второй раз они и не полезут. Хотя сами знаете, кто девушку ужинает, тот её и танцует. Наверняка заставят еще разик попробовать. Потом подтянутся европейские шавки… Всё для того, чтобы оценить наш военный потенциал. Но война с Германией будет в любом случае. Слишком много денег влито в эту войну, и слишком много дров полито керосином, чтобы не вспыхнуло. Сейчас немцы дожуют Испанию, потом присоединят Австрию и вообще что плохо лежит, сожрут для тренировки Польшу и Францию – для отработки крупных наступательных операций, а потом двинутся нам в гости. И это не будет война захвата территории и получения репараций. Это будет война на истребление. Вы думаете, нам простят, что мы выгнали всех помещиков-капиталистов? – Кирилл замолчал, глядя на карту, и встал. – Ладно. Завтра у нас первые батальонные, так что рекомендую отдохнуть. Разбор сразу по окончании, в девятнадцать тридцать. Котов!
– Здесь, товарищ старший майор госбезопасности! – дежурный по штабу выскочил из-за загородки и встал по стойке смирно.
– Я к летунам, а оттуда загляну в инструкторский корпус. Но в общем, я на связи, если что, – Новиков подхватил радиостанцию размером с половинку офицерского планшета и, кивнув на прощание, вышел в теплую сентябрьскую ночь.
Полк ДБА, приданный бригаде, конечно, не мог увезти всех десантников, так как самолёт брал максимум пятнадцать человек с вооружением, а в бригаде было больше семи тысяч, но в качестве «летающей парты» для лётчиков и десантников вполне годился. Антонов и Петляков уже дорабатывали проект ТБ-7 для бомбардировочной авиации и десанта, но пока было выпущено только три машины, на которых отлавливали ошибки проектирования и производства. ТБ-7 должен был поднимать до пяти тонн груза и перемещать его как минимум на две тысячи километров. Это уже позволяло сбрасывать полноценный десантный взвод со средствами усиления, а в случае бригады спецназ – принять дополнительный груз взрывчатки и спецсредств.
Что-то не давало ему покоя, что-то связанное с осенью тридцать седьмого. Какой-то косяк, учинённый НКВД. Перебирая по звену всю цепь ассоциаций, Новиков наконец вспомнил. Перебежчик Люшко! Нет, не Люшко, а Люшков. Причём не простой, а комиссар государственной безопасности третьего ранга, что соответствовало генерал-лейтенанту.
Предупредительно щелкнув тангентой, Новиков вызвал радиоузел.
– Дежурный, соедини с Башней.
– Объект Башня, – донёсся сухой голос оператора коммутатора подвижной связи.
– Соедини с восемнадцатым.
– Соединяю.
Восемнадцатым абонентом был Валерий Павлович Чкалов, а всего этими сверхпрестижными подвижными радиотелефонами было обеспечено около ста человек – из высшего руководства партии, правительства и силовых структур. Связь, правда, поддерживалась только в Москве и области, но и это было уже гигантским шагом в улучшении управления страной.
– Валера, не разбудил?
– Да нет, Кир, сейчас еду с завода. А у тебя что?
– Можно узнать, служит ли у нас такой кадр – комиссар государственной безопасности Люшков. Вроде должен быть на Дальнем Востоке.
– Ну, ты вспомнил, – в динамике отчётливо хрюкнуло. – Люшков Генрих Самойлович уже полгода дает план по добыче золота в Магаданском крае. А ты чего вдруг про этого чёрта интересуешься?
– Так нам же того, ну сам понимаешь…
– Да, – Чкалов сразу догадался, о чём не договаривает его друг. – В курсе. Через пару дней расширенное заседание в узком кругу, так что не опаздывай.

Опаздывать на совещания к Сталину было не принято, так что приглашённые съезжались заранее, и уже за полчаса до назначенного времени все вызванные, как правило, были в приёмной.
Зато можно было ещё до встречи увидеть, с кем придется вступать в дискуссию, и соответственно скорректировать аргументы.
Новых лиц Новиков не увидел. Присутствовал Берия, Молотов и Чкалов, и по словам Валерия Павловича, чуть позже ожидали Ворошилова и Шапошникова, назначенного в мае тридцать седьмого начальником Генштаба.
– Товарищи, проходите, – секретарь Сталина проследил, как складывали оружие в специальную коробку командиры, и кивнул охраннику, который с некоторых пор дежурил у дверей Сталина.
Сержант госбезопасности с пистолетом на боку едва заметно улыбнулся Новикову, и Кирилл, проходя в кабинет, кивнул в ответ одному из своих учеников.
Сталин подождал, пока все сядут, и начал неторопливо набивать свою трубку, выкрошивая табак из папирос «Герцеговина Флор».
– На сегодня известная нам последовательность событий не нарушалась, так что стоит ожидать, что и сроки японской провокации на озере Хасан тоже не изменятся, так как продиктованы они объективными причинами. И нам сейчас нужно решить, пустить ли события в этом районе по старому сценарию, или внести изменения. Прошу вас, товарищ Молотов.
– Если ударить сейчас, возможно, что Халхин-Гола вообще не будет, а это существенно. Сможем лучше подготовиться к Финской кампании.
– А вы, товарищ Берия, что думаете?
– Чем дольше мы не будем активно вмешиваться в ситуацию, тем точнее будут соответствовать сроки и привлечённые силы. Можем разворошить улей раньше срока.
– А я думаю, нужно врезать японцам, – Валерий Павлович энергично рубанул воздух ладонью. – Логику событий так просто не повернёшь. Да и что может случиться хуже того, что было? – Чкалов, успевший ознакомиться со зверствами фашистов на территории оккупированных Украины и Белоруссии, кивнул в сторону Кирилла.
– А вы, товарищ Новиков? – Сталин внимательно посмотрел на Новикова.
– Товарищ Сталин, я полагаю, что нужно сделать что-то среднее. Использовать бригаду спецназначения, но аккуратно. Во-первых, для того, чтобы сократить потери наших бойцов-пограничников, а во-вторых, чтобы потрогать центры управления японской армией. Коды связи, карты, ну и прихватить кого при случае из генералитета. Я думаю, получив такой удар, они быстро сдуются и откатятся на старые позиции. А мы, в свою очередь, будем готовиться к боям на Халхин-Голе, где проведём показательную порку. Финской кампании это всё равно не отменит, но вдруг финны будут более сговорчивы?
– На это мало надежды, – Берия покачал головой. – Их сейчас активно подначивают со всех сторон. И британцы, и немцы, и даже французы.
Щелкнул интерком, и голос Поскрёбышева произнёс:
– Пришли товарищи Ворошилов и Шапошников.
Сталин аккуратно, словно боясь сломать, нажал кнопку ответа.
– Пусть войдут.

Москва, Кремль 

На совещании у Сталина вдруг выяснилось, что не только один Новиков тренировал спецназ, и у Ворошилова, который получил новые артиллерийские приборы наведения и полевые радиостанции, родилась вполне логичная мысль сделать свои части специального назначения, только на свой, армейский манер. Уже появились две артиллерийские бригады, на вооружении которых стояли пушки крупного калибра, от 120 миллиметров и более, и несколько танковых бригад, сформированных по новым штатам: с нормальным количеством заправщиков, технических служб и ремонтных подразделений, куда уже поступила первая партия Т-37 для войсковых испытаний.
Кроме этого в ВВС РККА под руководством Чкалова тоже создавались подобные подразделения, и всё это товарищи командиры желали испробовать как можно быстрее.
Но Сталин немного охладил энтузиазм Ворошилова, сказав, что у Красной Армии ещё будет возможность повоевать, а пока он предложил частично заменить обычных пограничников подразделениями бригады спецназ, подтянуть артиллерийские и танковые подразделения, но по количеству не более уже развёрнутых в районе будущих боевых действий. И сделать всё это под видом плановых ротаций в течение последующих восьми месяцев, так чтобы к маю-июню все задействованные в операции подразделения были уже на местах и знакомы с местностью.
Дальнейшее руководство операцией возлагалось на комкора Штерна, который и должен был свести все вооружённые силы двух наркоматов в единый кулак.

Россия, трасса Транссиба 

Перемещалась бригада словно цыганский табор. Десять железнодорожных составов, которые тащили угольные паровозы, часто останавливались и, несмотря на караулы, бойцы сбегали за деревенским молоком, яйцами и всем тем, что продавали на станциях.
Кирилл вместе со штабом ехал в комфортабельном «наркомовском» вагоне, а основной состав бригады двигался, как и до революции, в «столыпинских вагонах», правда благодаря снабженцам и расторопности старшин, солдаты спали не вповалку, а на многоярусных нарах и на тюфяках, набитых сеном, а в углу были отгорожены туалеты и умывальники.
Ехали долго. Успели много раз обговорить черновой план действий, режимные мероприятия, а также первоочередные цели.
Новиков хотел протащить через реальный конфликт максимальное количество народа, именно поэтому многим спецназовцам достались должности кашеваров и коневодов, но все реагировали на это с юмором.
Полгода, предшествующие отъезду, были наполнены, как никогда в жизни Кирилла. Работа по контролю научных учреждений и разбор их вечных склок, когда приходилось мирить, наказывать и делать внушения людям от науки. Еще были шесть! трёхчасовых сессий записи на радио, где уже использовался магнитофон советского производства «Голос» с плёнкой на основе оксида железа и с высокочастотной головкой подмагничивания, дававшей пусть и не идеальный, но всё же вполне приемлемый звук. В ходе процесса было много трений с музыкантами, особенно когда он объяснял дирижёру оркестра и хора, что и как нужно исполнять, и какие при этом были споры, когда они чуть не хватали друг друга за грудки.
Кое-что пошло в эфир сразу, а кое-что отложили до срока, потому что, например, песня «На всю оставшуюся жизнь» пока не очень вписывалась в реалии Советской страны.
Довольно неожиданно для Кирилла его проект по организации Академии боевых искусств нашёл самую горячую поддержку, и на базе Московского областного техникума физической культуры начали формировать полноценное высшее научно-учебное заведение, куда пригласили известных спортсменов – борцов, боксёров, стрелков и прочих. Приехал даже Поддубный, ставший заведующим кафедрой классической борьбы.
Как результат, сразу стабилизировалась и резко улучшилась работа по подготовке инструкторов для войск НКВД и армии, а спортсмены-преподаватели, раньше мыкавшиеся по различным организациям, получили базу и достойное содержание.
А ещё он съездил в Тамбовскую губернию, в селе Тулиново нашёл детский дом, рассказал Вере Павловне о судьбе одного из её выпускников и передал медаль «За отвагу», которой уже посмертно был награждён геолог Николай Батов. Потом три часа разговаривал с малышами, отвечая на их такие разные вопросы.

Транссиб 

Поезд, лязгнув, качнулся и замер на очередной станции. Кирилл отложил книгу Роберта Говарда – The Slithering Shadow  – и, приподнявшись с дивана, посмотрел в окно. Там уже суетились бойцы бригады, переодетые в форму пограничников. Что-то покупали, относили в вагоны и вообще радовались жизни.
Кирилл встал, обулся, надел гимнастёрку, подпоясался портупеей и натянул фуражку. Глянув в ростовое зеркало, проверил, чтобы всё было в порядке, и распахнул дверь купе, столкнувшись нос к носу с Верой.
– Товарищ комбриг, а я за вами…
– Что-то случилось?
– Ну, мы тут…
– Вера, – Кирилл удивлённо посмотрел девушке в глаза. – Ты не заболела? Нормально доложить не можешь?
– Пойдёмте, товарищ комбриг, – девушка качнула головой в сторону выхода, и Новикову ничего не оставалось, как последовать за ней.
На дощатом перроне он сразу увидел плотно стоявшую группу своих парней, среди которых мелькала пара белых милицейских гимнастёрок, и подошёл ближе.
Командира сразу узнали, шум скандала стих, и Кирилл увидел худого грязного мальчишку, стоявшего в середине толпы.
– Докладывайте, – приказал Новиков, не обращаясь ни к кому конкретно.
Сержант, стоявший рядом с мальчишкой, поднял голову:
– Этот залез в карман, а у меня там деньги всего отделения, товарищ комбриг. Ну, я его руку зажал, а он вот, – сержант вытянул ладонь, в которой лежал небольшой нож явно кустарной работы, – чуть бок не пропорол, хулиган.
– Да отправить его в колонию, товарищ комбриг, – милиционер, стоявший рядом, покосился на награды Кирилла. – Хотя, конечно, он уже три раза сбегал и опять убежит.
– Так. – Кирилл присел перед мальчишкой, глядя прямо в глаза: – Значит, воровства мало. Нужна ещё и статья за нападение на сотрудника НКВД? – Он помолчал, и взгляд его скользнул по одежде, которую явно чинили женские руки, и на неумело, но старательно подстриженные волосы. – А чего из колонии бегаешь? Там и кормят нормально, и учат профессии. Кто у тебя здесь, мама? Сестра? – И увидев, как дёрнулось веко у мальчишки, кивнул: – Сестра, значит. Родителей нет? Ясно. А сестра живёт у кого?
– Болеет она, а от этих… – беспризорник качнул головой, – не дождёшься. Уморят за краюху.
Кирилл поднял взгляд на милиционера.
– У кого девочка?
– Да есть тут один. – Сержант милиции хотел сплюнуть, но сдержался. – Начальник ОРСа. Гнида редкостная. Девчонка у него в служанках, словно при царе.
Кирилл перевёл взгляд на мальчишку.
– А нож чего потянул? Неужели не понимал, что пограничник тебе этот нож вместе с рукой оторвёт?
– Да просто малец потерялся от боли, товарищ комбриг, – вступил в разговор высокий кряжистый боец, с Красной Звездой на гимнастёрке. – Миха – он такой, сразу на болевой тянет.
– Ясно. – Кирилл снова присел перед мальчишкой. – С нами пойдёшь? Сразу скажу, будет не просто сложно, а очень сложно и тяжело. Колония раем покажется. Учёба, тренировки и занятия по восемь часов в день. Но если не сдюжишь, сразу отправлю в детский дом, и второй такой возможности у тебя больше не будет. Другие будут, а такой – нет.
– Сдюжу, товарищ комбриг, – твёрдо сказал подросток, сжимая от волнения кулаки.
Кирилл встал и нашёл глазами Веру:
– Товарищ лейтенант, пойдите с милиционерами и доставьте сюда сестру вот этого вот безобразника.
Вера, уже неплохо разбиравшаяся в тонкостях поведения своего начальника, кивнула:
– Есть, товарищ комбриг! – и, прихватив милицию, зашагала к зданию вокзала.
– Сергиенко.
– Я, товарищ комбриг! – Михаил Сергиенко мгновенно вытянулся в струнку.
– Парня принять на довольствие как воспитанника, отмыть, привести в человеческий вид. Как сделаете, отведёте к начальнику строевой части. Скажете, я приказал оформить на него документы.
– Сделаем, товарищ комбриг.
Когда толпа рассосалась, Кирилл походил ещё по перрону, купил свежих газет и, уже подходя к вагону, увидел Веру, несущую на руках девочку лет шести, и поспевающих следом милиционеров.
– Что с ней? – Кирилл осторожно тронул лоб девочки и, отметив высокую температуру, кивнул в сторону вагона, в котором ехали врачи медсанбата: – Давай к медикам, пусть займутся. – И повернулся в сторону милиционеров: – Спасибо, товарищи, за помощь, можете быть свободны.
– Так, эта, товарищ комбриг, – один из милиционеров замялся. – Товарищ лейтенант так приложила товарища Осипова, что тот может и не встать.
– Осипов – это начальник ОРСа? – и увидев, как милиционеры синхронно кивнули, добавил: – Какой трагический несчастный случай. Товарищу Осипову явно нужно поберечь здоровье. Буржуазные замашки до добра не доведут. Если всё же встанет, так ему и передайте.

Покинув станцию, так и оставшуюся для Кирилла безымянной, поезд набрал скорость и всё так же неторопливо направился дальше на восток.
Женская часть штаба бригады, у которой вдруг появилось занятие, затеяли вокруг бывших беспризорников такой ураган, что Кирилл через пару часов решил лично посмотреть, чего это мимо его купе постоянно бегают туда и обратно.
Вокруг девочки продолжали хлопотать медики, и услышав от командира медсанбата короткое: «Запущенное воспаление лёгких. Дали стрептоцид», – ретировался обратно в коридор.
А вокруг мальчишки клубился настоящий вихрь. Уже вымытый и нормально подстриженный, он стоял в большом не по размеру солдатском белье, а девочки из узла связи и санитарки снимали мерки и подгоняли найденный где-то комплект обмундирования.
– Как успехи?
– Сейчас, товарищ комбриг, – пожилая санитарка прислонила штаны к спине подростка. – Да не дёргайся ты. Уже почти закончили. Разгрузку подгонять будем?
– А как же! – Кирилл посмотрел на мальчика и подмигнул. – Ему же в строй вставать. Должен быть экипирован как все.
– Хорошо, сапоги Катькины подошли. Она у нас самая маленькая на ногу.
– Катя Павлова? – Кирилл, знавший многих десантников по именам и фамилиям, вспомнил маленькую, словно воробышек, девушку-снайпера и вопросительно посмотрел на Галину Сергеевну: – А сама как?
– Пока переоделась в туфли, а там придумаем. Ей же всё равно марши не бегать.
– Передайте, что я разрешил ходить в туфлях, пока не решим вопрос. А медикам скажите, пусть ей выпишут какую-нибудь справку насчёт того, что ей можно ходить только в туфлях.

18

Тока я ему в рыло дрызнуть намерился – бац!
И уже на мостовой сижу, челюсть вправляю.
Из милицейского протокола 12 марта 1939 г. 

Владивосток 

Через две недели состав разгружался во Владивостоке.
Грузовики перевезли людей и имущество командования бригады во временный лагерь под Владивостоком. Отсюда до мест будущих боёв было всего около ста двадцати километров, и отсюда же планировалось выдвигаться к границе.

Эшелоны прибывали один за другим, и во временном лагере становилось тесновато. Первые батальоны уже начали выдвижение к границе, а навстречу им двигались части заслона и те подразделения пограничников, которые было решено отвести в тыл. И если отвод войск происходил демонстративно и днём, то выдвижение на позиции и занятие передовых рубежей делалось ночью и скрытно.
Японские наблюдатели исправно фиксировали происходящее, а спецназовцы, частично сменившие пограничников, имитировали обычную жизнь застав.
Нота японского правительства поступила в тот же день, что и в другой истории, и в качестве ответа подразделения Красной Армии заняли приграничные высоты: Заозёрную, Пулемётную, сопку Безымянную, высоты 62 и 68. Только на этот раз людей было больше, а окопы рылись полного профиля и как положено, да и пулемётов притащили по шесть штук на каждую высоту.
Сразу за озером, на высоте 54, расположились снайперы бригады спецназа и наблюдатели с оптикой и радиостанциями. Части сороковой дивизии РККА тоже были приведены в боевую готовность, но Кирилл больше надеялся на усиленный артдивизион, ставший в трёх километрах от спорных сопок, и на своих парней, уже ждавших сигнала.

29 июля японцы, как и предполагалось, начали накапливаться у подножия сопки Заозёрной, чтобы рано утром пойти на штурм. Плотный туман и ночь почти скрыли подготовительную фазу, но минам, установленным на склоне, было всё равно. В зону пулемётного огня не дошёл ни один солдат.
30 числа в атаку пошли куда более серьёзные силы, и пограничникам пришлось поработать, отражая атаку, но и этот штурм захлебнулся. А ночью на территорию противника просочилось сразу двадцать диверсионных групп.
Основное внимание было уделено артиллерийским батареям, складам и бронепоездам, которые японцы подогнали к месту конфликта. Из-за возникшей неразберихи некоторые объекты были заминированы дважды, а больше всего не повезло артбатарее, которая находилась на маршруте возвращения первых пяти групп. Именно здесь диверсанты тратили оставшуюся неизрасходованной взрывчатку.
Утро Квантунской армии началось не с побудки горниста, а со взрывов, доносящихся со всех сторон. Командующий 75-м полком 19-й дивизии полковник Котоку Сато тоже «нашёл» заботливо поставленную растяжку – и отправился в сады Аматэрасу, вместе с тремя сотнями своих подчинённых.
Дольше всего горел бронепоезд, к которому было не подойти из-за рвущихся в нём снарядов и патронов, а артиллерийская батарея просто превратилась в лунный ландшафт с торчащими из земли останками людей и техники.
День 31 июля прошёл тихо. Японцы восстанавливали порванные линии связи, подвозили новые пушки и заполнили все дороги патрулями. А ночью вновь вышли на охоту спецназовцы.
Теперь дело дошло и до открытых столкновений, но при наличии бесшумного оружия, патрули вымирали раньше, чем успевали оглянуться. На этот раз достали и второй бронепоезд, заминировав его с особой тщательностью. А утром прилетела авиация и нанесла удар по разведанным целям.
Более двухсот самолётов почти час утюжили позиции Квантунской армии и штабы, а поскольку зенитная артиллерия была полностью выбита, пилоты вернулись на базу, не потеряв ни одного самолёта.
Павел Рычагов руководивший военной авиацией Дальнего Востока, не поленился лично прибыть на КП бригады и долго тряс Кириллу руку, благодаря за уничтожение зенитной артиллерии японцев.
Такая война совсем не понравилась командованию Квантунской армии, и они попробовали атаковать на участке других погранотрядов, но своевременно окопавшиеся пограничники дали жёсткий отпор, и японцы вновь откатились. А уже 4 августа посол Японии в СССР Мамору Сигэмицу предложил начать мирные переговоры по урегулированию конфликта.
Возвращался Кирилл самолётом, вместе с Рычаговым, командармом Штерном и несколькими другими командирами. Атмосфера в самолёте была дружеской, и командиры искренне радовались тому, что обошлось без серьёзных потерь. При этом Рычагов всячески нахваливал Новикова, потому что отлично понимал, что могло быть в случае не подавленной ПВО. А вот Григорий Михайлович Штерн держался несколько отстранённо, полагая, что Новиков украл у него львиную долю заслуг по разгрому японской группировки, а ещё более от того, что Новиков ещё в день приезда вежливо, но твёрдо отказался занимать окопы первой линии, объяснив, что в окопах нет разницы между спецназом и пехотой.
Сталин, принимавший командование операцией, очень тепло отозвался обо всех командирах, особо отметив Рычагова и Штерна, и лишь в двух словах сказал о Новикове, к чему Кирилл отнёсся философски, понимая, что излишняя похвала в данной ситуации может только навредить. А славы и орденов на всех хватит.

Москва, Кремль 

Зато на следующий день Сталин вызвал его в Кремль и, усадив напротив, долго молчал, набивая трубку, как он всегда делал, когда оттягивал начало разговора.
– Вы хорошо проявили себя, товарищ старший майор, – он наконец справился с трубкой и, раскурив табак, пыхнул дымом в потолок. – По сведениям нашей разведки, в штабе Квантунской армии настоящая паника. Количество охраны увеличили втрое и готовят специальные противодиверсионные команды.
– Пусть готовят, товарищ Сталин, – Кирилл усмехнулся. – У нас ещё много сюрпризов для всех, кто полезет к нам с мечом.
– Вы ведь, насколько я знаю, даже не брали новое вооружение?
– Да, товарищ Сталин. Решили на этот раз обойтись пистолетами-пулемётами Дегтярёва. Взяли только небольшое количество ПМ, так как им замены вообще нет, десяток дальнобойных снайперских винтовок и приборы ночного видения. В основном, чтобы люди привыкли к ним. Из специального снаряжения не было утеряно ни одной единицы.
– Это хорошо, товарищ Новиков, что вы понимаете необходимость сохранения в секрете наших новых разработок. Мы решили в этом вопросе довериться вам и не ошиблись. – Сталин походил вдоль стола и, остановившись, повернулся к Кириллу. – Скажите, а какие у вас ощущения от японцев?
– Противник упорный, грамотный. – Кирилл помедлил. – В чём-то они очень похожи на нас, товарищ Сталин. Такие же коллективисты и точно так же предпочитают находиться в группе, чем в одиночку.
– Мне нравится, что у вас нет головокружения от успехов, товарищ Новиков. – Сталин возобновил своё движение. – Впереди нас ждёт враг умный, жестокий и лишённый всяких моральных принципов. И каждая наша ошибка будет стоить очень дорого. Скажите, а как вы оцениваете выучку и оснащённость Красной Армии?
– Неважно, товарищ Сталин. – Новиков твёрдо посмотрел в жёлтые тигриные глаза вождя. – Бойцы стойкие, смелые, но им не хватает организации и связи.
– Хм, – Сталин вернулся к рабочему месту и сел за стол. – Я почему-то думал, что вы будете говорить о танках и самолётах.
– Танки – это очень важно. Так же как и самолёты, но если не будет связи, если эта связь не будет реализована в исполнение приказов, то ни танки, ни самолёты не помогут.
– Тут мы с вами согласны. – Сталин задумчиво посмотрел куда-то вдаль и через несколько секунд сфокусировал взгляд на Новикове: – Высокая эффективность вашей бригады говорит сама за себя. Но что делать сейчас, пока у нас нет таких же дивизий, как ваша бригада? Мы уже внесли в полевые уставы массу изменений и поправок, наши командиры занимаются по новым программам, но это всё не отвечает на вопрос, как нам избежать серьёзных потерь в Финской кампании. Если я не ошибаюсь, мы должны потерять около ста тридцати тысяч солдат и командиров, что совершенно недопустимо. Мы не можем допустить, чтобы финны достроили свою Линию Маннергейма. Нужно вытянуть финнов на драку сейчас, когда они менее всего готовы. – Сталин затянулся трубкой и, выдохнув клуб дыма, развернул чубук в сторону Новикова. – Вы, товарищ старший майор, должны будете поехать в Финляндию и привезти мне оттуда маршала Маннергейма. Живого. Чтобы мы могли судить его за преступления, совершённые в годы гражданской войны. Мы думаем, что такой наш шаг вынудит финское правительство совершить провокацию на советско-финской границе, с тем чтобы сражаться на своей территории, пока не подойдёт помощь других капиталистических стран. Оборонительная линия не достроена, но она в таком состоянии, что может дать определённые надежды продержаться несколько месяцев. Если убрать единственный стабилизирующий фактор в Финляндии, мы думаем, что политические амбиции возобладают над здравым смыслом.
Новиков на несколько секунд задумался, прикидывая возможности операции, и совсем с другим выражением лица посмотрел на Сталина.
– Сделаем, товарищ Сталин.

Берлин, кабинет Гитлера 

– Докладывайте, штандартенфюрер.
Гитлер, вопреки мнению ближайших соратников, поручил расследовать дело так неожиданно погибшего Гудериана Мюллеру и не ошибся, так как старая полицейская ищейка сразу взял след.
– По нашей информации, генерал Гудериан погиб не в результате несчастного случая. – Мюллер раскрыл папку, которую держал в руках и положил на стол перед Гитлером экспертное заключение. – Экспертиза утверждает, что шею генералу сломали ещё до падения. Таким образом, мы имеем убийство, которое пытались представить как несчастный случай.
– И кто же это сделал? – Гитлер нервно отбросил карандаш в сторону, и тот, пролетев через стол, покатился по ковру.
– Проведёнными мероприятиями установлено, что вероятными исполнителями являются двое. – На стол опять лёг лист с двумя лицами, нарисованными полицейским художником. – Удалось проследить их путь от границы, и я могу уверенно утверждать, что они прибыли из Англии.
– Опять Англия? – Фюрер дернулся, но волевым усилием подавил начинающуюся истерику. – Докладывайте дальше, Мюллер.
– С вашего позволения, мой фюрер, я напомню вам историю с ограблением почтового поезда в Англии. Тогда преступникам удалось взять более шести миллионов фунтов стерлингов мелкими купюрами. Британские сыщики обнаружили улики, которые указывают на германский след, и нам тогда не удалось убедить их в нашей непричастности. Через некоторое время эти купюры всплыли в сделке по закупке оптического оборудования с Карл-Цейс. Факт, что краденые фунты всплыли именно в платежах германского предприятия, был отмечен англичанами, и отношения между нами ещё более охладились. К счастью, человек, который вёл переговоры, решил подстраховаться и сделал несколько фотографий тех, кто к нему приезжал.
На стол легли фотографии.
– Лиц на фото опознать не удалось, но вот господин Гофман, представлявший предприятие Цейс на переговорах, утверждает, что человек, назвавшийся Рюгером, является американцем, причём уже не в первом поколении.
– Это точно? – Гитлер взял из стаканчика на столе новый карандаш.
– Эрнст Гофман имеет степень бакалавра психологии и является очень опытным переговорщиком. После этого мы начали поиск среди американских агентов и обнаружили вот это, – на стол легла новая фотография. – Питер Уоллес, агент Государственного департамента. Несовпадение с лицом Штерна менее пятнадцати процентов, что может объясняться толстым слоем грима. Но сравнительные антропометрические замеры показали идентичность двух лиц. Далее мы проследили маршрут следования проданного оборудования и установили, что оно появилось в СССР, который открыто установил его в ряде своих предприятий. Таким образом, складывается следующая картина. Американцы организуют ограбление, приобретают за него промышленное оборудование и тут же продают русским. Далее следует убийство Черчилля, и вновь там немецкий след. А за этим сразу же – убийство Гудериана, и уже след явно английский, хотя я бы не удивился, если бы след был русским.
– Полагаете, это всё провокации, направленные на то, чтобы стравить нас с англичанами и русскими?
– Мой фюрер, если бы русские захотели, оборудование Цейса кануло бы в безвестность. Что им стоило арестовать пару сотен людей под надуманными предлогами да организовать оптическое предприятие где-нибудь в Сибири, на месте одной из исправительных тюрем? А они вполне открыто начали монтаж станков, словно приобрели их вполне официально. Даже запросили у нас инструкции по установке.
Гитлер смотрел прямо перед собой и напряжённо размышлял.
Американские промышленники влили в промышленность Рейха громадные деньги и продолжают помогать – поставками критически важного оборудования, сырья и даже шарикоподшипников. Хотя точно так же, хотя и в меньшей степени, они в тридцатых помогали Советской России. Но когда большевики отказали им в концессии на разработку всей Сибири, дружба сменилась похолоданием, а потом и вовсе враждой. Нет, американцы всё так же охотно продавали оборудование за золото, но уже без долгосрочных кредитов и без поставок высокоточных станков и военной техники.
А вот теперь заокеанские «друзья» уверенно подливают бензин в европейский костёр. Отношения с англичанами уже не восстановить, это ясно. Прогерманская партия в английском парламенте после убийства Черчилля, который славился антинемецкими настроениями, даже головы не поднимает. А кое-кому даже пришлось покинуть Остров.
Но пространство для манёвра практически отсутствует. Когда Третий рейх поглотит Европу, ему не останется ничего иного, как двинуть армию на завоевание России. Только богатая сырьём и ресурсами Россия могла стать фактором стабилизации новой Германской империи и только захват России гарантировал нормальную подготовку к броску за океан.
Гитлер поднял взгляд, и Мюллер вздрогнул от того, сколько было в этом взгляде ненависти.
– Спасибо, герр штандартенфюрер. Вы проделали хорошую работу, и Германия вас не забудет.

Финляндия, побережье Финского залива 

Операцию по изъятию Маннергейма готовили быстро, но тщательно. Благо что Финляндия была совсем рядом и не нужно было тащиться на край света за нужным человеком.
Кирилл и Глеб высадились с лодки на пустынном берегу Финского залива, и местный проводник сразу же отвёл их в крошечную сторожку, где уже ждала группа диверсантов, добиравшихся другим маршрутом. Потом короткий марш к дороге, ведущей из Хельсинки в Выборг, куда должен был поехать Маннергейм для инспекции воинских частей, и они начали готовить встречу дорогих гостей. К утру всё было готово, и группа залегла вдоль трассы. Финские товарищи, у которых был свой счёт к маршалу, рассчитали всё точно, но они не могли знать того, что вместе с Маннергеймом поедут ещё две машины, одна из которых – грузовик, битком набитый солдатами.
Но засада была подготовлена по правилам того времени, которое ещё не настало, и Кирилл заранее предусмотрел не только это, а даже наличие в сопровождении бронетехники. Когда из-за поворота вылетел длинный сверкающий чёрным лаком Хорьх 830, а за ним буквально в полусотне метров показался тентованный грузовик и ещё одна легковушка, несколько взрывов буквально смели машины охраны с дороги, превратив металл и людей в решето.
Водитель маршала был опытным человеком и поэтому, услышав взрыв, лишь вдавил педаль газа, но налетев на длинные шипы, машина рыскнула на пробитых скатах и замерла у обочины.
Маршал успел лишь выглянуть в окно, когда разбивая стекло в брызги, ему в лицо упёрся автоматный ствол.
– Приехали, гражданин генерал, – высокий широкоплечий мужчина в пятнистой одежде и с необычным автоматом в руках широко улыбнулся и ловко, одной рукой выдернул совсем не маленького Маннергейма с заднего сиденья, тем же движением уложил его лицом на асфальт, придавил коленом и связал руки за спиной.
Через минуту связанного Маннергейма уже несли на носилках, а лимузин, прошлепав по дороге последние в своей жизни сто метров, занялся чадящим пламенем.
Торпедный катер Г-5, ждавший группу почти у самого берега, выслал лодку сразу, как получил кодированный сигнал о завершении операции, и только люди Кирилла поднялись на борт, тут же взял курс на советские территориальные воды.
Катерок был крошечным, и места в рубке было лишь на четверых, поэтому там с относительным комфортом разместился пожилой маршал, двое ответственных за его здоровье и три моряка. Остальные устроились за рубкой на палубе, где для них ещё на заводе освободили торпедный отсек, сделали защиту от ветра и скамейки. Финн-проводник всё рвался начистить маршалу лицо, но его, разумеется, не пустили.
И всё равно старый Альгис Матанен был счастлив. Его дочь, зять и внук будут довольны, увидев, как жарится в аду человек, виновный в их гибели. А уж то, что бывший генерал царской армии окажется именно в аду, Альгис не сомневался.
Старик пыхтел своей трубкой, устроившись на жёсткой лавке, и лишь временами поглядывал на главного в этой группе – высокого мужчину с ясными голубыми глазами, что-то пытавшегося рассказать своим людям, несмотря на грохот двух тысячесильных моторов.
Катер, стремительно скользивший по волнам, удрал от шального финского сторожевика, как от стоячего, и примерно через час после операции пришвартовался в Кронштадте, где его ждали сотрудники наркомата.

Прибыв в Москву, Кирилл первым делом поехал на доклад к своему  наркому, а уже оттуда – в ставший вторым домом штаб бригады, где у него были целые апартаменты. Как сообщил дежурный по штабу, лейтенант Никитина была на стрельбище, и Кирилл, заскочив в столовую, наскоро перекусил пирожками с компотом, пошёл посмотреть, чем это там занимается его подруга.
Надя нашлась на «длинной» дорожке стрельбища протяжённостью в полтора километра, где она пыталась застрелить мишень на стене пулеуловителя из штатной «антиснайперской» винтовки.
– Как успехи? – Кирилл подошёл ближе и приник к стереотрубе. Как и ожидалось, успехи были невелики. Круг рассеяния был диаметром чуть меньше метра, что конечно же исключало уверенное поражение человека.
– Кир! – Надя, словно подброшенная пружиной, взвилась в воздух и кинулась обниматься, не выпуская винтовки из рук.
– Привет, Надюшка. – Новиков осторожно вынул оружие из рук девушки и, положив его на ткань, где та только что лежала, впился в сладкие губы. – Слушай, я тут подумал, давно мы с тобой не гуляли…
– Ииэхх! – Надя звонко чмокнула его в губы и, подхватив винтовку, умчалась куда-то в сторону штаба.
– Надо полагать, это было согласие, – Новиков задумчиво покачал головой и, усмехнувшись, пошёл следом. Через пару часов они, одетые в парадное, уже садились в машину Кирилла, и огромный, словно корабль, лимузин покатил в сторону Москвы.
– Где был-то? – Надя, щеголявшая уже двумя орденами Красной Звезды, кинула взгляд на грудь Кирилла и, не найдя новых наград, посмотрела ему в лицо.
– Тсс, – Новиков приложил палец к губам и сделал серьёзное лицо. – Это страшная тайна. Мы добыли новый сорт пшеницы, и скоро у нас будут такие урожаи, что все капиталисты обделаются от зависти и ненависти.
– А… – Надя несколько секунд пыталась понять, что сейчас сказал Кирилл, и рассмеялась. – Да ну тебя, дурак. А тут, представляешь, кто-то выкрал из Финляндии самого Маннергейма! Во вчерашней «Правде» было. Замполит по этому поводу собрал всех командиров и рассказывал о выборгской бойне. – Она зябко поёжилась. – Суки они, – и подняв взгляд на Новикова, вдруг замерла. – Так это…
– Да делов-то, – Новиков усмехнулся. – Даже вякнуть не успел, как был упакован. Ты лучше скажи мне, чего это ты начала работать на предельную дистанцию?
– Да просто решила себя проверить. – Надя сердито встряхнула волосами. – Я же всё посчитала. И дальность, и рассеивание, и ветер учла…
– И колебания ствола, и деривацию, и даже силу Кориолиса? – Новиков улыбнулся. На таких дистанциях всё важно. А самое главное, что если цель движется, то нужно брать упреждение, потому что стрелять приходится в расчёте на то, что траектория полёта пули и цели сойдутся в одной точке в одно время.
– Сложно. – Надя вздохнула. – И что, никак?
– Самая главная проблема в точности изготовления ствола. Пока такой ствол очень сложно сделать. – Новиков задумался, вспомнив подопечное хозяйство оптического института. – Но подумать можно. Бахнуть калибр в двенадцать миллиметров, да чтобы начальная была под полторы тысячи, да навеска строго до миллиграмма, плюс пули чтобы соответствовали, и тысячи на полторы можно стрелять. Но опять-таки гарантии никакой. Даже твоя – штучная винтовка на такой дистанции даст разброс сантиметров в тридцать, при допустимом минимуме в двадцать.
Так, за разговорами, они не заметили, как машина въехала в Москву. Выйти решили на Пречистенке и отправились гулять по Москве, не по-осеннему жаркой.

Примерно в то же время Сталин, который любил и, что самое главное, умел уходить от охраны, тоже прогуливался по Москве в относительном одиночестве, так как прохожие конечно же узнавали его, но лишь уважительно косились взглядом, делая вид, что ничего особенного не происходит. К месту строительства Дворца Советов они подошли одновременно, и Сталин, узнав Кирилла, приветственно кивнул и подошел ближе.
– Здравствуйте, товарищи, – Сталин кивнул козырнувшему Кириллу и протянул руку. – Тоже решили посмотреть на стройку?
– Здравствуйте, товарищ Сталин. – Новиков ответил на рукопожатие. – Величественное будет здание.
– Да, – Сталин мечтательно обвел котлован взглядом. – Хочу, чтобы от нашего времени осталось что-то могучее, такое, знаете… – он сжал руку в кулак. – А свою прекрасную спутницу ты не хочешь представить? – Сталин лукаво посмотрел на пребывающую в полуобморочном состоянии Надежду. Но девушка всё же собралась с силами и чётко, словно на плацу, кинула руку к пилотке.
– Лейтенант госбезопасности Никитина! – выдохнула Надежда и замерла словно кролик перед удавом.
– Спокойнее, товарищ Никитина. – Сталин усмехнулся и разгладил усы. – Товарищ Сталин совсем не такой страшный. Совсем не страшный.
Через пять минут Надя оттаяла, и когда они неспешным шагом двинулись по Волхонке, заливисто смеялась в ответ на шутки Вождя. Зато постовой, стоявший на перекрёстке Гоголевского бульвара и Волхонки, замер, превратившись в изваяние, потому что на его глазах творилось нечто, выходившее за рамки его понимания. Сам  Сталин прогуливался в компании высокого статного офицера с двумя орденами Красного Знамени, медалью за отвагу, Красной Звездой и звёздочкой Героя Соцтруда, а под руку с ним шла настоящая красавица аж с двумя Красными Звёздами на кителе. Он дунул в свисток, останавливая поток с бульвара, и уже повернулся, чтобы открыть движение с Волхонки, когда события резко ускорились.
Надежда, почувствовавшая давление чьего-то взгляда, обернулась и встретилась глазами с лейтенантом НКВД, который быстро догонял их и тянул руку к кобуре.
– Кир! – не оборачиваясь, девушка выдернула из кобуры Кольт 1903 и, шагнув так, чтобы заслонить Сталина, двумя выстрелами поразила горло и лоб нападавшего, а за её спиной уже грохотал Кириллов «Парабеллум».
Предупреждающий крик Нади прозвучал тогда, когда Кирилл уже видел, как к ним с двух сторон двигаются люди, которых он сразу определил как враждебные цели. Дугообразный шаг вывел его перед Сталиным, и пистолет, буквально прыгнувший в руку, выдал первую серию, заставив одного из нападавших скорчиться на асфальте. Второй успел выдернуть наган, но пуля в плечо сбила ему прицел, и выстрел ушёл «в молоко». Последний из террористов всё же успел выстрелить в сторону Кирилла, но сильный удар в грудь не помешал Новикову уложить и его.
Мгновенная смена магазина, и они с Надеждой, зажав Сталина между собой, внимательно смотрят по сторонам в ожидании новой атаки, а со стороны Кремля уже раздались выстрелы бегущих охранников.
Когда Кирилл и Надя наконец отодвинулись от Сталина, тот невозмутимо спрятал ТК в карман летнего пальто и, достав спички, начал раскуривать трубку.
– С вами всё в порядке? – запыхавшийся Власик с ужасом смотрел на вождя, силясь разглядеть возможное ранение.
– Со мной – да, а вот товарищу Новикову медицинская помощь не помешает, – Сталин кивнул на Кирилла, который разглядывал орден Красного Знамени, искорёженный револьверной пулей. – Я, конечно, понимаю, что он – стальной, и пули его не берут, но врач не помешал бы.
Раненого террориста и его более удачливых (убитых) товарищей паковали в подскочившие эмки, а люди Власика уже с трудом сдерживали гомонящую толпу, желавшую разорвать покушавшихся на жизнь Иосифа Виссарионовича.
– Товарищи! Сохраняйте спокойствие! – Сталин поднял руку, и шум быстро стих. – Мы с вами, товарищи, советские люди. А советские люди – это такие люди, которые уважают свой, советский закон. Самосуд – это для махновцев. А мы – не махновцы! Органы должны всё выяснить, во всем разобраться. Виновных предать нашему советскому суду, невиновных и обманутых – защитить от империалистического влияния. И найти тех, кто решил, что убить Сталина – значит убить Советский Союз. Убить Советский народ! Поэтому, пожалуйста, разойдитесь и не мешайте работать специалистам! – И, повернувшись в сторону Кирилла, добавил негромко: – А вас, товарищ Новиков, я попрошу остаться.
Врач из внутренней Кремлёвской клиники осмотрел Новикова и лишь констатировал большой кровоподтёк, а счастливая, что всё так обошлось, Надя ещё раз расцеловала Кирилла.
Когда доктор отчаялся уложить Новикова в госпиталь и наконец удалился, в комнату вошёл Сталин, словно только и ждал этого момента.
– Сидите, товарищ Новиков. – Он коротким жестом посадил вскочившего старшего майора на стул и внимательно посмотрел ему в глаза: – Как ваше самочувствие?
– Нормально, товарищ Сталин. – Кирилл вовсе не бравировал. Мягкая пуля из револьвера, попавшая в тяжёлый и толстый орден, не оставила никаких следов, кроме большого синяка. – Только очень хочется побеседовать с этими…
– С этими уже беседуют. – Сталин усмехнулся. – Обычные белогвардейцы, прикормленные японской разведкой, – он небрежно взмахнул рукой, словно отметая эту тему разговора. – Я рад, что у вас всё в порядке. Теперь мне хотелось бы, чтобы вы изложили ваше мнение относительно перспектив нашей ракетной техники. Завтра мы собираем рабочее совещание по перевооружению армии, и было бы интересно оценить и этот аспект.

Финляндия 

Скандал в Финляндии разразился на следующий день после выхода советских газет с передовицами, посвящёнными поимке «Выборгского палача».
Истерика в парламенте привела к принятию решения о военных действиях против «Большевистской России», и лишь президент Финляндии медлил, ожидая своей очереди консультаций у представителя Нэвилла Чемберлена – бывшего премьер-министра Великобритании Стенли Болдуина, который к тому же являлся лидером консервативной партии.
Закончив переговоры в Таллинне, куда были приглашены главы Эстонии, Латвии и Литвы, Стенли Болдуин поспешил в Хельсинки и был мгновенно принят Кюести Каллио.

– Ну, что, господин Каллио, – Болдуин весело посмотрел на президента Финляндии и потянулся к боковому карману, где лежал маленький походный хьюмидор. – Переговоры которые я провёл в Таллинне, однозначно говорят, что вы больше не одиноки в своём противостоянии большевистской угрозе. Ваш военный порыв будет поддержан дивизиями Литвы, Эстонии и Латвии, а также с нашей стороны – поставками военной техники.
– Но, господин Болдуин, – Кюести Каллио попытался успокоиться. – Силы Советской России неизмеримо выше, чем наших четырёх государств. Даже войска одного Ленинградского округа почти вдвое превосходят всю армию Финляндии!
– А кто говорит, что вам нужно обязательно воевать со всей Россией? – Глаза представителя премьер-министра весело блеснули. – Короткий бросок к Ленинграду, а там… патриоты Балтии, возмущённые наглой провокацией русских, немножко порезвятся – ну, вы понимаете, что мы имеем в виду? А затем вы отойдёте за линию оборонительных укреплений и там, в безопасности, будете смотреть, как беснуется русский медведь, не в силах взломать линию дотов.
– Но два очень важных дота ещё не достроены…
– Я в курсе, – Болдуин покровительственно кивнул. – Мы предоставим вам помощь, и надеемся, что строительство этих сооружений будет закончено в ближайшее время. Там ведь уже начаты работы?
– Да, господин Иден, – Кюести Каллио кивнул. – Но рельеф местности таков, что даже доставка цемента превращается в целую операцию, не говоря уж о том, что долбить гранит Карельского перешейка – совсем не простая задача.
– И это учтено. – Стенли Болдуин, наконец заметив, что всё ещё держит незажженную сигару в руках, тщательно обрезал кончик карманной гильотинкой и, так же не торопясь, раскурил. – Десять тонн взрывчатки, которые уже вышли из Портсмута вместе с другим техническим обеспечением, надеюсь решат эту проблему? От вас никто не требует мгновенных действий. Но самое малое через месяц войска Финляндии должны перейти границу. Пока вы будете воевать в России, сапёры должны достроить эти два несчастных дота и быть готовыми к отражению атаки русских. Одновременно с вами от Таллинна в направлении Санкт-Петербурга ударят прибалтийские дивизии, так что бывшая столица империи, можно сказать, у вас в руках.
Основной удар возмездия будет направлен конечно же на вас, но учитывая мощнейший оборонительный рубеж, это, я думаю, совсем не страшно. А через пару месяцев боёв вы запросите военную помощь от Великобритании и, конечно, получите её в виде лучших в мире кораблей Гранд Флита, которые отгонят русские орды от берегов Балтики, заодно сравняв с землёй этот чёртов Петербург. Ну и кроме того, – Болдуин, видя нерешительность Кюести Каллио, выложил на стол последний козырь, – есть основания полагать, что ваш освободительный порыв будет поддержан Польшей и Румынией. Которые тоже не прочь вернуть себе былое могущество и влияние. Большевики сейчас взяли курс на компактную профессиональную армию, и если ядро вооружённых сил будет перемолото в этих боях, останутся лишь жалкие кучки вчерашних крестьян, которые разбегутся сами.
Польша – это было серьёзно. Кюести Каллио облегчённо вздохнул. Войско Польское было неплохо оснащено и имело три с половиной миллиона солдат. Но деньги…
– Думаю, правительство Финляндии и парламент поддержат этот план действий, особенно если он дополнится пакетом финансовой помощи.
– В разумных пределах, господин Каллио, в разумных пределах.

Тактик

Искренне и от всей души благодарю Светлану Ильину, Романа Андреевича Зиновьева, Ивана Владимировича Морозова, Тимофея Медведева, Василия Мельничука и всех тех, чья деятельная помощь помогает нам в работе. 

1

Кто не идет вперед, тот идет назад: стоячего положения нет.
В. Г. Белинский 

Указ Совета Народных Комиссаров
от 9 сентября 1938 года
ОБ ОБРАЗОВАНИИ УПРАВЛЕНИЯ СИЛ
СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ
Организовать Управление Сил Специального Назначения в составе Народного комиссариата внутренних дел.
Ввести должность «Начальник управления ССН – заместитель народного комиссара ВнуДел».
Передать в состав управления 1-ю бригаду СпецНаза и авиационный моторизованный десантный (авиамотодесантный) отряд из состава 11-й стрелковой дивизии ЛенВо и 4-ю отдельную дальнебомбардировочную эскадрилью из состава МосВо.
Штатное расписание управления, выделяемые силы и средства определить внутренним приказом комиссариата НКВД и Наркомата обороны.
Назначить начальником управления старшего майора госбезопасности Новикова К. А.
Председатель СНК – М. Калинин 

На совещании, посвященном новым видам вооружения, присутствовал лишь узкий круг доверенных лиц. Берия с двумя заместителями, Молотов, Ворошилов, Шапошников, как глава Генштаба, Кузнецов, только что назначенный наркомом ВМФ, и несколько других деятелей партии, правительства и приглашенных специалистов.
Начал совещание Ворошилов, как старший по званию, хотя сказать ему было особенно нечего. Все работы по новейшим видам вооружения курировал НКВД, и он знакомился лишь с результатами и при необходимости корректировал тактико-технические характеристики будущих образцов вооружения. Потом эстафету принял Берия и, рассказав буквально в двух словах, что проект «Анадырь» продвигается плановыми темпами, перешел к главному – развитию танковой отрасли.
Из всего разнообразия танков, выпускаемых в Советском Союзе, было решено производить лишь Т-28А и Т-28, которые, несмотря на почти одинаковую маркировку, были совершенно разными машинами.
Из Т-28А сделали вполне приличный средний танк, оснастив его пушкой 85 мм, сняли пулеметные башенки, усилили бронирование и сделали навесную динамическую защиту. С двадцатипятитонного Т-28 сняли все лишнее, заменили главную башню и поставили новую со стосемимиллиметровой пушкой. Это несколько увеличило его массу, но использование подвески от Т-35 нивелировало увеличение нагрузки. Также на танки поставили нормальные приборы наблюдения, радиостанцию и сильно улучшили систему охлаждения. Внутри каждая машина получила противоосколочную обшивку и систему вентиляции. В целом машины получились очень достойные, а для 38–40 годов просто революционные. К сожалению, объект А-30 тормозился по ряду объективных причин, и Новиков, в Бюро которого трудились танковые конструкторы, прекрасно понимал, что трудности неприятные, но временные. Слишком много революционных решений закладывалось в эту машину, чтобы разработка была быстрой. Зато силуэт нового танка, похожий на Т-55, уже радовал глаз в макете, а новая 120-миллиметровая гладкоствольная пушка проходила испытания.
Под новый танк срочно модернизировался Клинский паровозостроительный завод, куда свозились станки из Харькова и Минска, а само производство паровозов и тепловозов перевели за Урал.
Из огромного количества различных бронеавтомобилей типа БА на заводах начали делать бронетранспортеры и мобильные зенитные установки, а также машины технического и тылового обеспечения.
Потом к доске с пачкой ватманских листов вышел Чкалов и стал рассказывать, что и как происходит с авиацией. По его словам выходило, что пулеметы винтовочного калибра на большинстве И-16 уже демонтированы, а взамен них устанавливают пулеметы крупного калибра и двадцатимиллиметровые двуствольные пушки, конструкцию которых, невзирая на былые разногласия, дружно разрабатывают Таубин и Шпитальный. «Правда, – грустно заметил Чкалов под общий смех, – ругаются друг на дружку – святых выноси! Я такого и от кочегаров-то не слышал».
Новые авиационные снаряды снаряжаются специальной взрывчатой смесью почти в полтора раза мощнее тротила, а двухслойная оболочка дает в два раза больше осколков. Так что в небе потенциального противника ожидает весьма неприятный сюрприз…
Модернизировались также бомбардировщики СБ, которые получили полностью алюминиевую обшивку, усиленную титаном, и новый, более мощный двигатель. Все это делалось под руководством конструктора Архангельского, потому что Туполев уехал на испытания новейшего и сверхсекретного Ту-2 с двигателями АШ-82 ФИ.
Затем Валерий Павлович показал большие фотографии нового штурмовика Су-2, с бронекорпусом из титаново-алюминиевого сплава. Штурмовик мог использоваться как в качестве «самолета поля боя», так и в качестве пикирующего бомбардировщика, оснащенного аэродинамическими тормозами, автоматом вывода из пикирования и улучшенным бомбардировочным прицелом. К сожалению, этих чудо-машин успели выпустить всего полсотни штук, но Чкалов заверил, что уже через год развернется массовое производство.
Новиков был удивлен, увидев знаменитый Ил-2 в роли торпедоносца, но двое товарищей Чкалова – братья Коккинаки – заверили всех присутствующих, что у Ильюшина вышел отличный самолет: уверенно пилотируемый в пикировании, скоростной на малой высоте, увертливый да еще и малоуязвимый от мелкокалиберной зенитной артиллерии.
Отдельно коснулись новых истребителей. Поликарповские И-180 уже пошли в серию, их производство разворачивалось на двух заводах – «Саркомбайн» и Горьковский № 21. Саратовцы выдавали в неделю шесть самолетов, горьковчане – восемь, но к концу года обещали выйти на плановую мощность – пятнадцать машин в неделю. С истребителем Микояна дела обстояли несколько хуже: двигатели АМ-35 и АМ-38 были сложны в производстве и 24-й завод периодически срывал поставки.
В завершение Чкалов показал фотографии нового дальнего бомбардировщика, который мог забираться почти на четырнадцать тысяч метров и таким образом становился совершенно недосягаемым для истребителей и зенитной артиллерии противника. Также на базе бомбардировщика планировалось делать высотный разведчик, оснащенный мощной оптикой и радиолокационной станцией. Широкофюзеляжный десантно-транспортный самолет Антонова уже прошел испытания, и его приняли на вооружение. Самолет получился хотя и довольно дорогим, но мог принять на борт десять тонн груза, что позволяло десантировать целую роту или три бронетранспортера.
В конце выступления Валерий Павлович пригласил членов Комиссии по вооружению на первый полет экспериментального истребителя И-200 с турбореактивным двигателем конструктора Люльки и десантно-транспортного вертолета нового КБ вертолетостроения.
– Спасибо, товарищ Чкалов. – Сталин перевел взгляд на заслуженного летчика и удовлетворенно кивнул. – Вижу, вы не теряли времени даром. А что нам скажет товарищ Новиков, чем порадует?
– Прошу вас пройти в просмотровый зал. – Новиков улыбнулся. – Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Когда люди расселись в небольшом зале, Кирилл дал команду киномеханику, и свет в зале погас. На экране возникла сначала заставка «Первой киностудии НКВД», а затем кадры производства.
– Полностью освоено производство перископов для подводных лодок и систем активной подводной локации для флота, а также новых корабельных двухрежимных приборов наблюдения, позволяющих вести наблюдение днем и ночью на больших дистанциях. Также освоен выпуск новых прицелов для бомбардировщиков, связанных с баллистическими вычислителями. Таким образом, приобретается возможность работать с любой высоты, скорости и даже ночью.
Кадры завода сменились съемкой в школе снайперов.
– Новые снайперские прицелы, прецизионные стволы и патроны, выпускаемые на специализированном производстве, позволяют снайперам вести уверенный огонь на полторы тысячи метров, а из новой крупнокалиберной винтовки АС-14 поражать легкую бронетехнику и живую силу в укрытиях с такого же расстояния. Кроме того, начато производство новой металлокерамики, которая в том числе идет на бронебойные сердечники и прецизионный твердосплавный инструмент.
Мины направленного действия начали поступать в войска для минирования приграничной полосы и на базы снабжения. Также опытно-производственным участком взрывотехнической лаборатории начато производство мин большого радиуса «МБР». Радиус поражения такой мины – двести метров для живой силы и пятьдесят-семьдесят для бронетехники.
– Это что, значит, в полста метров вы уничтожите танк? – подал голос начальник Генштаба Шапошников.
– В решето, товарищ командарм. – Новиков кивнул, и на экране крупно показали борт танка, изрешеченный картечью. – Мина поднимается вышибным зарядом на три метра и бьет в относительно мало защищенную верхнюю часть бронекорпуса. Существует некоторая вероятность, что танк уцелеет, но для этого нужно, чтобы он был повернут в сторону взрыва лобовой броней и стоял не ближе пятидесяти метров. Ну, или броня должна быть сильно толще, чем сейчас. А это – новые радиостанции РКМ-пять, РКМ-пятьдесят, РММ-пятьсот и прочие. По сравнению с предыдущими образцами уменьшен вес, улучшено качество звука и добавлены цепи автоматического шифрования звука. Теперь прямой радиоперехват ничего не даст, если нет блока-дешифратора, а он будет перестраиваться по специальному графику.
– Ну и ракетная техника. – На экране появилась грузовая машина с трубчатыми направляющими. – Дальность пока невелика, всего десять километров, но зато поле сплошного поражения одним залпом больше семи гектаров. Вес снаряда сорок, вес боевой части десять килограммов. Это больше, чем у 152-миллиметровой пушки. Одна машина может заменить целую батарею, а цена реактивного снаряда немногим выше, чем снаряда обычного. Снаряжается пусковая установка силами расчета и экипажа транспортной машины за двадцать минут, и сразу же готова к стрельбе.
Кадры огненного шторма в том месте, куда падали снаряды РСЗО, впечатлили даже всякое видевших Ворошилова и Шапошникова.
– Ракетная система для поражения объектов размером тридцать на тридцать метров, – прокомментировал Новиков кадры пусковой установки с двумя большими пятиметровыми ракетами на подъемных направляющих. – Наведение осуществляется установкой дистанции на гироскопическом устройстве. Дальше ракета сама подправляет свою траекторию в процессе полета. Вес боевого заряда – сто килограммов, боевая часть осколочно-фугасная или объемно-детонирующая. Ну и последнее, что хотелось бы показать, это ручной пехотный гранатомет. Сама труба, как вы видите, достаточно легкая и спокойно переносится одним человеком, освобождая, таким образом, второй номер для переноски боезапаса. Дальность поражения бронетехники до пятисот метров, причем в любой проекции. От рикошетов, конечно, никто не застрахован, но можно утверждать, что восемьдесят пять процентов – за уничтожение. Снаряд пробивает даже лобовую броню в шестьдесят миллиметров. А модифицированный снаряд, который сейчас на испытаниях, – до ста миллиметров.
– Так нет же такой брони, товарищ Новиков? – снова встрял Шапошников.
– Будет, товарищ командарм. Обязательно будет. Нарастить броню это самый простой способ увеличить живучесть танка. Неужели наши враги этим не воспользуются?
– Обязательно воспользуются, товарищи, – подал голос Сталин. – Как и любой нашей недоработкой и недальновидностью. – Свет в зале включили, и Иосиф Виссарионович посмотрел на Кирилла. – А почему вы не рассказываете о реактивном самолете?
Чкалов при этих словах встрепенулся, но Новиков сделал успокаивающий жест.
– Нормально не летает, товарищ Сталин. Хвастаться нечем. Планировали сделать радиоуправляемую крылатую ракету, с дальностью не менее пятидесяти километров, а летит только на двадцать. Дальше не хватает мощности и интенсивности луча наведения. Свет рассеивается, ракета теряется и уходит с курса черт знает куда. Да и взрывчатки пока только сто килограммов.
– То есть у вас, товарищ старший майор, уже сейчас есть ракета, которая уверенно попадает в нужную точку с двадцати километров и несет стокилограммовый заряд? – уточнил Кузнецов. – Вы хоть знаете, каков процент попадания обычным артиллерийским снарядом с дистанции двадцать километров? Да даже с десяти? Дай бог, чтобы один из десяти попал. Да и количество взрывчатки даже у самых крупных калибров сильно меньше ста килограммов. Это же сверхоружие для нашего флота!
– Когда доделаем систему наведения – согласен. А так, небольшой туман, и всё. Наведение невозможно. – Кирилл вздохнул. – Не тянет она пока на оружие, не то что на «сверх», товарищ народный комиссар. Разве что для береговых укреплений.
– Товарищ Новиков как всегда прибедняется, – проворчал Сталин. – Перестраховывается товарищ Новиков. Его «Стальным Киром» называют, а он опасается, перестраховывается. Есть мнение, что излишняя осторожность может повредить делу, товарищ Новиков?
– Несколько менее, чем безответственные и невыполнимые обещания, товарищ Сталин! – спокойно отрезал Кирилл.
Вождь поцокал языком. Покачал головой, вздохнул:
– Такой упрямый у нас товарищ Новиков. Просто очень упрямый товарищ. Есть мнение, что все его разработки не знает даже его начальник, товарищ Берия.
Берия, улыбнувшись, кивнул, а Новиков, в лаборатории которого уже работал первый в мире газоразрядный лазер, только вздохнул.
– От прототипа до оружия все же не один шаг, товарищ Сталин. Надежность и механическая и эксплуатационная, удобство использования и надежность хранения, понятные инструкции и наставления, да много всего. Мы же не ставим на вооружение пушку, которая стреляет через раз?

Когда все вернулись в кабинет, Сталин, наконец, озвучил главный вопрос, который волновал всех.
– Как вы считаете, этого достаточно, чтобы отбить объединенную агрессию Польши и Балтийских государств?
Ворошилов по старой кавалерийской привычке сразу рванулся в бой.
– У нас, товарищ Сталин, уже восемь стрелковых, две авиационные и две тяжелые мотомеханизированные дивизии по новому штату. Еще десять на перевооружении, но учеба уже идет и в течение месяца, мы справимся.
– А сколько дивизий вы раздели, чтобы собрать все лучшее? – ворчливо заметил Сталин.
– Школы сержантов и полевые лагеря младшего командного состава работают уже год и выпускают каждые три месяца более десяти тысяч человек, обученных по новым уставам. Из сержантов, хорошо показавших себя в процессе обучения, формируем учебные подразделения для углубленного изучения основ тактики и матчасти, с тем, чтобы обеспечить замещение всей линейки младших командиров. Кроме этого, постоянно проводим полевые занятия и переаттестацию командиров, в том числе и на приборах ЛМ. О летных школах лучше расскажет товарищ Чкалов, а мы, кроме того, организовали школы саперов, артиллеристов, танкистов и снайперов. Готовим специальные штурмовые и разведывательные группы. Инструкторов и матчасти катастрофически не хватает, но большую помощь оказывает комиссариат внутренних дел.
– Это хорошо. – Сталин кивком обозначил, что приветствует такую взаимопомощь, и передал слово Кузнецову, который долго и обстоятельно докладывал о военно-морских силах, имеющихся в акватории Финского залива, а также о состоянии дел в морской авиации и частях морской пехоты.
Последним доложился Молотов, четко обозначивший срок начала польско-финской войны, исходя из сведений, переданных ему, как двадцатое октября. Таким образом, оставалось чуть меньше месяца для завершения подготовки.

Готовились к войне и будущие противники.
Военные возможности сравнительно небольшой Финляндии были невелики, страна смогла собрать и экипировать армию, приблизительно равную восемнадцати дивизиям, в рекордно короткие сроки. Основной удар намечался на Ленинградском направлении, и именно там были сконцентрированы основные силы финской армии и шюцкора.
Великобритания поставила большое количество вооружений и техники, повысив таким образом шансы финнов на успешное завершение броска к Ленинграду, а Соединенные Штаты предоставили солидный кредит в десять миллионов долларов.
Военные эксперты и разведки всех государств внимательно отслеживали все приготовления воюющих сторон, так как в этой войне можно было реально оценить силы Советской России как участника полномасштабного конфликта.
Самолеты-разведчики и наземные наблюдатели тщательно следили за перемещением сил Красной Армии, но видели лишь чуть более интенсивную подготовку, чем в мирное время.
Казалось, что русские и не думают обороняться от нависшей над ними опасности, занимаясь учебой и строевой подготовкой в тот момент, когда на границе уже был слышен рев танковых моторов.
20 октября 1938 года передовые группы финской армии на быстроходных броневиках и мотоциклах пересекли границу с Россией и выдвинулись вперед для контроля обстановки, успешно проскочив замаскированные позиции наблюдателей и подрывников.
Поскольку финские бронетанковые войска располагали всего лишь тремя сотнями танков разных модификаций, в основном легких «Рено FT-17», танкеток «Викерс Карден-Лойд» и «Викерсов Мк. Е», минные поля были рассчитаны именно на пехотные подразделения.

Ротный старшина Егоренков, сидевший в тщательно замаскированном гнезде, наблюдал за выдвижением пехотной колонны в бинокль. И когда первые ряды поравнялись с меткой, видимой только ему, помощник, сержант Хаткин, крутанул подрывную машинку и вдавил кнопку на коммутаторе.
Дорога под пехотинцами вспучилась, и мощный взрыв взметнул длинный черный цилиндр на высоту трех метров. Долю секунды он словно раздумывал, что делать, а потом взорвался, разметав стальную шрапнель, накрыв полем сплошного поражения круг диаметром в сто пятьдесят метров и перемешав человеческие останки с землей и металлом.
– Хорошо пошла, Василич. – Хаткин уважительно посмотрел на месиво, оставшееся после взрыва МБР (мины большого радиуса), и переключил клеммы минного коммутатора на следующую позицию.
– Смотри, Петь, обходят! – Егоренков, не отрываясь от наблюдения, толкнул боком товарища. – Шесть-два, на контроль.
– Шесть-два готов! – деловито отозвался сержант.
– Щас, щас… вот ужо… – Старшина, от нетерпения притоптывал сапогом, наблюдая, как офицер в шапке командует, отправляя дивизионную колонну в обход. – Ну давайте уже, чо телитесь? Ваши, там, на небе заждались уже… Давай!
Второй взрыв произошел, когда над миной проезжала телега, но стальной корпус проломил тонкое дерево и взорвался, отправив в Ротаймо сразу более пяти сотен горячих финских парней.
Теперь уже никто не пер напролом, и на дорогу вышли саперы, пытаясь обнаружить металлоискателем мины в плотном каменистом грунте. Но разбросанный заранее мелкий железный мусор давал такой фон, что любой поиск был обречен на неудачу.
Так или примерно так выглядела вся линия боестолкновения войск, кроме Мурманского направления, где войска просто закопались в землю, и любая попытка перехода границы отсекалась массированным ружейно-пулеметным огнем и артиллерией.
В районе Волхова не было сплошных линий минирования, но скрытно выстроенная глубокая оборона с мобильными бронетанковыми группами тоже смогла относительно бескровно остановить продвижение Пятого армейского корпуса финнов.
К ночи, передвигаясь мелкими группами, части армейской группы «Карельский перешеек» в отдельных местах сумели продвинуться на три километра и, потеряв на минных полях больше десяти тысяч человек, еще не встретили ни одного бойца РККА.
А ночью, когда войска расположились на отдых, над головами наступавших прошлись бомбардировщики, которые, несмотря на темноту, исключительно точно сбрасывали сотни мелких осколочных бомб.
Утром над головами финнов закрутился хоровод воздушного боя. Сцепившиеся в «собачьей» свалке И-16, И-153, «Харрикейны» и «Гладиаторы» часто вываливались из боя, дымя моторами и полоща по ветру лохмотьями обшивки. Но численный перевес и мастерство советских летчиков сказались быстро, и небо перечеркнули дымные следы горящих машин. А уходя из боя, истребители еще и прошлись по позициям финнов пушечно-пулеметными очередями.
Первое боестолкновение с наземными частями произошло по линии, где за два месяца был скрытно оборудован укрепрайон, с глубокими окопами, дзотами и танковыми окопами.
Когда схлынула первая атака, финны оперативно подтянули пушки и попытались провести артподготовку, но артиллерийская разведка сработала оперативно, и на финские батареи обрушился огненный вал.
Кирилл Новиков наблюдал за ответом красной артиллерии со своего наблюдательного пункта в мощную оптику и порадовался мастерству пушкарей, накрывших вражескую батарею практически с первого залпа. Конечно, зарывшиеся в землю советские солдаты были плохой мишенью, но все равно финнов следовало прищучить, и артиллерийская бригада особого назначения сделала это, не особенно напрягаясь. Вверху, на высоте одиннадцать километров, барражировал высотный разведчик, оснащенный такой оптикой, что можно было разглядеть знаки различия на погонах. Также у него была кинофотоаппаратура и мощная радиостанция, благодаря которой все изменения в ближнем тылу сразу становились известны штабу Ленинградского фронта, которым командовал командарм Шапошников.
Общее руководство операцией было возложено на командарма Тимошенко, и тот, умело маневрируя войсками, все время организовывал для финской пехоты «огневые мешки», в которых уже сложили голову несколько дивизий.
Половина бригады спецназа уже третий день радовала финнов изысканными минными постановками и диверсиями, а вторая половина занималась противодиверсионными операциями вместе со специалистами соответствующего профиля. Особые отметки в документах, патрули в ближних и дальних тылах, наблюдатели, следившие за перемещением групп противника через границу, все это появилось уже сейчас и отрабатывалось в применении.
И связь! Новиков не без удовольствия бросил взгляд на радиоузел, где стояли антенны взвода связи бригады. Радиостанции в войсках на Карельском перешейке были до роты включительно, и на каждой единице техники, даже относительно старых танках, что позволяло оперативно управлять войсками и контролировать буквально каждый чих противника.
Модифицированные танки были вполне серьезным соперником даже против «Тигров» более поздних моделей, а учитывая имевшиеся на вооружении финской армии «Виккерсы», так и просто чудо-оружием. А тридцатидвухтонный Т-28 со стосемимиллиметровой пушкой Грабина и дегтяревским крупнокалиберным пулеметом вообще выглядел на их фоне исполином.
Новиков видел модернизированные машины только на полигоне, когда их демонстрировали высшему комсоставу армии. А вот теперь дивизион САУ «Рапира» на модифицированном шасси Т-35 стоял в каких-то двухстах метрах справа от НП Бригады, укрывшись за насыпью и постреливая куда-то вдаль. Слева были позиции расчета радиолокационной станции ПВО, а впереди стоял 6-й полк 80-й стрелковой дивизии комдива Рогалева.
«А вот, кстати, и он». – В поле зрения стереотрубы показалась колонна автомашин из двух «эмок» и бронетранспортера. Специальным приказом Ворошилова военачальникам от командира дивизии и выше запрещалось передвигаться без охраны, в состав которой обязательно входила бронетехника и до роты солдат.
Пообщавшись с командиром полка, Федор Федорович свернул к НП бригады, и Новикову пришлось спускаться с вышки.
В званиях они были равны, и, синхронно козырнув, Новиков, как радушный хозяин, первым протянул руку.
– Товарищ комдив.
– Товарищ старший майор. – Рогалев пожал руку и с уважением посмотрел на вышку. – Хорошо устроились.
– Не желаете взглянуть? – Новиков сделал приглашающий жест. И пошел вперед.
Вышка, собранная из бревен и досок, возвышалась на пять метров, а поскольку стояла на холме, с нее открывался замечательный вид на майнильский выступ и стык 80-й и 24-й дивизий.
– Да, картина маслом. – Комдив оторвался от стереотрубы и задумчиво посмотрел вдаль. – Вы приказ по наступлению получили?
– Да, конечно. – Новиков кивнул. – Только у нас своя война, товарищ комдив. Снимаемся сегодня ночью – и вперед. Будем чистить перед вами дорогу. Думаю, финны впечатлились нашими минными постановками и попытаются сделать что-то подобное. И тут у нас только один вариант. Долбануть так, чтобы они не успели наставить «подарков», а затем быстро пройти до линии дотов и закрепиться.
– А там? – Рогалев хмыкнул. – Вы же в атаку на доты не пойдете?
– В лоб – нет. А вот тихонько подойти и выкурить оттуда фиников – запросто.
– Так может, вы и без нас тут справитесь? – Слухи о Стальном Кире ходили достаточно разнообразные, но все знающие люди отмечали, что бригада устроила на озере Хасан настоящий ад для японцев.
– Э-э, нет, товарищ комдив. – Новиков с улыбкой покачал головой. – Лекарю – лекарево, а пекарю – пекарево. Мы, чего. Прибежали, нагадили и отскочили. А пока по вражеской земле не будут топтаться сапоги нашего солдата, территория не захвачена. Так что пехота это основание, на котором стоит вся армия. Ее фундамент. А мы – так, ваши помощники. Такие же, как танки, артиллерия и авиация. – Говоря, Кирилл внимательно наблюдал за Рогалевым и пытался понять, что же ему нужно. – Федор Федорович, что вас беспокоит?
– Да эта… Там, ну у нас… снайперша твоя… – Комдив поправил тугой ворот, словно он мешал ему дышать.
– Где? – Новиков раскрыл планшет с картой-десятикилометровкой.
– Вот здесь. – Палец комдива ткнул в точку на карте, и Кирилл поднял трубку полевого телефона.
– Кто у нас в семнадцатом квадрате? Волкова, Лисина, Егоренков, Дружинин? Понял, отбой. – Новиков повернулся к Рогалеву. – Рыжая или светленькая?
– Рыжая. – Вздохнул комдив и потупился, словно девица.
– Лиса, значит. – Старший майор задумчиво посмотрел на командира дивизии. – Товарищ комдив, вы понимаете, что у меня девочки непростые? За каждой уже несколько трупов и какие-то неоплаченные счета перед богом? Это не покорная спокойная девица, что будет варить борщ и спокойно ждать мужа с гулянки. Это волчицы. И пока она сама не решит, что пора заводить собственное логово, подкатывать бесполезно? У Лисы всю семью белофинны вырезали, так что у нее длинный счет, и закрывать она его будет долго.
– Да не могу я. – Рогалев мотнул бритой головой. – Так глянула, что во мне все перевернулось.
– Могу еще пару раз поставить ее поближе к вашему КП, а после этой войны пригласить вас в гости в бригаду. – Новиков развел руками, показывая, что это максимум его возможностей.
– Хорошо хоть нашел ее. – Комдив кивнул. – Ладно. Будет день – будет пища.
Они еще немного обсудили завтрашнее наступление, после чего комдив отбыл по своим делам, а Новиков прошелся по расположению, проверяя, как исполняется его приказ об отдыхе подразделений, а потом и сам завалился спать, поскольку ночь обещала быть длинной.

2

Только там расцветут пышно розы, мой мальчик, где ты выполол все сорняки!
Френсис Бернетт 

Палачу не уйти от расплаты!
Советский суд, рассмотрев в особом порядке дело военного преступника, бывшего генерала царской армии Маннергейма, заслушав многочисленных свидетелей зверств белофиннов в Выборге в 1919 году и ознакомившись с документами, принял единственно верное решение и приговорил Карла Густавовича Маннергейма к пожизненному заключению в колонии-поселении особого режима.
Из статьи в газете «Уральский рабочий» 
от 22 октября 1938 года 

Приказ
Народного комиссара обороны СССР
Об установлении воинских званий для рядового и младшего начальствующего состава Красной Армии и введении в действие Положения о прохождении службы младшим начальствующим составом

№ 356 2 сентября 1938 года

В целях повышения ответственности младшего начальствующего состава за состояние боевой подготовки подразделений, воспитания бойцов и укрепления воинской дисциплины, а также дальнейшего поднятия авторитета младшего начальствующего состава приказываю:
1. Установить для рядового и младшего начальствующего состава Красной Армии следующие воинские звания:
а) Для рядового состава:
1) красноармеец,
2) ефрейтор.
б) Для младшего начальствующего состава:
1) младший сержант,
2) сержант,
3) старший сержант,
4) старшина.
2. Ввести в действие объявляемое Положение о прохождении службы младшим начальствующим составом.
…

7. Приказы РВС СССР 1931 г. № 135, 1932 г. № 232 и 1934 г. № 62 отменить.
Нарком обороны маршал К. Ворошилов 

Из приказа
Народного комиссара внутренних дел
…привести воинские звания младшего начальствующего состава НКВД в соответствие с распоряжением СНК № 65 от 1 сентября 1938 г.
Нарком внутренних дел комиссар 1-го ранга 
Л. Берия 

Солнце еще не скрылось за горизонт, когда диверсионно-разведывательные группы начали выдвижение к линии фронта. Финны стояли отдельными подразделениями, что облегчало преодоление фронтовой полосы, и одна за другой группы начали просачиваться во вражеский тыл.
Минировалось все, до чего дотягивались умелые руки саперов, включая обочины дорог и войсковые склады. С особенной любовью одноразовыми ракетометами были обложены позиции финских егерей, охранных команд и артиллерии.
«Сталинская побудка» началась в четыре часа утра, когда было еще темно. Волна взрывов накрыла тыловые подразделения, уничтожая места хранения оружия и боеприпасов и сметая артиллерийские батареи.
К этому моменту все группы уже вернулись в расположение бригады, а услышав первые взрывы «Сталинской побудки», к делу подключилась артиллерия.
Поднятые по команде «В атаку» моторизованные подразделения тяжелой пехоты опрокинули тонкую линию финской обороны и погнали неуправляемую и деморализованную толпу вперед.
Новым тактическим приемом была ротация войск, когда уставшее от продвижения подразделение сменялось свежим, а старое оставалось на месте или отводилось в тыл для отдыха.
К концу дня механизированные части Ленинградского фронта продвинулись вперед на тридцать километров, оставив границу далеко за спиной, и остановились лишь перед линией долговременных оборонительных сооружений, которую уже никогда не назовут «Линией Маннергейма», заодно отрезав несколько десятков тысяч человек в окружении.

На другом участке войны – польском, тоже начали грохотать орудия.
Польские дивизии ударили в согласованный с финнами день в направлении Новгорода и Киева, сразу попытавшись прорваться кавалерийскими подразделениями и легкими танками, но октябрь месяц не лучшее время для путешествия по России, особенно если дороги и мосты тщательно заминированы. Правда, не все, но от этого польским жолнежам не стало легче…
Командир Поморской кавалерийской бригады, генерал Гжмот-Скотницкий, пригляделся. Нет, ничего такого, что предвещало бы хоть какие-то проблемы на дороге. Следуя в порядках 16-го полка великопольских улан и пропустив вперед 8-й полк конных стрелков, Гжмот-Скотницкий вел бригаду на Житомир. Ему уже доводилось бывать там в славном двадцатом году, когда польская армия гнала и опрокидывала большевистскую сволочь, и вот теперь он снова ведет войска по дорогам славы.
Кроме 16-го полка великопольских улан, 18-го полка поморских улан, 2-го полка рокитнянских шеволежеров, 8-го полка конных стрелков и собственного 81-го бронедивизиона, бригаде был подчинен 4-й бронебатальон – целых три роты танкеток TK-3 и TKS. – грозных боевых машин. Командующий гордо усмехнулся в усы и поправил свой квадратный головной убор. Невольно вспомнилось, как насмешливо кричали красные на своем варварском языке, когда подходили к Варшаве: «Польские солдаты! Головы – квадраты!»
– И совсем не остроумно, – пробурчал он себе под нос.
Ничего, ничего. Сейчас эти головы в конфедератках покажут вам, краснопузые, как надо воевать. На Висле показали, и здесь снова покажут. Недаром же он, генерал Гжмот-Скотницкий, так ловко обошел Новоград-Волынский укрепленный район и вывел свою бригаду противнику в тыл. Еще немного, еще чуть-чуть, и вот он – Житомир!..
Впереди показалось какое-то селение. Начальник штаба, полковник Закжевский, доложил, что это деревня Червоные хатки.
– Червоные? – переспросил Гжмот-Скотницкий. – Это они хорошо назвали свою деревню. Передайте командиру полка конных стрелков брать их в сабли! Пусть эти хатки и впрямь станут червоными…

Командир механизированной роты из второго механизированного полка, второй танковой дивизии старший лейтенант Логинов опустил бинокль и задумчиво закусил сорванную с крыши ближайшей стодолы соломинку. Поляки шли нагло, открыто, словно никого и ничего не боялись. Вообще-то правильно: больно уж их много. У него, старшего лейтенанта Логинова, всего-то и есть, что один танк Т-28АМ, взвод мотострелков на четырех «пятерках», смешанный взвод из двух БА-10 и двух БТР-26, и взвод тяжелого оружия – два ДШК и два таубинских гранатомета на мотоциклах да радиостанция на полуторке. На самом деле Т-28АМ было три, но один, сволочь такая, сдох, и сейчас им занимаются ребята из рембата в Житомире. А второй так и не вернули из учебного батальона, куда реквизировали личным распоряжением комдива Ротмистрова.
– Так, – Толя Логинов сплюнул и легко, словно кошка, спрыгнул с башни. Затем внимательно оглядел своих взводных. – Так. Вот что, мужики. Между нами и Житомиром наших больше нет. В Житомире, сами знаете – рембат, госпиталь, горючка и прочее. Плюс – люди. Чего с ними поляки натворят – кто не знает, потом объясню. Так что стоять нам тут насмерть. Чтоб ни одна сволочь мимо не прорвалась. Покидать бой запрещаю. Даже мертвыми. Ваша задача – не умереть геройски, а пшеков на тот свет наладить, – он снова сплюнул. – Так. Вот карта – давайте-ка определимся, кто где держится…

Генерал бригады Гжмот-Скотницкий с замиранием сердца следил за тем, как конные стрелки разворачиваются в несокрушимую лаву, раздается старинная команда «szabledlon!» и с грозными криками «Jeszcze Polska nie zgina, kiedy my yjemy!» и «Danam przykad Bonaparte, jak zwycia mamy!» кавалеристы устремляются в атаку с саблями на отлет. Вот сейчас, вот прямо сейчас они ворвутся в деревню и начнется…
Того, что началось в следующий момент, Гжмот-Скотницкий никак не ожидал. С разных сторон по наступавшему восьмому полку полоснули десятки пулеметов, а одновременно с ними заквакали легкие минометы. Судя по частоте разрывов мин, конных стрелков возле этих Червоных хаток поджидали в засаде не менее двух десятков ротных минометов, а это значило, что беззащитную с виду деревню защищает десять красных рот, то есть – целый стрелковый полк.
Гжмот-Скотницкий был опытным военным. Ему уже довелось охранять тылы и бороться с красными партизанскими бандами в девятнадцатом. Он отступал от бешеных большевистских дьяволов Буденного в двадцатом, а буквально месяц тому назад вместе со своей бригадой входил на территорию бывшей Чехословакии. В общем – он прекрасно понимал, что если немедленно не оказать конным стрелкам помощь, то очень скоро от восьмого полка останется только воспоминание. Генерал бригады махнул рукой, и к нему подскакал командир 12-го полка полковник Гробецкий.
– Спешиться и прикрыть огнем конных стрелков, – Гжмот-Скотницкий махнул перчаткой в сторону деревни. – Подтяните пулеметы и прижмите красных к земле. Не давайте им высунуться. Вам все ясно, полковник?
– Так есть! – Гробецкий выпрямился в седле, козырнул и поскакал к своим эскадронам. А генерал бригады уже слал делегатов, требуя к себе командиров одиннадцатого конно-артиллерийского дивизиона, танковых частей, рокитнянских шеволежеров и поморских улан. Пока двенадцатый уланский будет вытаскивать конных стрелков из-под огня, поморские уланы вместе с бронедивизионом обойдут деревню и ударят красным в тыл. Шеволежеры и бронебатальон вместе с великопольскими уланами и остатками восьмого полка атакуют с фронта, как только услышат пальбу за спинами большевиков. Ну, а артиллеристам в этот раз придется быть начеку: если у красных и в самом деле полк, то, возможно, им придется давить большевистские пушки. Гжмот-Скотницкий самодовольно усмехнулся и расправил усы: полк красных, это, конечно, неприятная, но не слишком долгая задержка.

Логинов внимательно смотрел за тем, как четыре БТР-5 кроют одуревших от ужаса польских кавалеристов перекрестным огнем. Два гранатомета, замаскированных на окраине деревни, довольно уверенно крошили центр строя противника, а пулеметчики на «бэхах» не давали врагам расползаться в стороны. Анатолия смущало только одно: боезапас на бэтээрах хоть и побольше танкового – конечно, если считать на ствол, но все же не резиновый и не бесконечный. Впрочем, и тут имелся выход.
Старший лейтенант прижал ларингофон к шее:
– Связь мне с комвзвод-два. Живо, мать твою! – И уже через пять секунд, надсаживаясь, кричал в протянутый микрофон: – Ланцов! Ланцов, растакой ты сын! Хорош стрелять! Прекращай палить в белый свет, говорю! Поднимай своих в атаку, броней прикроешь! Вместе с тобой третий пойдет. В атаку! Пошел-пошел-пошел! Вперед, мать-перемать!
Минут через десять четыре БТР-5 вырвались с флангов и, расстреливая в упор великопольских улан и остатки конных стрелков, начали обход попавших в ловушку поляков. А с фронта поднялась редкая цепочка мотострелков, вместе с которыми шли БТР-26 и бронеавтомобили. Танк Логинов решил оставить «тузом в рукаве». Ну так, на всякий случай.

Гжмот-Скотницкий увидел наступающую цепь и несколько неожиданно крупных танкеток и удовлетворенно вздохнул. Наверняка красные усилили свой стрелковый полк так же, как командование усилило его бригаду. Рота танкеток? Ну что же: это как раз столько, сколько и должны были дать полку нищеброды-большевики – больше-то им взять неоткуда. Значит, пора начинать вторую часть его гениального плана: обойти эти Червоные хатки и ударить им в тыл. Он отдал команду, и поморский уланский полк вместе десятком танкеток и полудесятком бронеавтомобилей двинулся через прихваченные ночным морозцем сжатые поля в обход деревушки. Генерал бригады думал только об одном: догадается ли полковник Гробецкий задействовать полковые противотанковые пушки, чтобы уничтожить эти проклятые красные танкетки?..
Полковник Гробецкий не подкачал. Он тоже заметил красные боевые машины и так же, как и его генерал, подивился на несообразные размеры этих «танкеток», а потом отдал приказ полковым батареям великопольских улан и конных стрелков разобраться с неожиданной помехой. Польские артиллеристы споро и умело распрягли конные запряжки, поднатужились и, беспрестанно поминая «матку бозку Ченстоховску» и «курву мать», покатили противотанковые орудия вперед, на открытые позиции.
Нужно отдать должное расчетам – подготовлены они были как следует. Восемь «бофорсов» выкатились на позиции почти одновременно и сразу же открыли огонь. Пять снарядов дали промах, но три бронебойных трассера сошлись на левом крайнем БТР-5. Тот подпрыгнул, резко остановился и начал медленно окутываться дымом.

Два бронеавтомобиля БА-10 третьего взвода механизированной роты Логинова были модернизированы согласно утвержденному легендарным маршалом Ворошиловым единому типу средних бронированных колесных машин. Из башни убрали пушку и танковый пулемет Дегтярева, а вместо них установили крупнокалиберный пулемет и автоматический гранатомет. За счет этого общая масса броневиков уменьшилась на добрых полтораста килограммов, которые, правда, наполовину съел лишний миллиметр титановой брони, наложенной на бронекорпус. Но все равно: изменение положительно сказалось на проходимости, маневренности и скорости машин, при том, что масса секундного залпа не уменьшилась, а наоборот – выросла на полновесные три кило.
И вот теперь броневики, заметив вспышки орудийных выстрелов, резко рванулись в разные стороны, одновременно пытаясь накрыть вражеские ПТО перекрестным огнем из всех стволов. Правый бронеавтомобиль ни с первой, ни со второй очереди не сумел накрыть приземистые «бофорсы», зато левый…
Экипажем БА-10 с бортовым номером «17» командовал старший сержант Антон Павликов. Увидев вспышки орудийных выстрелов, он тут же рывком развернул башню броневика и открыл огонь из крупнокалиберного пулемета. Башнер Гимадеев сменил ленту у автоматического гранатомета и присоединился к командиру. Оба красноармейца не знали, что на раздельной установке башенного оружия настояли специалисты Осинфбюро при ЦК ВКП(б), но полностью разделяли их решение. Гимадеев задрал ствол гранатомета вверх и открыл навесной огонь, в то время как Павликов лупил длинными настильными очередями, нащупывая позиции польских пушек. И со второй очереди нащупал…
…Капрал Кос взмахнул рукой, готовясь скомандовать новый выстрел, но не успел: тяжелая пуля со стальным сердечником разнесла голову в конфедератке буквально в брызги. Вторая пуля ударила в замок орудия. Даже этого бы хватило для того, чтобы вывести «бофорс» из строя, но унитар уже был заряжен, и взрыв разнес казенную часть противотанковой пушки, покалечив осколками еще двух артиллеристов.
В этот момент «семнадцатый» влетел левым передним колесом в борозду, и его знатно тряхнуло. Павликов основательно приложился затылком к броне, о чем не замедлил сообщить механику-водителю Тихонову. Если перевести его экспрессивную тираду, насыщенную образными сравнениями и эмоциональными гиперболами на литературный язык, то получилось бы примерно следующее: «Товарищ Тихонов! Неужели вам, человеку, обученному водить танк и автомобиль, непонятно, что так управлять вверенной вам машиной да еще и подвергать опасности здоровье ваших товарищей и командира просто недопустимо?» Впрочем, Павликов еще сообщил некоторые подробности о личной жизни механика-водителя, пристрастиях самого броневика, а также множество различных фактов и замечаний, безусловно интересных, но не имеющих непосредственного касательства к обстоятельствам данного прискорбного происшествия. Первым результатом всего этого стало то, что прикусивший язык Гимадеев, невзирая на боль, ржал точно конь, шипя при этом: «Во Антоха дает! Во дает!» Но это был только первый результат. Вторым же то, что в момент резкого крена ни Павликов, ни Гимадеев не прекращали стрельбы, а потому мгновенное изменение прицела привело к нескольким попаданиям крупнокалиберных пуль и осколочных гранат в зарядный ящик третьего орудия противотанковой батареи полка конных стрелков. Который не замедлил взорваться, разнося в кровавую кашу весь личный состав батареи.
– Записать: цель приведена к молчанию! – скомандовал Павликов.
Он прекрасно понимал, что никто ничего не станет записывать, но вбитые за три года армейской службы рефлексы брали свое. И Антон тут же продолжил команду:
– Цель – батарея слева. Лимб – двадцать, полный вперед!
Для верности он двинул сапогом в сиденье Тихонова. Тот оскалился и резко развернул штурвал.

Перед генералом бригады Гжмотом-Скотницким пестрели плетни огородов и задние стенки беленых мазанок Червоных хаток. Мирно колыхались несколько голых верб. Ни одного красного жолнежа не было видно. Генерал потянул из ножен саблю:
– Вперед! В атаку! В память маршалка Юзека – вперед!
Поморские уланы ответили дружным радостным ревом и, горяча коней, бросились вперед. Вместе с ними к деревне рванулись танкетки TKS и несколько броневиков с несуразно высокими корпусами.
Гжмот-Скотницкий с огромным удовольствием взирал на наступавшие войска. В голове его уже рисовались картины падающих под сабельными ударами краснопузых жидо-большевиков, запаленные с двух концов Червоные хатки и свободная дорога на Житомир. Вот сейчас, вот уже сейчас…

– Товарищ Логинов! Товарищ командир! – боец-радист в расстегнутом ватнике подбежал к танку и заколотил в броню прикладом карабина. – Ляхи! Ляхи с тылу!
Распахнулся башенный люк. Анатолий высунулся по пояс:
– Где?
– Обошли проклятые! – зачастил боец. – Со стороны Житомира идут!
– Бегом к радиостанции и продолжай вызывать наших! – скомандовал Логинов. – А мы поедем, поглядим, кто это такой умный?
Люк, лязгнув, захлопнулся, Т-28АМ окутался сизым дымом выхлопа, взревел и рванулся вперед, расшвыривая гусеницами комья примерзшей грязи. Уже на ходу башня начала поворачиваться, хищно вынюхивая длинным стволом орудия первую цель.
Стоптав пару плетней, танк выскочил на сжатое поле и на мгновение замер перед наступающей лавой поморских улан. Но только на мгновение. Загрохотал башенный пулемет, закувыркались первые всадники, и украинский чернозем, прихваченный белой изморосью первых морозцев, окрасился красным. Ярким, дымящимся на морозе кроваво-красным месивом.
Генерал бригады Гжмот-Скотницкий с ужасом смотрел на вырвавшийся из деревни танк, который с размаху влетел в порядки уланского полка, точно взбесившийся носорог в собачью свору. Два пулемета – спаренный с орудием и в кормовой нише башни попеременно взревывали, и то справа, то слева валились его уланы. Точно колосья под серпом жнеца.
Но танк действовал не только пулеметами: раз за разом над полем повисал дикий вопль, прорезавший грохот мотора и дробный стук пулеметов. Генерал прикрыл рот рукой, затянутой в замшевую перчатку: это бронированное чудовище пускало очередного улана под гусеницы.
Бухнуло башенное орудие, и от этого звука Гжмот-Скотницкий прокусил замшу. Это был грохот орудия крупного калибра – невероятно крупного для танка. Взметнулся вверх черно-огненный фонтан разрыва, в воздухе замелькали куски разорванных лошадей и всадников. Танк приостановился, и тут на него, точно свирепые псы, бросились броневики. Их тридцатисемимиллиметровые пушки яростно плевались огнем, и генерал видел, как на броне красного танка вспыхивали огни разрывов. Но танк не обращал на это внимания, хотя…
– …Да достали, комары е…ые! – так охарактеризовал действия польских броневиков Логинов. – А ну, там, разберитесь с падлами! – рявкнул он в ларингофон. – Живо, мать-перемать!
Т-28АМ снова вздрогнул от очередного попадания, но тут же развернулся на месте и врезал из курсового ДШК по броневику в упор. Тот нелепо дернулся, застыл на месте, а потом взорвался, далеко отбросив угловатую башню с короткой пушкой. А чудовищный танк уже поворачивал в другую сторону, короткой очередью поджег второй броневик и ринулся туда, где из-за низенького холмика выползали танкетки.
По нему палили польские противотанковые ружья, но их слабые пули ничего не могли сделать с могучей сорокамиллиметровой бортовой броней советской машины. Не обращая внимания на щелчки болванок пэтэров по броне, танк на бешеной скорости («Не менее сорока километров», – механически отметил Гжмот-Скотницкий.) налетел на танкетки. Одну машину он просто отшвырнул в сторону, таранив ее своей многотонной махиной, а остальные изрешетил из крупнокалиберного пулемета. После чего снова заметался по полю, сея вокруг смерть и кровь.
Спешившиеся уланы пытались бросать в танк ручные гранаты, но противотанковых у них не имелось, а соорудить хотя бы примитивную связку не было ни времени, ни средств, ни умения. Поэтому черные яйца Z-23 впустую грохали рядом со смертоносной машиной, а немногочисленные осколки зачастую накрывали своих же солдат.
И поляки не выдержали и побежали. Сначала поодиночке, потом мелкими группами, а потом наутек бросились все уцелевшие из состава восемнадцатого Поморского уланского, словно подхваченные некоей незримой великанской рукой. Бегущие бросали оружие и, видимо, не очень соображали, куда и зачем они бегут. Гжмот-Скотницкого захлестнула одуревшая от ужаса волна, и напрасно генерал орал и размахивал своей саблей, пытаясь прекратить панику.
От полного уничтожения восемнадцатый полк спасло только то, что танк вдруг прекратил гоняться за бегущими, остановился, дал вслед полякам несколько очередей из башенного пулемета и медленно двинулся задним ходом к деревне. Отходя, он как будто настороженно поводил башней, точно принюхиваясь длинным хоботом орудия, и это грозное отступление заставило уцелевших поморских улан бежать еще быстрее. На бегу многие из них возносили хвалу Иисусу Христу и Деве Марии, «пресветлой королеве Польской» за заступничество перед красным бронированным чудовищем, отойти которое заставило не иначе как святое заступничество.
Но отступление логиновского Т-28АМ было вызвано вовсе не сверхъестественными причинами. Просто Анатолия вызвал по радио сержант Павликов:
– Товарищ старший лейтенант, как скоро мы можем рассчитывать на поддержку танка? – спросил он спокойно.
– Что у вас там, сержант? – недовольно поинтересовался Логинов. – Что еще стряслось?
– Ничего особенного, – голос в наушниках был спокоен, хотя и несколько напряжен. – Лейтенант Ланцов выбыл из строя по ранению, лейтенант Прохоров погиб, лейтенанта Менакера разорвало снарядом. У нас остались два БТР-5, один броневик и полвзвода мотострелков. Поляки ведут артиллерийский обстрел нашей обороны. Танкетки мы отогнали, но они снова могут пойти… – Павликов помолчал и повторил вопрос, с которого собственно и начал: – Товарищ старший лейтенант, как скоро мы можем рассчитывать на поддержку танка?
Толя Логинов мысленно обматерил своего слишком грамотного и чересчур вежливого подчиненного, затем коротко бросил в микрофон:
– Через восемь минут! – И тут же отдал команду: – Стой! Задним ходом идем к деревне. Пошел!
Появление танка на западной околице Червоных хаток было более чем своевременным: дела здесь обстояли далеко не лучшим образом. Несмотря на отчаянное сопротивление, рота понесла чувствительные потери. На правом фланге догорал БА-10 – одна из польских ручных гранат взорвалась прямо на крыше броневика. Броню она не пробила, но от сотрясения сорвался бензопровод с бака и внутрь машины хлынул поток, который тут же воспламенился. Механик-водитель и стрелок-радист сгорели заживо, а сильно обгоревшие командир и башнер еле-еле успели выскочить через башенный люк.
В центре поля замерли оба БТР-26. Вернее, замер один, а второй просто-таки разворотило прямыми попаданиями снарядов калибром не менее 75 мм. Лениво чадил БТР-5 – чадил и все никак не мог разгореться. Вторая потерянная «пятерка» лежала на боку, перевернутая близкими разрывами. Логинов заметил возле нее какое-то шевеление, пригляделся и одобрительно хмыкнул: экипаж уцелел и вместе с несколькими мотострелками сейчас оборудовал временную позицию под прикрытием брони.
Два БТР-5 благополучно вышли из зоны обстрела и спрятались в деревне. Там же нашел укрытие и единственный БА-10, экипаж которого загнал машину в здоровенный рубленый колхозный амбар. Среди красноармейцев не было заметно ни следа той свирепой паники, что столь быстро сгубила польский полк на другой стороне деревни, но Анатолий прекрасно понимал: долго так продолжаться не может.
Двенадцать «православных» пушек одиннадцатого конно-артиллерийского дивизиона били залпами побатарейно. Это были старенькие, но очень надежные орудия, а расчеты конной артиллерии по праву считались элитой польской армии. И они клали снаряды точно, квадрат за квадратом прочесывая окраину деревни, постепенно перенося огонь вглубь. Наверное, таким образом они бы методично повыбили всех красноармейцев, но…
Но тут единственный танк механизированной роты внес свою лепту в общее веселье. Он на полном ходу вылетел на поле и начал контрбатарейную борьбу. Правда, Анатолий понимал, что надолго его не хватит: в боекомплекте оставались лишь тридцать два снаряда, из которых пятнадцать были бронебойными и явно не подходили для боя «пушка против пушки».
Однако и того, что было, хватило с лихвой. Пятым выстрелом Т-28АМ угодил как раз под лафет орудия номер три первой батареи дивизиона. Старенькая трехдюймовка подскочила метра на четыре вверх, отчаянно взмахнула брусом лафета, словно пытаясь удержаться в воздухе, и со всего размаху обрушилась на свою товарку номер два, давя и калеча орудийную прислугу. От удара второе орудие развернулось почти на сто восемьдесят градусов и разрядилось аккурат в командный пункт батареи. Когда рассеялся дым, то, что осталось от КП, больше всего напоминало гуляш по-венгерски с паприкой – красное мясное крошево. Первая батарея была приведена к молчанию.
Две оставшиеся батареи открыли ураганный огонь по новому грозному противнику. И это принесло результат: сразу два снаряда ударили в ходовую часть слева. Эффект был таким, словно могучего бойца изо всех сил двинули по уху. Обухом топора. Лопнула гусеница, а ведущее зубчатое колесо треснуло и медленно распалось пополам. Танк встал.
Но это еще не означало, что бой кончился. Логинов, отчаянно матерясь, заменил раненого наводчика и теперь рывками доворачивал башню, ловя в прицел пушки третьей батареи. Гулко ахнули два осколочных восьмидесятипятимиллиметровых гостинца, и уцелевшие из расчетов польских орудий попрятались в ровики, спасаясь от ливня осколков.
У второй батареи в этот самый момент организовались собственные проблемы. Сержант Павликов решил не дожидаться результатов дуэли танк – артиллерийский дивизион в роли стороннего наблюдателя. Его БА-10 вылетел из амбара, словно выброшенный катапультой, и помчался, петляя точно бешеный заяц, к позициям польской артиллерии. Одновременно загрохотали ДШК и таубинский гранатомет, и пушкарям Войска Польского резко стало не до стрельбы. Им стало вообще не до чего – уцелеть бы…

Отчаянной атакой роктитнянских шеволежеров проклятый красный броневик удалось отогнать от артиллерийских позиций. Но с танком жолнежы ничего сделать не могли. Казалось, у окаянной большевистской машины вообще нет мертвых зон, и подобраться к нему на расстояние броска связки гранат просто невозможно. А никакими другими средствами это бронированное чудовище было не взять. Гжмот-Скотницкий убедился в этом лишний раз, проклиная на все лады краснопузых негодяев, которые только что короткой очередью кормового башенного пулемета положили группку отчаянных храбрецов, пытавшихся забросать неуязвимого монстра бутылками с бензином. Им почти удалось, матка бозка, почти, но в последний момент сухо треснула очередь, и добровольцы-шеволежеры закувыркались по полю, точно подбитые зайцы. Бензин из разбитых бутылок вспыхнул, охватив героических польских бойцов пламенем, они дико заорали, а мерзавцы-коммунисты даже и не подумали прекратить мучения несчастных. Должно быть, они наслаждались в своей бронированной крепости, лишившейся подвижности, но от того не ставшей менее опасной.
– Гжесь. – Адъютант генерала бригады поднял голову. – Немедленно свяжитесь с авиаторами. Пусть пришлют самолеты, – Гжмот-Скотницкий стиснул кулаки, – и похоронят эту красную сволочь! Немедленно, ясно вам?!

– Связь с авиацией давай! – орал Логинов в микрофон. – Связь! Мы одни не продержимся! Пусть пришлют самолеты и закопают этих ляхов на х…!
Он стащил с головы танкошлем, вытер потное лицо и поморщился. Даже под броней было слышно, как орут эти уроды, что заживо жарятся метрах в пятидесяти от его танка. Добить бы их, да патронов осталось с гулькин хрен. «Хотя у Гульки хрена сейчас и нет, – подумал Толя, вспомнив смешливую медсестру-татарочку, Гулю Сюняеву, на которую он имел вполне определенные виды. – Ее хрен сейчас в подбитом танке сидит. А если так и дальше пойдет, то сгорит в нем на хрен! И хрена у нее точно не будет…»

Капитан Ожельский вел два звена истребителей PZL-11, прикрывая пятерку «Карасей», летевших метров на пятьсот ниже. Их подняли по тревоге: красные фанатики мешают продвижению кавалерийской бригады и, кажется, даже слегка потрепали улан. Ну, сейчас «караси» им покажут! Шутка ли: каждый бомбардировщик несет по восемь пятидесятикилограммовых бомб!
Легкий и верткий истребитель чутко отзывался на каждое движение ручки, и Ожельский, насвистывая в усы модный пасодобль «Fr dich, Rio-Rita», мечтал о том, как по возвращении в Варшаву будет танцевать с паненкой Щенкевич, и ее гибкая стройная фигурка будет также чутко отзываться на движения его рук. Вот только сейчас они доведут «двадцать третьих» до места, те смешают эту красную голытьбу с землей… если только дикие большевики не разбегутся раньше при виде самолетов. Ведь откуда этим дикарям знать про самолеты?

Капитан Орловский вел два звена И-180, прикрывая шестерку Су-2, летевших тысячей метров ниже. Их подняли по тревоге: польские паны каким-то чудом прорвались через яростно сопротивляющийся укрепрайон и теперь прут на Житомир, а на пути у них – единственная механизированная рота, да еще и неполного состава. Хлопцы, конечно, дерутся как черти, но уж больно много этих ляхов. Ну, да сейчас «сушки» им покажут! Шутка ли: каждый штурмовик несет по шестьсот кэгэ бомб, да плюс ракеты, да плюс пара двуствольных новейших пушек под каждым крылом!
Скоростной и верткий истребитель чутко отзывался на каждое движение ручки, и Орловский, насвистывая модный мотивчик «Рио-Рита», мечтал о том, как по возвращении на киевский аэродром он сядет на свой мотоцикл и помчится в город, и ветер будет бить в лицо, и к его спине будет прижиматься связистка Машенька из штаба полка. Вот только сейчас они доведут «су-вторых» до места, те перемешают чертовых ляхов с землей… если те раньше не разбегутся при виде самолетов. Поляки – трусы известные!

Оба воздушных отряда добрались до Червоных хаток одновременно. И сразу же стало ясно: у польских летчиков сегодня черный день. И-180 превосходил по скорости PZL-11 чуть ли не на двести километров, а двуствольная 23-мм пушка и два крупнокалиберных пулемета не оставляли шансов поляку, вооруженному всего лишь двумя пулеметами винтовочного калибра. Что же до бомбардировщиков, то тут все было еще хуже: польские истребители не то что не могли пробить из своего оружия титановую броню Су-2, а даже просто догнать его. А тяжелые стволы в крыльях и оборонительный 12,7-мм пулемет Березина вполне позволяли «сушкам» потягаться с поляками в воздушном бою. Что же до PZL-23, то все было с точностью наоборот: три пулемета 7,62 мм были слабенькой защитой против могучих «сто восьмидесятых», которые могли свалить поляка даже не общим залпом, а, к примеру, сэкономив снаряды, одними БС.
«Ястребок» Орловского коршуном свалился на ведущего «карася» и коротким залпом разнес его в клочья. Выходя из пике, капитан увидел, как горят два польских истребителя, но один, особо настырный, раз за разом заходит «сушкам» в хвост и отчаянно пытается сбить. «Непорядок», – подумал Орловский, бросая свой И-180 вверх.
Капитан Ожельский лупил по большевистскому самолету длинными очередями, но тот был словно заговоренным: несмотря на то что трассеры постоянно касались темного силуэта в прицеле, красный продолжал лететь. Ожельский, рыча, жал и жал на гашетку, совершенно не обращая внимания на то, что творилось вокруг. И лишь когда двадцатитрехмиллиметровый снаряд разорвался прямо на капоте, разворотив мотор, капитан понял, что попал. И, кажется, пропал. Он еле-еле успел выпрыгнуть из кабины мгновенно вспыхнувшего PZL, рванул кольцо парашюта и закачался в стропах, молясь, чтобы русские не решили расстрелять его в воздухе.
Его не расстреляли в воздухе: советским пилотам вряд ли могла прийти в голову такая «остроумная» мысль. Но по приземлении капитан Ожельский, не успев подняться на ноги, получил сокрушительный удар прикладом по шее и потерял сознание. Очнулся он в каком-то сарае, уже связанный по рукам и ногам. Рядом с ним скучали еще несколько героических польских авиаторов, ровно в таком же положении.
Со скрипом распахнулась дверь, и в сарай вошел молодой парень в овчинном зимнем комбинезоне. Он внимательно оглядел всех пленников, усмехнулся, спросил: «Ну что, курвы? Долетались?» и вышел прочь, оставив поляков в полном недоумении. Их что же даже допрашивать не будут?!

Генерал бригады Гжмот-Скотницкий с трудом открыл глаза и потряс гудящей головой. Налет авиации состоялся, но – увы! – это была авиация красных. Впрочем, своя тоже прилетела. На свою голову. Гжмот-Скотницкий невольно содрогнулся, вспомнив жуткий, почти мгновенный разгром в воздушном бою. Да какой это был бой?! Избиение – так будет вернее…
А потом, когда последний польский самолет рухнул вниз пылающей кометой, большевики взялись за тех, кто был на земле. Русские снизились и, почти ходя по головам поляков, принялись методично уничтожать все и вся, что только попадалось в прицел. Первым кончился зенитный взвод – две двадцатимиллиметровые пушки только и успели сделать по нескольку выстрелов, как их с пикирования расстреляли вражеские истребители. А штурмовики в это время методично прикончили остатки артиллерийского дивизиона и вплотную занялись уцелевшими кавалеристами.
Избиваемые от отчаяния палили по вражеским самолетам изо всех стволов, но крылатым машинам все было нипочем. Казалось, что этот ураганный огонь им даже помогает, выдавая расположение остатков шеволежеров, конных стрелков и великопольских улан. А потом совсем рядом ухнула бомба, невидимая рука подхватила генерала бригады и швырнула его куда-то. В темноту и забытье.
Гжмот-Скотницкий снова тряхнул головой и вдруг почувствовал, как ему в спину уперлось что-то твердое, очень похожее на ствол, а хриплый голос отчетливо произнес:
– Руки вверх, панская морда.
– С кем имею? – поинтересовался генерал бригады нарочито небрежно, чтобы большевик не подумал, будто его испугались. Но руки на всякий случай поднял…
– Кого ты там будешь иметь и с кем – трибунал разберется, – ствол убрали от спины, а в следующую секунду перед Гжмот-Скотницким появился человек в прожженном ватнике, надетом поверх танкового комбинезона синего цвета, с пистолетом в руках. – Подымайся и пошел, имелец.
– Я – генерал бригады Гжмот-Скотницкий, – гордо сообщил поляк и попытался приосаниться. – Я готов обсудить с вашим командиром условия сдачи моей бригады…
Большевик дико расхохотался, а потом весело сказал:
– Дали ж тебе фамилию – ни прибавить, ни убавить! П…дуй, жмот скотский! Некогда мне с тобой условия сдачи обсуждать. Сдадитесь так, без условий!

3

Лучшая жизненная позиция это позиция, занятая по всем правилам военного искусства.
Сержант Молодченко 
1-й ПДП Первой гвардейской бригады СН 

Постановление ЦИК СССР
от 20 ноября 1938 года
Учитывая высокую ценность научных разработок в военной сфере и необходимость поощрения ученых и специалистов, занятых военной наукой, учредить правительственную награду «Орден Засядько».

Из статута «Ордена Засядько» 
Орден учрежден для награждения за большие заслуги в деле развития оборонной науки Союза ССР.
Орденом награждаются:
военнослужащие РККА, Военно-Морского Флота, а также сотрудники органов Народного комиссариата внутренних дел СССР.
граждане СССР, внесшие выдающийся вклад в военную науку, и научные коллективы – за значительные разработки в сфере обороны…

Глава Третьего рейха Адольф Гитлер мерил свой кабинет быстрыми широкими шагами. На лице его застыла угрюмая гримаса, свидетельствовавшая о крайней степени раздражения фюрера великой германской нации.
Только что из кабинета в Бергхофе вышел фон Риббентроп, сменивший на посту министра иностранных дел слабовольного нытика фон Нейрата. И не зря сменившего: бодрый и уверенный в себе Риббентроп, на лету подхватывавший идеи фюрера, был действительно одним из лучших и ближайших соратников правителя новой Германии. Но сегодня, но сейчас…
– …Мой фюрер, только что пришло донесение из Варшавы: поляки объявили войну Советской России.
– Что?! ЧТО?!! Повторите, что вы сказали, Иоахим?!
– Польское правительство сделало заявление о том, что с нуля часов тридцатого октября сего года республика Польша находится в состоянии войны с Союзом Советских Социалистических республик… Что с вами, мой фюрер?!
Гитлер вскочил на ноги, выпучив глаза и злобно оскалившись. Он буквально прыгнул к Риббентропу и ухватил его за рукав:
– Как вы это допустили, я спрашиваю?!!
Министр иностранных дел Третьего рейха отпрянул назад:
– Но, господин рейхсканцлер… мой фюрер… что же мы могли поделать? – залепетал он. – Как мы можем не дать Польше вступить в войну? Ведь это все-таки независимое государство…
– Вы знали о польских планах? – наступал на опешившего Риббентропа Гитлер. – Скажите мне, Риббентроп: вы знали об этих планах?!
– Н-нет… Мой фюрер, я – ничего… Это – разведка! – в отчаянии взвыл министр иностранных дел. – Разведка! Разведка!!! – иступленно вопил он.
Гитлер неожиданно смягчился:
– Ну-ну, старый товарищ, ну-ну… – Он похлопал Риббентропа по плечу. – Что это вы, в самом деле, а? Я верю вам, Иоахим, верю. Разведка подвела нас – и вас, и меня, но что же делать? Адмирал Канарис проиграл этот раунд, но бой остается за нами, верно?
Риббентроп икнул и судорожно кивнул.
– Ну вот, дружище, а теперь идите. Идите, занимайтесь своими делами, а мне провидением поручено попробовать исправить то, что натворили эти сраные свинские собаки!..
Но когда министр ушел, рейхсканцлер дал волю своим чувствам. Он выл, точно горный тролль, ругался, словно пьяный докер, и орал, словно обворованный лавочник.
– Ублюдки! Обоссанцы! Сраное дерьмо! Дерьмо вместо этих сортирных мозгов! Куда они лезут, сраные рогатые скотины?! Русские разорвут их в клочья! И правильно сделают! Но пока эти сраные русские будут рвать в куски этих сраных поляков, что делать нам?!!
Вспышка гнева закончилась так же внезапно, как и началась. Гитлер сел за стол, уронил голову на руки. Плечи его затряслись так, что со стороны могло показаться, будто фюрер германской нации рыдает. Но это было не так: Гитлер беззвучно хохотал.
– Нет, это же надо?! Все было так хорошо рассчитано, все было подготовлено, все было заранее спланировано. И? И?!!
Он врезал кулаком по столу. Затем еще раз, еще раз и еще. Гитлер бил до тех пор, пока не разбил вдребезги толстое стекло, покрывавшее столешницу. Осколки впились в кожу, потекла кровь, но он не замечал этого. Закинув голову, Гитлер хохотал и выкрикивал в потолок:
– Это же надо?! Чехи сдались без боя, австрийцы с нами! Как хорошо могло все продолжаться! Поляки стали бы первой ступенькой к мировому господству, а теперь?! Теперь?!!
Вдруг он смолк и посмотрел прямо перед собой.
– Надо написать письмо Сталину, – произнес он медленно, с расстановкой. – Мы поможем ему с поляками, а он… – тут фюрер на мгновение задумался, – …он отдаст нам часть Польши. Например, по границам Российской империи. Или как-нибудь по-другому. Надо сейчас же написать Сталину. Немедленно…
Через несколько минут, когда разбитое стекло заменили, а Теодор Моррель перевязал порезанную руку и смыл кровь, Адольф Гитлер сидел за столом, и его карандаш стремительно бежал по листу бумаги. «…Дорогой господин Сталин. Весь германский народ – и я в том числе, возмущен наглой, ничем не спровоцированной акцией, предпринятой польским правительством. Германия готова оказать Советской России любую посильную помощь в деле обуздания зарвавшегося агрессора. Наши незначительные идеологические разногласия отступают, когда братский народ, чью помощь во времена разгула грабительского Версальского договора Германия хорошо помнит, страдает под ударами подлецов, напавших тайком, из-за угла, словно бандиты на ночной улице. В знак доброй воли это письмо вам вручит небезызвестный вам Тельман…».

Сталин еще раз перечитал меморандум, врученный ему Шуленбургом и Эрнстом Тельманом, разгладил усы, усмехнулся.
– Ай, как торопится господин Гитлер, как спешит. Боится не успеть к шашлыку. Боится, что без него все съедят. Надо, чтобы к нему кто-нибудь съездил, успокоил. А то ведь как волнуется, как волнуется…

Окончательно наступательный порыв поляков кончился на линии укрепрайонов, которые за два года были не только приведены в полный порядок, но и значительно усилены как по вооружению, так и по коммуникациям. Здесь не было спецназа Новикова, но в полной мере проявили себя авиационные полки Особого резерва РККА, которые не давали поднять головы полякам, несмотря на их неплохую зенитную артиллерию. Но большинство зенитных средств ничего не могли поделать со штурмовиками Су-2.
Летчики привозили десятки вмятин на корпусе, но в жизненно важных точках пробоин даже двадцатимиллиметровыми снарядами не было. А вот ответный огонь кассетными бомбами выкашивал подразделения десятками человек.
Хуже всего приходилось польским уланам, которые, напоровшись на плотный пушечно-пулеметный огонь из дотов и дзотов и отсеченные полевой артиллерией, иногда выбивались до последнего человека.
Самыми умными оказались румыны, которые, посмотрев на потери войск Польши, Прибалтики и Финляндии, отказались от активных боевых действий и предпочли вообще прикинуться ветошью, дабы не отсвечивать.
Потеряв в приграничных боях несколько дивизий, армия Польши продвинулась всего на пятнадцать-двадцать километров, заплатив за эту прогулку тридцатью тысячами жизней.
Послезнание о том, что ключ к победе на земле – победа в воздухе, было правильно воспринято руководством страны, и истребительные полки быстро и эффективно чистили небо для работы бомбардировщиков и штурмовиков, которые потом устраивали геноцид армии вторжения.

Сержант Соколов приземлился на мягкую песчаную землю Эстонии, упал на бок и в перекате погасил купол парашюта. Затем приподнялся на одно колено, огляделся. Ноябрьская ночь была темной – хоть глаз коли! – а очки ночного видения им не выдали. Стальной Кир еще на Хасане все просто и доходчиво объяснил: техника очень тонкая, чувствительная и, главное, особо секретная, а потому десантируется во вторую очередь, в специальных, мягких контейнерах, под ответственность лучших из лучших спецназовцев. Так что первая волна идет как есть, ориентируясь только по тому, что видит своими собственными глазами, слышит своими собственными ушами и обоняет своими собственными носами.
Вот кстати: кажись, сбоку навозом потянуло. Ага, это знай-понимай – буденновский подарок приземляется. Ну, так и есть: ухнули чокнутыми филинами тормозные пиропатроны, а опытное ухо Соколова еще расслышало хруст графитовых амортизаторов. Значит, во-о-он там приземлились четвероногие десантеры – лошадки якутской породы, которые по дикой, но неожиданно гениальной идее маршала Первой Конной теперь входят в состав бригады спецназа.
Глеб поднялся и потрусил к приземлившемуся десантному модулю на четверых. На ходу он вынул из-под лохматого комбинезона «бесшумку» – «пистолет малошумный образца 1937 г.», ибо как учит нас, спецназовцев-диверсантов, партия, товарищ Сталин и лично Стальной Кир: «Случаи бывают разные, но в любом случае спецназовец есть тактическая единица сам по себе!»
Так и есть: «конюшня» приземлилась. Вообще-то, за именование «Модуля парашютно-десантного, крупногабаритного МДК-1» – «конюшней» можно и наряд схлопотать. Если ты – в учебке, мирная обстановка и политрук на твою голову рядом оказался. Но здесь и сейчас – плевать Соколов хотел на эти условности. «Конюшня» – она «конюшня» и есть! И, кстати, кажется, успешно приземлившаяся. Лошадки от боли не вопят, значит – все в порядке…
– Глебка, ты, что ли?
В ночной тишине шепот был подобен удару грома, но Соколов и ухом не повел. А чего дергаться, если это голос задушевного дружка отделенного командира Лехи Доморацкого.
– Я что ли. Давай, человек-гора, помоги конюшню открыть.
Доморацкий встал во весь свой немалый рост, отчего сделался похож на медведя-шатуна. Сходство усиливалось комбинезоном, который в темноте смотрелся точно медвежья шкура. Он подошел к десантному модулю, без видимых усилий провернул стопорный рычаг и откинул дверь-аппарель. Затем нырнул внутрь «конюшни» и принялся снимать крепления и выводить лошадей наружу.
Соколов на всякий случай передвинул вперед ножны с «кинжалом десантным, специальным» – длинным, хищным, вороненым клинком. Если кто из лошадей повредил ноги – придется здесь же и добить. Правда, обычно спецназ использовал для этого ПМ-37, но патроны могут пригодиться и для чего другого, а ножом бить Глеб умел. Сам Стальной Кир однажды похвалил, а это вам не хрен с апельсинами…
Все четыре коняги оказались живы и здоровы. Пока Соколов успокаивал обалдевших, как и всегда после приземления, лошадей, Алексей легко вытащил из модуля восьмидесятидвухмиллиметровый миномет и нырнул обратно, за боекомплектом.
– Эй, ребята? Вы здесь?
С этими словами из кустов орешника выбрался Геллерман – третий друг неразлучной компании. Он внимательно осмотрел лошадей, вздохнул и принялся аккуратно приторачивать к вьючному седлу миномет. Тем временем Соколов и Доморацкий быстро обыскали окрестности и, обнаружив своего командира роты капитана Лесного, доложились ему. Остальная рота бодро собиралась на условный сигнал – уханье совы. Лесной осмотрел бойцов, велел Геллерману попрыгать – не стучит ли амуниция, не гремит ли оружие? – и, убедившись, что все нормально, отправил троицу передовым дозором.
Минут через двадцать разведчики вышли к большому хутору. Доморацкий показал рукой: идем, мол, в обход, но Соколов энергично мотнул головой.
– Брать будем, – прошипел он. – Проверим, вдруг телефон есть, или еще что?
Три темные размытые тени метнулись к ограде, взвизгнула собака, так и не успевшая гавкнуть, – огромный Доморацкий стукнул пса рукоятью ножа, и тот молча растянулся на присыпанной первым снежком земле.
От лихого удара ногой дверь треснула и развалилась на две части. Геллерман и Доморацкий влетели в большую комнату и замерли, напряженно всматриваясь в темноту. Единственный прибор ночного видения, выданный дозору, был у Соколова, а тот не догадался передать его товарищам. Впрочем, темнота недолго была помехой: Глеб, сообразивший, что Моисей и Алексей оказались в кромешной тьме, просто обежал дом вокруг, на ходу распахивая ставни.
В неверном свете луны спецназовцы разглядели большую кровать, накрытую периной, на которой кто-то судорожно ворочался.
– Тере, – почти ласково пробасил Доморацкий. – Подъем, однако.
– Тоуста йа энд риидессе! – приказал Геллерман, эстонский словарь которого был значительно обширнее. – Кеситси кинни педада, падлы!
Одновременно с его словами Алексей отступил чуть назад, прижался спиной к стене и включил маленький электрический фонарик. Резкий и мощный голубоватый луч света выхватил насмерть перепуганного мужчину лет пятидесяти и встрепанную женщину, куда как моложе своего супруга. Это зрелище взбесило Доморацкого, который провел детство в деревне у деда, и не понаслышке знавшего, кто такие кулаки. Зло ощерившись, он поинтересовался, указывая стволом на женщину:
– Почем брал? Поди, пудов пятьдесят хлеба потянула?
– Таа, – закивал головой эстонец, путаясь в штанинах. – И еще тфе коровы ее от-те-ец отдаваай…
Он, наверное, так и не понял, за что огромный и страшный советский ударил его рукоятью пистолета в ухо. Алексей бил вполсилы, но эстонскому кулаку и этого хватило «за глаза», и он рухнул на пол с пробитой головой.
Женщина вскрикнула. Доморацкий успокаивающе покачал головой:
– Не бойся, девонька. Мы ж не звери какие. А этому, – он демонстративно сплюнул, – туда и дорога! Молодого себе найдешь. Честного.
– Эра карда, – перевел Моисей. И тут же спросил: – Са пеад телефонии?
Молодая вдова отрицательно покачала головой:
– Ei. Ja sul on vaja helistada?..

…Когда рота капитана Лесного прибыла на мызу Ораава, то все – от комроты и политрука до простых бойцов, были потрясены открывшимся им зрелищем. Во дворе шел настоящий митинг. Ораторствовал комсорг роты старший сержант Соколов, боец Геллерман, как умел, переводил пламенную речь товарища, а сержант Доморацкий осуществлял контроль за порядком на митинге. Толпа крестьян-поденщиков выступала в роли внимательных слушателей.
– …и вот когда эстонские кулаки, буржуи и капиталисты решили объявить войну первому в мире государству рабочих и крестьян, – вдохновенно вещал Соколов, – к вам, товарищи, пришли мы – посланцы миролюбивого, но могучего Советского Союза. Не как завоеватели пришли – много находников было на многострадальной эстонской земле! Ваша столица так и называется – «Датский город», Данлин. Это в честь завоевателей датчан, между прочим. А мы пришли к вам, товарищи, как ваши братья и друзья, которые помогут вам сбросить ненавистное иго буржазии и империалистов…
– Нoonestatud maad testi jaotada, – сообщил Геллерман, ожесточенно роясь в военном разговорнике, а Соколов внезапно добавил: – Vrdselt.
Батраки-поденщики заволновались, а потом кто-то крикнул: «Elagu Nukogude Liidus!» Остальные подхватили и дружно закричали: «Ура!» И в этот момент к Соколову подошел Лесной. Он взял Глеба за плечо, повернулся к собравшимся и крикнул по-эстонски:
– Мы благодарны вам за теплый прием, но сейчас мы должны спешить! У нас еще есть дела, – после чего прошипел уголком рта так, чтобы слышал только Соколов: – По возвращении – трое суток ареста. Тоже мне агитатор-горлан-главарь нашелся… Вперед, душу твою мать вперехлест в три креста!..

…В Таллин роты первого и второго батальонов спецназа вошли в три часа пополуночи. Согласовав свои действия по радио, десантники распределились по периметру города и начали одновременное движение к центру, попутно захватывая все объекты, указанные комбригом Новиковым в боевом задании.
Дежурный полицейский Юри Пихл стоял на перекрестке возле здания Национального банка и размышлял о том, как все-таки хорошо, что Эстония наконец-то решила посчитаться с этими большевистскими варварами. Скоро эстонская армия захватит и Нарву, и Псков, и Новгород, и… и… и еще разные города, выгонит оттуда вонючих пархатых русских и присоединит эти земли к великой Эстонии. Впрочем, всех русских выгонять не стоит: цивилизованным людям понадобятся рабы.
Именно в этот момент его размышления были прерваны самым неожиданным и грубым образом, а именно: его схватили чудовищной лапищей за горло и сжали, перекрывая доступ кислорода. Перед ним словно бы из ниоткуда возник странный силуэт, и Пихл услышал произнесенное негромким строгим голосом:
– Имя, фамилия, звание?
Юри честно попытался ответить, но лапища решительно мешала ему это сделать. Через секунду вопрос повторился, только теперь его сопровождал чувствительный тычок чем-то очень твердым в печень.
Пихл отчаянно засипел, и тут же услышал:
– Леш, приотпусти его, а то «открывает щука рот, а не слышно, что поет».
Юри вдохнул живительного воздуха и тут же не нашел ничего умнее, чем спросить:
– Ви кто ест-т?
– Дед пихто, блин. – Печень Пихла получила уже не тычок, а полноценный удар. – Имя, фамилия, звание?
– Юри Пихл, констебль…
– Ишь ты, констебль… Ну что, констабля, где тут банк? Быстро!
Дрожащей рукой Пихл ткнул в сторону здания Национального банка. Горло отпустили, но тут же под подбородок ткнулось что-то острое, очень похожее на нож. Могучий бас прогудел:
– Тихо! Будешь умным – жив останешься… – И сразу же, без перехода: – Сколько охраны в банке? Быстро, ну!
Пихл опешил. Вот так, нахально, какие-то двое русских собираются ограбить банк? Он собрался и гордо произнес:
– Эт-то нельзя-а. Вас поссадя-ат турма…
Стоявший сзади басовито хохотнул. Стоявший спереди снова произнес:
– Не твоя забота. – После чего Юри Пихла освободили от кобуры с пистолетом, просто оторвав ее от ремня, и пихнули к банку. – Топай и скажи, чтобы открывали без глупостей. А не то двери взорвем.
Через несколько секунд Пихл вместе со своим знакомым кордником Кеном-Марти Вахером, дежурившим в тот день в банке, сидел связанный и с ужасом глядел на охранявшего их крупного мужчину в каком-то странном, серо-голубом пятнистом одеянии, с мощными кулаками и грустными еврейскими глазами. В руках охранник держал странного вида то ли карабин, то ли пистолет-пулемет. Внезапно в здание банка быстро вошли трое в таких же странных костюмах. Первый – человек с неподвижным лицом и ледяными глазами, вопросительно взглянул на сидевших.
Часовой вытянулся:
– Товарищ комбриг. Группа сержанта Соколова согласно боевому заданию захватила банк и двух полицейских. Доложил боец Геллерман.
– Молодцы, – сказал морозноглазый без всякого выражения и посмотрел на часы. – На три минуты опережаете график… – Тут он взглянул на сидевших полицейских и поинтересовался: – А это у тебя, Геллерман, что за тела?
Тот усмехнулся:
– Это, товарищ комбриг, пленные. Фамилии у них чудные: один – Вохра, а второй и вовсе – Пихал.
– Что и куда? – без выражения спросил Новиков, однако глаза его чуть потеплели. – Ты бы, Моисей, вообще соображал, что при женщине говоришь.
Одной из троих вошедших была девушка, но когда Пихл случайно встретился с ней глазами, то невольно содрогнулся: у юной красотки, чем-то похожей на актрис из заграничных фильмов, были глаза матерого убийцы.
А морозноглазый тем временем продолжал:
– Вам сейчас смена из первого бата подскочит, а вы тут не рассиживайтесь. Сотрудников повязали, двери прикрыли и – вперед! Вон Вохра с Пихалом проследят, чтобы чужих не было. Проследите? – поинтересовался он у связанных полицейских, вперив в них свои арктические глаза.
Те судорожно закивали головами, молясь про себя только об одном: пусть этот морозноглазый советский забудет об их существовании! Пусть не смотрит на них своими жуткими ледышками!
А Новиков, бросив в микрофон кодовую фразу, махнул рукой:
– Давайте, ребятки! Вперед и с песней! – и совсем не удивился, а лишь ухмыльнулся, когда балагур Доморацкий забасил «Широка страна моя родная».

Рядовой Урмас Рейнсалу, ежась от пронзительного ноябрьского ветра, стоял на посту у старых казарм. Шинель совсем не спасала от ледяного дыхания осенней Балтики, и Урмас слегка пританцовывал на месте.
Где-то далеко раздался резкий хлопок. Рейнсалу прислушался. Вроде бы в районе электростанции выстрелил полицейский карабин. «Очень возможно, – подумал Урмас. – Опять эти голодранцы бунтуют. Видите ли, война им не нравится. А война с большевиками – святое дело. Так наш полковой пастор говорил. А полковник говорит, что нам весь мир поможет…»
В этот момент снова хлопнул выстрел, но теперь уже с другой стороны. И, кажется, на сей раз – не из карабина. Кажется, это из пистолета. «Полиция старается, – размышлял Рейнсалу, – а мы… Ни на фронт, ни здесь…»
В темноте что-то мелькнуло. «Кошка, – догадался Урмас. – Развелось же этих тварей! Пристрелить бы…» И это была последняя мысль в его жизни. Что-то ужасно тяжелое ударило его прямо под обрез козырька форменного кепи, и Рейнсалу упал, выронив винтовку.
Старший лейтенант государственной безопасности Бажуков опустил ПМ-37 и махнул рукой: «Чисто». Несколько человек, показавшихся в темноте призраками, легко перемахнули через ворота, окружили караулку. Бажуков вытащил из-за пояса нагайку, подаренную самим маршалом Буденным, прислушался. Точно! Кто-то подходит к двери.
Чуть скрипнули петли, и тут же змеей-гадюкой свистнула плеть. Вплетенная в конец нагайки-волкобоя пуля сломала кадык дежурному лейтенанту Индреку Таранде, тот повалился навзничь, но упасть не успел. Его подхватили и словно щит внесли обратно в караулку.
Капрал Март Лаар не успел понять, почему собиравшийся пойти помочиться лейтенант Таранд вдруг прыжком вернулся назад, да еще набросился на него, Лаара, при этом измазав его чем-то липким. Удар боевого ножа был верен и точен: не зря Соколова хвалил сам Новиков.
Спецназовцы быстро разобрались с «бодрыми», затем Бажуков бросил по рации код-команду «Вертеп!», и очень скоро в казармы вбежали два взвода спецназа из второго батальона. За ними цокали копытами четыре якутские лошадки, на вьюках которых размещались два дегтяревских станкача и пара таубинских гранатомета. Спецназовцы вихрем разлетались по территории, захватывали оружейки, а в спальных помещениях уже раздавалось бодрое: «Подъем! Руки за голову! Лицом к стене!»
Через полчаса все было кончено: на плацу стояла толпа эстонских солдат в нижнем белье, кутающихся в одеяла, а по периметру прохаживались бойцы бригады спецназа, с суровыми лицами и «акаэнами» наперевес. А в штабе второго пехотного полка Бажуков общался по рации со Стальным Киром:
– Товарищ первый! Объект «Банда-один» взят. Потерь не имею.
В наушниках скрипнуло, а затем искаженный, но вполне узнаваемый голос Новикова спокойно произнес:
– Молодец, девятка. Так держать. Оставь третьи номера, а сам выдвигайся к объекту «Бардак». Огневой контакт. Поможешь трещотками и стукалками. Вопросы?
– Никак нет! Эска?
– Эска.

В ночь на тридцатое октября в здании Главного Управления полиции было неспокойно. Во многих кабинетах горел свет, по этажам метались кордники, констебли, ассистенты и агенты. А все потому, что неспокойно было в самом Таллине и его окрестностях. Третьего дня стало известно о готовящейся всеобщей забастовке. К ней уже готовы присоединиться рабочие завода «Вольта», завода «Ильмарине», а на судоремонтном вообще будто бы заметили каких-то вооруженных людей! Да еще эта война. Вроде бы и все хорошо идет: вести с фронта самые радостные. Финны уверенно двигаются к Петербургу, эстонские части уже возле Пскова. И все-таки, все-таки… Газеты кричат о том, с какой радостью встречают русские своих освободителей от большевистского ига, а вот солдаты посылки домой присылают. Костюмы шерстяные, отрезы, ботинки кожаные. У кого ж они все это отобрали? У тех, кто под игом стонет? Симпатичное иго выходит. И вообще, если иго – такое, может, не очень-то они и стонут? Вон в Эстонии на половине хуторов отхожих мест нет, а из этих красных колхозов радиоприемники волокут…
Примерно такими мыслями был озабочен старший ассистент политической полиции Райво Аэг, сидевший в своем кабинете, как гордо именовался маленький закуток на втором этаже. Он тряхнул головой и вызвал подчиненного – агента Эгара Сависаара.
– Принесите кофе, агент, – скомандовал Аэг. – Погорячее и побольше.
Сависаар козырнул, а Райво задумался о странностях и превратностях судьбы. Вот, к примеру, тот же Сависаар. Толковый полицейский, служил в криминальной полиции аж помощником комиссара. Казалось бы – живи и радуйся, так нет же! Умудрился дать ход делу о некоторых… хм-м… наклонностях… да нет, просто шалостях бывшего министра полиции господина Каарела Ээнпалу. Ну и что, что возглавляя организацию «Молодые орлы», господин Ээнпалу… э-э-э… несколько излишне сблизился с некоторыми мальчиками? Подумаешь. От них не убудет. Они ж не девки – в подоле не принесут! А Сависаар вылез со своими обвинениями. Вот теперь и служит агентом на побегушках.
– Господин старший ассистент, разрешите?
В кабинет протиснулась агент Лагле Парек. Была она толста и дурна лицом, а как шептались коллеги – то и головой, но как говорится в народе – «слаба на передок». Аэг вообще подозревал, что Лагле пошла в полицию, дабы не считаться обычной шлюхой. Впрочем, сейчас он был рад такому подходящему визиту: нервное напряжение лучше всего снимается сексом.
Старший ассистент вытащил бутылку пятидесятиградусного ромового ликера и щедро разлил в две чашки принесенного Сависааром кофе.
– Присаживайтесь, Лагле, дорогая, – пригласил он и незаметно погладил круглое колено агента Парек.
Та захихикала, точно портовая девка, которую ущипнули за зад, и, не чинясь, присела к столу. А через пятнадцать минут, после того как кофе и ликер были выпиты, Лагла Парек елозила по столу ассистента оголенной грудью, в то время как хозяин кабинета трудился над ее мощным задом. И все шло премило, как вдруг…
Грохнули разом несколько полицейских «люггеров», бабахнул карабин, а потом в ответ им зачастил неизвестно откуда взявшийся пулемет. А потом к нему прибавились еще несколько…
Райво отпихнул от себя заверещавшую Лагле и начал лихорадочно застегивать штаны, когда дверь, распахнутая сильным пинком, со всего маху двинула его по лбу. А когда перед глазами старшего ассистента перестали плясать созвездия, он обнаружил, что в кабинете оказался еще один человек… скорее всего – человек… или нет? Нечто бесформенное, темное, с лицом, размалеванным черными полосами на манер тигриной морды, со странным оружием в руках…
– А ну-ка, что у нас здесь? – бесформенный бесцеремонно ухватил агента Парек за ляжку и развернул к себе. – Э-э… гхм… Слышь, мужик: она чего – твоя начальница? Руки, кстати, подыми.
– А-ва… ик… – Аэг судорожно мотнул головой.
– Чо, неужто жена?
– Н-нет…
– Ну, б… и вкусы у вас, буржуев, – констатировал бесформенный. – Ладно, ладно. Стальной Кир правильно сказал: «На вкус и цвет все краски разные». Только уж не обессудьте: свяжу я вас, голубки. – И, заметив, как дернулась Лагле, усмехнулся: – Ты, девка, не надейся. Мне столько не выпить.

Но как ни старались спецназовцы, захватить Главное Управление с налету им не удалось. Весь третий этаж и половина первого остались в руках яростно обороняющихся полицейских. Большинство из защитников поняли, кто эти нападающие и откуда они прибыли. А потому, не рассчитывая на снисхождение классовых врагов, дрались с отчаянием обреченных.
– Бегом! Шире шаг! – скомандовал Бажуков, ускоряясь.
Но удержался с ним наравне только капитан Лесной. Среднего роста крепыш упорно не желал отставать от своего длинноногого командира. Остальная же рота, дыша точно паровик, явно не могла выдержать подобной скорости. Лесной тронул старшего лейтенанта ГБ за рукав:
– Игорь, сбавь темп. Ребята падать сейчас начнут…
Бажуков обернулся и зло оскалился:
– Желудки! Бабы беременные! Кира на вас нет! – Вот и все цензурные слова, кроме нескольких союзов и предлогов, которые произнес старший лейтенант государственной безопасности во время своей полутораминутной речи. Но темп все же сбавил, и теперь рота бежала размеренным плавным бегом марафонцев-рекордсменов. Замыкали колонну все те же четыре якутские лошадки.
– Леха, я сейчас сдохну, – прохрипел Соколов. – Или этот садюга пристрелит…
– За седло лошади возьмись… – Доморацкий чуть не задохнулся от сказанного, но сумел выправить дыхание. – Легче будет…
Соколов тут же последовал доброму совету. Бежать и впрямь стало легче, и он приглашающе махнул Геллерману, который уже пару раз споткнулся на таллинской брусчатке и теперь двигался, явно ничего уже не соображая. Вскоре к друзьям присоединился и Алексей, который хоть и был самый сильный в неразлучной троице, но все же не железный, как Новиков и его ближние…
Когда до объекта «Бардак» оставалось не более ста метров, капитан Лесной оглянулся и тут же, не удержавшись, засмеялся разве что не в голос.
– Что там, Андрей? – поинтересовался Бажуков и тоже оглянулся.
Зрелище того стоило. Теперь впереди, точно буксиры, двигались лошадки, а за ними, связками сарделек, волочились спецназовцы.
«В бою от них сейчас толку будет не больше, чем от пионеров», – пронеслось в голове Игоря, и он скомандовал:
– Шагом! – И у роты вырвался вздох облегчения.
К зданию Главного Управления полиции Эстонии рота Лесного подошла, почти успев отдышаться. Правда, снайпера не рискнули бы открывать огонь на дистанции более ста пятидесяти метров, а остальные годились не для прицельной стрельбы, а для воздействия по площадям, но все же это была боевая рота спецназа, а не запаленная насмерть орава полутрупов. Что бойцы тут же и доказали, развернув таубинский гранатомет и высадив очередь сорокамиллиметровых гранат по окнам третьего этажа. Гранаты, влетающие внутрь кабинетов, пронизывающие комнаты и коридоры тучами осколков, навели уцелевших на мысли о бренности существования и о хрупкости человеческой жизни. Так что когда к обстрелу подключились еще один гранатомет и пара станкачей, они выбросили белый флаг.
Сдавшихся полицейских связывали и временно размещали в подвале, а во дворе Кирилл яростно распекал Игоря.
– Ты что, Игорь, ох…ел?! – шипел он так тихо, что услышать мог только один Бажуков. – Ты во что роту превратил?! Им же теперь после твоих бросков минимум час лежать, чтобы хоть чуть-чуть в себя прийти. Чем думал, когда с такой скоростью круги по ночному городу нарезал?!
Бажуков молчал. Поставленный волей Новикова комбатом, он совершил очень распространенную ошибку: принялся считать своих бойцов совершенно равными себе. Он просто забыл, что Кирилл занимался с ним почти целый год, прежде чем они оба оказались в бригаде.
К чести Новикова, он понял ошибку своего подчиненного, сбавил тон и холодно-вежливо растолковал Игорю, что и как тот сделал неправильно. Правда, закончил объяснение Кирилл Андреевич в своей обычной манере:
– Еще раз подобное увижу – с чистыми петлицами отправишься белых медведей тренировать. Минус четыре за жару считать станешь!
После чего отдал приказ роте Лесного отдыхать в захваченном здании, а сам с остальными ротами второго батальона двинулся по адресам эстонских парламентариев. Операция вступила в завершающую стадию под кодовым названием «Слив».

В четыре тридцать утра десятого ноября открылось экстренное заседание эстонского парламента. Кворум был собран, хотя выглядели депутаты несколько своеобразно: лишь на четверых были более или менее приличные костюмы. Примерно половина депутатов щеголяла без брюк, а остальные – в брюках, которыми и исчерпывалось их одеяние. Отдельно сидела троица в ночных рубашках и шлепанцах.
На председательской трибуне размещалась колоритная пара: Новиков в простом комбинезоне, который он расстегнул, чтобы стали видны петлицы старшего майора государственной безопасности, по-армейски – комдива. Рядом с ним на дрожащих, подгибающихся ногах располагался президент Эстонии Константин Пятс. Он был в пиджаке с чужого плеча, напяленном поверх пижамы.
Президент Эстонии наверняка бы упал в обморок, но за спиной его стоял самый крупный человек в бригаде – сержант Доморацкий. Незадолго до выхода на трибуну он основательно встряхнул Пятса и приблизил к его носу кулак размером с президентскую голову:
– Вот только попробуй чего отчебучить – наизнанку выверну! – сообщил Алексей грозно. – Гляди у меня!
И Пятс глядел. Глядел с ужасом. И никак не мог отделаться от ощущения, что он спит…
– Начинайте, президент, – произнес Новиков своим спокойным, лишенным интонации голосом. – Пора.
Пятс собрался, напрягся…
– Я… и мы все здесь… собрались… то есть были собраны, – начал он, – чтобы… чтобы уничтожить нашу независимость…
– Поправка, – громко и отчетливо произнес Новиков. – Свою независимость вы уничтожили, напав на Советский Союз.
– Ложь! – завизжал вдруг Пятс. Он рванулся вперед и закричал: – Мы должны бить их! Сейчас, всегда, везде! Только тогда…
Что именно «тогда», он не договорил. Не успел. От яростного грохота задрожали, а кое-где и лопнули стекла, все здание содрогнулось, словно сказочный великан взял да и встряхнул замок Тоомпеа, а потом поставил на место. Пятс не удержался на ногах и сел на пол со звучным шлепком. К нему метнулся было Доморацкий, но был остановлен коротким жестом Новикова.
Откуда-то со стороны порта вдруг донесся и покатился, нарастая, низкий, глухой рев, похожий на шум штормового моря. Помертвевшими губами Пятс спросил:
– Что это?
– Это? – Новиков посмотрел на часы. – Это, господин бывший президент бывшей буржуазной Эстонии, бортовой залп линкоров «Марат» и «Октябрьская Революция». Они дали залп, и сейчас сюда из порта движется морская пехота. Если мне память не изменяет – тысяч двенадцать моряков-балтийцев… Не забыли еще? – Он усмехнулся и вдруг гаркнул: – Полундра, соленые!
Из толпы депутатов, слышавших подобное в приснопамятном семнадцатом году, послышались истерические вопли. Кирилл снова взглянул на часы:
– В общем, минут через двадцать пять-тридцать они будут здесь. Тогда мы с удовольствием оставим вас нашим балтийцам-краснофлотцам, а сами пойдем отдыхать. Заслужили, однако. Гражданин Пятс, может, подскажете пару-тройку хороших ресторанов, чтобы все две тысячи моих бойцов разместить. Их завтраком кормить пора…
Перспектива встречи с озверевшими балтийцами вовсе не радовала депутатов Рахвускогу и Рийгиноукогу. А потому они, здраво рассудив, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца, в бодром темпе вынесли вотум недоверия президенту Пятсу, отменили действие конституции республики и единогласно проголосовали за немедленное вхождение Эстонии в состав братской семьи народов СССР. Присутствовавшие на этом заседании генералы из Главного штаба Эстонской армии тут же дружно согласились капитулировать и выразили готовность перейти в состав РККА. На что Новиков хмыкнул, Бажуков поинтересовался: «В строительные части?», а Надя предложила использовать означенных генералов на работе в тирах. «Вон тот, толстый – вылитый “бегущий кабан”», – сообщила она Кириллу. Но к счастью, этих реплик никто не слышал по вполне уважительной причине: в замок Тоомпеа прибыли краснофлотские роты.

4

Крупный успех составляется из множества предусмотренных и обдуманных мелочей.
В. О. Ключевский 

Всемерно осуждая непропорциональное применение силы, мы требуем от Советского правительства немедленного прекращения боевых действий, вывода войск на границу, подтвержденную международным договором, и начала мирных переговоров о компенсациях странам, пострадавшим от советской агрессии.
Как представители миролюбивого сообщества, мы также требуем незамедлительного начала уголовного разбирательства всех случаев нарушения законов войны и придания виновных строгому международному суду.
Из речи представителя Североамериканских 
Объединенных государств в Лиге Наций 
15 ноября 1938 года 

К середине ноября по всей линии фронта армии Польши и Балтийских государств были остановлены, а кое-где отброшены к границе.
Пока Ленинградский фронт был наиболее важным, и Бригада специального назначения готовила наступление советских войск по всей ширине перешейка. Но была у бригады еще одна задача, решение которой готовилось в глубоком секрете даже от служб обеспечения.
Двадцатого ноября батальон спецназа скрытно подошел к финскому берегу и начал высадку в пригороде Хельсинки. Береговые патрули уничтожались еще на подходах передовыми группами, а танкодесантные корабли уже выгружали бронетехнику батальона. Бросок в центр города был мгновенным, словно удар шпагой, и первым захваченным зданием стало здание Центрального телеграфа, где располагалась и телефонная станция. А потом в городе воцарился настоящий хаос. В отсутствие связи армейские подразделения финской армии метались по городу, чаще всего успевая лишь к месту пожара или попадая в грамотно устроенные засады.
Когда в полдень в эфир вышел президент Финляндии и объявил о безоговорочной капитуляции, фронт рухнул окончательно, и единственными, кто хоть как-то поддерживал порядок, были военные патрули Красной Армии и, как ни странно, финские полицейские, которых никто и не думал разоружать.
В этой истории граница пролегла точно так же, отсекая болотистые и труднопроходимые места, а все финское население было отселено. Кроме того, по репарациям у Финляндии забрали несколько важных производств, и была наложена контрибуция в размере двадцати миллионов фунтов стерлингов, в качестве компенсации за разрушенные поселения.

В Военную гавань Кронштадта чинно входила колонна кораблей. Впереди неспешно, как и подобает бронированным великанам, двигались два броненосца береговой обороны – «Вяйнемяйнен» и «Ильмаринен», – ощетиненные артиллерийскими стволами махины. На них были нацелены орудия фортов и стоявших тут же кораблей КБФ, но на высоких мачтах обоих броненосцев трепетали под ветром алые полотнища, а на корме гордо развевались флаги ВМФ СССР.
Следом, переваливаясь, точно утки, на седой ноябрьской волне, шли подводные лодки «Ветехинен», «Весихииси», «Ику Турсо» и «Весикко». Неуклюжие в надводном положении, они кланялись то на левый, то на правый борт, как будто униженно каялись перед своими недавними противниками и просили о пощаде. За ними, пыхая дымом, торопились четыре канонерки, на которых финские названия были грубо замазаны известкой, а рядом старательно, хотя и несколько кривовато красовались старые названия, данные им еще при царе: «Пингвин», «Голубь», «Филин» и «Чирок». Дальше тянулась вереница малых кораблей: два тральщика и два сторожевика с такими же замалеванными финскими и вновь написанными русскими названиями «Фортрал», «Защитник», «Посадник» и «Воевода», и несколько катеров. Замыкали шествие семь вооруженных ледоколов. И на каждом корабле вился и трепетал советский военно-морской флаг.
Броненосцы отдали якоря возле свободных бочек, подводные лодки, канонерки и прочие подошли к пирсам. Только теперь стало ясно видно, что на мостиках подошедших судов кроме офицеров финского военного флота стоят еще и крепкие парни в одежде необычного покроя и расцветки, с необычным оружием в руках. И в противовес хмурым финнам, парни улыбались, а некоторые махали руками собравшейся на причале толпе.
Внезапно на одной из канонерок заревел тифон, и тут же на «Вяйнемяйнене» развернулся огромный транспарант «Поздравляем с пополнением!». Буквы были слегка неровные, но чувствовалось – написано от души. Секундой позже на «Ильмаринене» заполоскался другой транспарант, на котором помельче, но вполне читаемо с берега было начертано: «Морякам КБФ от бригады спецназа!» Над Кронштадтской гаванью взлетело и поплыло протяжное «Ура!».
Грохнул орудийный салют с прибывших кораблей, эхом ему ответили встречавшие, и снова покатилось, загремело «Ура!».
– Подарок – царский, что и говорить. И обставлен соответственно, – произнес командующий Ленинградской военно-морской базы флагман 2-го ранга Кузнецов и тяжело вздохнул. – Только вот хоть кто-нибудь подумал о том, куда этих финнов в Кронштадте девать? А?
– М-да… – согласился с ним командующий КБФ Левченко и тоже вздохнул. – И тут еще эти, новиковцы-буденновцы. Как бы чего не вышло…
Перспектива встреч лихих и хорошо обученных парней из спецназа с не менее лихими, пусть и несколько менее обученными, но куда более многочисленными парнями в бескозырках была вовсе невеселой. То есть сперва они, конечно, будут брататься, но вот потом… В то, что спецназовцы не прихватили из Финляндии в качестве трофеев что-нибудь горячительное, верилось слабо. Да и на кораблях должен был быть запас. Теперь уже точно – «был». В этом красные командиры флота не сомневались. Как и в том, что ушлые краснофлотцы раздобудут в качестве ответного дара точно неизвестный, но достаточно значительный объем «шила». А вот когда и те другие подвыпьют…
Левченко снова вздохнул. В этой войне успехи балтийцев были более чем скромными: несколько обстрелов с кораблей финских береговых батарей да обеспечение десанта спецназа у Хельсинки – вот, собственно, и все. А за всю войну – ни одного награждения, ни одной благодарности. Разве что введут медаль «За победу над Финляндией», тем более что слухи об этом упорно муссируются в кремлевских кругах, но это когда еще будет. Зато чуть не в каждой «Красной звезде» – перечень награжденных спецназовцев. «За отвагу», «За боевые заслуги», «веселые ребята», «звездочки», а то и «знамена». Трое вообще – Героями стали. Был, правда, рейд на Таллин, но это – другая война. Да спецназ там опять всю работу сделал. Как подвыпьют – начнут наградами щеголять да краснофлотцев подначивать. Тогда жди беды. Большой беды. А за такое можно и по всей строгости получить.
Обдумав все это, командующий флотом почел за благо запросить по прямому проводу Москву и попросить, чтобы спецназ выводили из Кронштадта сразу же по окончании выгрузки. Это не противоречило планам и Новикова, который поддержал просьбу Левченко. Так что все общение спецназовцев и моряков свелось буквально к нескольким случайно оброненным словам.
Тем временем с кораблей уже сводили финских моряков. Краснофлотцы и флотские командиры с любопытством разглядывали своих коллег-оппонентов, всматривались в их невеселые лица, сравнивали финскую форму со своей и про себя прикидывали: справились бы они с этими хмурыми ребятами, доведись им встретиться в прямом бою?
– Вань, – толкнул в плечо комендора Никулина его приятель и земляк Шаталин. – А тельняшка-то, пожалуй, пожиже против этого будет? – и указал рукой на финских моряков в свитерах «под горло».
– Дура ты, Лексей, – беззлобно хмыкнул Никулин. – Это ж, поди, катерники – вона этой мелюзги скока! Так и наши катерники в таких же ходят. А в машинном и в башне в такой хламиде враз взопреешь.
Шаталин согласно кивнул, продолжая пялиться на финнов, но тут прозвучала зычная команда, и краснофлотцы поспешили к катерам и шлюпкам. А минут через двадцать уже карабкались по штормтрапам на броненосцы. Здесь их разводили по боевым постам, где они сменяли улыбчивых, смертельно усталых спецназовцев.
Спецназ сдавал посты с видимым удовольствием, и когда Никулин и Шаталин подошли к спаренному стопятимиллиметровому орудию, крепкий парень-спецназовец с веселыми, чуть шальными, красными от недосыпа глазами тут же облегченно вздохнул и уселся прямо на палубу. Окинув друзей-приятелей внимательным взглядом снизу вверх, он присмотрелся к нарукавным эмблемам, заговорщицки подмигнул краснофлотцам и углом рта прошипел:
– Артиллеристы?
– Комендоры! – важно кивнул Никулин.
– А-а-а… – Парень чуть сник, но тут же вскинулся: – Слушай, земеля, артиллеристов позови, а?
Краснофлотцы хмыкнули, собрались было сказать что-то ехидное, но воздержались, увидев у спецназовца под распахнутой курткой в серых пятнах новенькую «звездочку». Лишь пояснили снисходительно, что комендор и есть артиллерист.
Парень ухмыльнулся, показав желтоватые крепкие прокуренные зубы, и, сделав таинственное лицо, шепнул приятелям:
– Пушку принимать будешь – не промахнись, земеля… Бывай, комендор! – Он поднялся, махнул рукой и произнес непонятно: – Я слышу шаги комендора…
После чего исчез из поля зрения дружков с такой быстротой, что те и спросить не успели, что спецназ имел в виду?
А спецназовец – старший сержант Соколов уже догнал своих друзей – Доморацкого и Геллермана и теперь на борту моторного катера держал перед ними ответ.
– Успел, Глебка?
– Ну так! – Соколов принял гордый вид. – Когда это я не успевал?
– Когда по часовому на этом «Ване-Мане» ножом промазал, – поддел Доморацкий. – Если бы не Моисей…
– Я, между прочим, тогда тебя через борт тянул, оглоедище ты неподъемное, – окрысился было Соколов, но, увидев, что Доморацкого эти слова задели, вовремя опомнился: – Ладно, Лех, чего там. Успел я, всё успел. Всё сказал.
Сам того не зная, Соколов кривил душой, ибо краснофлотцы так и пребывали в неведении. Пребывали до тех пор, пока Никулин не открыл затвор орудия, и оттуда не выскочило нечто. Иван еле-еле успел подхватить это нечто и, ощутив под рукой знакомые формы, мгновенно спрятать это под бушлат, пока не заметили командиры. Вот тогда-то он и вспомнил слова незнакомого спецназовца, о чем тут же сообщил своим товарищам. Детальный осмотр, проведенный всей артиллерийской прислугой, показал, что в каждом орудии среднего калибра лежат по две бутылки. И отнюдь не с лимонадом. На красочной этикетке каждой бутылки химическим карандашом было выведено: «Водоплавающим от неуловимых!»

Теперь, когда война с Финляндией закончилась, для поляков наступал не самый лучший момент. Войска начали перегруппировку, и против тридцати польских дивизий начала собираться не меньшая по численности, но гораздо лучше вооруженная и обученная армия.
Трудовые подразделения, срочно мобилизованные по всей стране, спешно рыли окопы, и противотанковые рвы, а в небе над Варшавой уже заканчивались бои с отважными и хорошо обученными, но малочисленными и плохо вооруженными пилотами Войска Польского.
Несколько раз Фелициан Славой-Складковский – премьер второй Речи Посполитой, пытался договориться с Молотовым о мирных переговорах, но в преддверии большой европейской войны Сталин хотел выдоить поляков досуха. А для этого было нужно, чтобы они «дозрели».
Ставшая уже своеобразной визитной карточкой бригады «Сталинская побудка» подняла польские части в пять часов утра первого ноября. Войска Белорусского и Украинского фронтов ударили сразу после подрыва диверсионных зарядов и артподготовки по разведанным позициям. Танковые клинья, глубоко врезавшиеся в оборону Войска Польского, рассекли его на три части и мгновенно замкнули линию окружения, введя в прорыв мотомеханизированные части. А уже пятого ноября, после трех дней непрерывной бомбардировки и артобстрелов, восемь польских дивизий начали сдаваться в плен.
К границам СССР войска вышли шестого ноября и уже седьмого, в день Октябрьской Революции начали боевые действия на территории Польши.
Праздник Кирилл Новиков встречал в своем передвижном КП, сделанном на базе трехосного грузовика ЗИС-6, и, выпив рюмку коньяка с ближайшими соратниками и друзьями, снова впрягся в работу.
Координировать действия бригады и приданного пятитысячного корпуса парашютистов было непросто, и его рабочий день легко переходил в рабочую ночь, и далее без остановок. Заместитель командира бригады Петр Вольский взял на себя всю оперативную работу, но планирование операций и согласование их со штабами фронтов оставалось на Кирилле. Глеб, занимавшийся тылами и контрразведывательной работой, тоже не скучал, постоянно мотаясь с взводом охраны по дорогам и отлавливая диверсантов и просто окруженцев, заплутавших в лесах.
Но настоящий ужас на поляков наводили снайперы бригады, которых уже прозвали «тихой смертью». Одетые в «лохматый» камуфляж и неразличимые буквально с пары метров, они выкашивали офицеров и сержантов армии Польши буквально сотнями, не давая покоя ни днем, ни ночью. Тихий хлопок из бесшумной винтовки не позволял определить место выстрела и, несмотря на огромную награду в сто тысяч злотых за голову снайпера, еще никому не удалось получить эти деньги.
Поляки пробовали было использовать для борьбы с красными диверсантами отборные части горных стрелков, но тут очень хорошо себя проявили полевые радиостанции, позволяя группам оказывать взаимопомощь во вражеском тылу, и частенько отряды охотников сами становились дичью, попав под удар нескольких подразделений или штурмовиков.
Поручик Анджей Гжибовский поднял руку, и взвод подхалянских стрелков замер, словно увидев Медузу Горгону. Скривив рот, Гжибовский прошипел:
– Томаша ко мне!
Капрал Томаш Печка был в роте лучшим следопытом. Гуцул по матери, он всю жизнь прожил в Карпатах, и вместе с отцом грешил браконьерством. А потому не только видел следы, но и мог определить: где лучше спрятаться человеку или группе людей. Опыт богатый имелся.
Свистящим шепотом приказ был передан по цепочке, и через минуту Печка уже вытянулся пред поручиком.
– Томаш, – Гжибовский не смотрел на капрала, пристально вглядываясь в припорошенный снегом лес. – Что скажешь?
Печка внимательно огляделся, прислушался, сняв свою фетровую гуцулку, даже принюхался. Затем осторожно подошел к куче хвороста, накрытого белой снежной шапкой, и, крякнув, оттащил в сторону несколько валежин. Взору Гжибовского открылась неглубокая ямка, совершенно чистая от снега – несколько упавших с веток снежинок не в счет.
– Лежка, – произнес Томаш. – Здесь они пережидали.
По сигналу из тыла подхалянцев подтянулись трое жолнежей из бригады «Полесье» – вахмистр и двое рядовых со служебными собаками.
– Прошу, панове, – указал Гжибовский рукой на лежку.
Собаки покрутились, но довольно быстро взяли след и потянули проводников вглубь леса. Теперь уже подхалянцы не соблюдали тишины – все равно лай собак их выдаст, – и ломанулись сквозь чащу, точно стадо зубров. «Сейчас, сейчас, – думал Гжибовский на бегу. – Сейчас, краснозадые товарищи, мы с вами и переговорим!»

Группа, которую разыскивали подхалянские стрелки, уже отметилась в польском тылу двумя нападениями на штабы полков, разгромом тыловой колонны десятой пехотной дивизии и взрывами на железной дороге. Сейчас эта группа отдыхала после последней операции – взрыва склада горючего третьего авиадивизиона.
Командир группы, старший лейтенант Вастьянов, дремал, положив ноги на рюкзак. В ямке, вырубленной в мерзлой земле, горел маленький костерок, почти спрятанный под большим чайником. Вокруг расположились десяток спецназовцев, в числе которых были две девушки-снайперши. Все ждали кипяток, которым можно будет залить концентраты и чай. Еще пятеро спецназовцев были в охранении, но их не было не видно, не слышно.
Внезапно старший сержант снайпер Лисина насторожилась, подняла голову и прислушалась.
– Командир, – негромко позвала она. – Собаки.
Вастьянов одним движением вскочил на ноги.
– Снимаемся, уходим! Сто двадцать секунд – выход!

Подхалянские стрелки были, бесспорно, элитой польской пехоты. Они пробежали уже пять километров по заснеженному лесу, но усталости среди солдат не замечалось. С четверть часа тому назад они обнаружили место отдыха диверсантов – увы! – уже опустевшее. Но в заснеженном лесу нетрудно было увидеть «дорожку отхода – путь, по которому красные ушли со своего бивуака. И теперь поляки бодро преследовали «русских дьяволов», постепенно оттесняя их к позициям 13-й кавбригады. Стоит только большевикам выйти из леса – и тут же их в оборот возьмут уланы!
Впереди бодро гавкали служебные собаки пограничников, значит, со следа они не сбились. Вообще-то уже дважды русские пытались засыпать свои следы какой-то гадостью, которая начисто лишает собак обоняния, но большевики просчитались: недаром впереди вместе с пограничниками был карпатский браконьер Томаш Печка! Он и сам частенько засыпал свои следы табаком с перцем, спасаясь от лесников и жандармов, а потому внимательно всматривался в снег и в следы русских. Капрал успевал заметить темные крупинки, покрывавшие наст, и предупредить пограничников, чтобы те оттащили собак.
Гжибовский радовался своей удаче, что когда-то давно – целых пять лет тому назад, он – тогда еще подпоручик, принимая пополнение новобранцев, взял к себе этого хмурого карпатского парня. Не прогадал, хотя в первый год хуже солдата в его взводе не было. Вечно голодный, бормочущий что-то на непонятном языке, Печка был вечной головной болью вахмистров и капралов. И еду с кухни воровал, и дрался, и казенные башмаки из некрашеной кожи домой отправил. А вот теперь…
Размышления поручика были прерваны самым неожиданным образом. Громкий крик: «Ложись!», и тут же – грохот взрыва и дикий визг раненых собак. Гжибовский мгновенно рухнул наземь и перекатился в сторону – меткость большевиков и скорострельность их оружия были хорошо известны подхалянским стрелкам. Но лес молчал. Не было ни новых взрывов, ни выстрелов – ничего. Только какой-то негромкий голос что-то бубнил впереди. Поручик прислушался:
– Я ж тебе, дураку, сразу сказал – веревочка, – втолковывал кому-то Печка. – А ты что? Зачем собаку туда пустил?
«Какая веревочка? – подумал Гжибовский. – При чем тут веревочка?» Но тут же услышал продолжение:
– Это же как самострел: веревку потянул – обрез и выстрелил. Только тут вместо ружья – граната. Я ж тебе, дураку, говорил…
Анджей поднялся на ноги и прошел вперед. Обеих собак иссекло осколками так, что можно и не достреливать – сами сдохнут минут через пять. Вахмистру Корпуса охраны границ тоже досталось: ниже колен его брюки быстро намокали красным и красным был снег, на котором он лежал. Поручик со злостью сплюнул: с раненым им большевиков не догнать, можно и не надеяться…
Он не сразу понял, почему капрал Печка тянет его за рукав.
– Чего тебе?
– Вот, – Томаш показал ему на ветку дерева. – Вот…
Поручик пригляделся. На ветке бука виднелись странные отметины, словно бы кто-то осторожно поводил в нескольких местах острым ножом.
– Рация? – догадался Гжибовский. – Это следы от антенны, да?
– Проволоку бросали и натягивали, – ответил Печка уверенно. – И вон, смотри, пан…
На припорошенных мелким снегом опавших листьях можно было разглядеть место, где снежный покров восстанавливала явно человеческая рука. Почти идеальный квадрат полтора на полтора метра.
– Там радист сидел, – уверенно заявил Томаш. – Потом место прятали.
Анджей задумался. Если русские останавливались на радиопередачу, значит – ушли они недавно. И стало быть – недалеко. В таком случае шансы догнать чертовых диверсантов – вполне реальные.
– Вы двое, – поручик повернулся к пограничникам, – остаетесь с вахмистром. И пристрелите собак – зачем мучить животных?
Пограничники в своих странных круглых фуражках дружно ответили «Так есть!», а Гжибовский уже поднимал своих стрелков в погоню.

– Дальше не пойдем, – выдохнул Вастьянов. – Они нас, подхалюки, на улан гонят. – Он указал рукой на небольшой овражек, выходивший на болото. – Здесь их держать будем. Пока наши не подойдут. Разбежались!
Полтора десятка спецназовцев споро, но спокойно заняли облюбованные каждым позиции и приготовились. Не наблюдалось ни суеты, ни нервного ожидания последнего боя, ни даже сколько-нибудь заметной тревоги. Во время недавнего сеанса связи командир сообщил капитану Свирину, что его преследуют. Предположительно – рота. А значит, капитан Свирин уже гонит все отряды на помощь. С учетом того, что у других есть якутские лошадки – в отряде Вастьянова их, к сожалению, не было – не открылся у проклятой «конюшни» один из парашютов! – ребятам и девчатам не придется тащить все на себе. Значит, скорость движения может быть повыше. Как бы ни километра на три в час! А раз так, то продержаться надо часа три, ну в крайнем случае – четыре. Всего-то и делов.
Первой приближающихся поляков заметила Лиса. Ее винтовка издала слабый харкающий звук, и шедший впереди нескладный парень в гуцулке и войлочном плаще подхалянских стрелков захрипел, схватился за простреленное горло и осел на землю. Винтовка с глушителем харкнула второй раз, свалив крупного детину с пулеметом «Браунинг» наперевес. Дольше оставаться на позиции было опасно, и девушка бесшумно перекатилась за высокое дерево и поползла, извиваясь по-змеиному, прочь от тропы, с которой уже беспорядочно захлопали карабины поляков. А в игру вступили пулеметы спецназовцев, накрывая тропу перекрестным огнем.

Анджей Гжибовский, стиснув зубы, смотрел, как на окрасившемся красным снегу умирает капрал Печка. Его длинное нескладное тело билось в судорогах, скрюченные пальцы скребли мерзлую землю, а из пробитого горла толчками выплескивалась дымящая на морозе алая кровь. Рана была смертельной, но Томаш очень не хотел умирать и цеплялся за жизнь с тем же упорством, с каким браконьер Томаш вцеплялся в добычу в Карпатских лесах. Прошло уже не меньше двух минут с начала боя, а Печка все еще был жив, и даже пытался отползти в сторону, уйти с простреливаемой тропы.
Поручик Гжибовский мысленно поклялся, что снайпер, сотворивший такое с его лучшим следопытом, дорого заплатит за этот выстрел. Десять раз по десять раз проклянет подлый большевик свою меткость! «Матка бозка, – взмолился Анджей. – Сделай так, чтобы я нашел чертова стрелка живым!»
Томаш дернулся последний раз и затих. Гжибовский скрипнул зубами и скомандовал второму взводу обходить овражек, приютивший красных диверсантов, слева. Распластавшись по земле, подхалянцы поползли, аккуратно таща за собой карабины и пулеметы…

Светлана Лисина – «Лиса» уже в шестой раз меняла позицию. Как говорила им верная подруга Стального Кира – Железная Надежда: «С одного места – не больше двух выстрелов!» И вот она снова перекатилась под облюбованную заранее ель с опущенными до земли ветками. Бесшумно поерзала, устраиваясь поудобнее. Пока на ее счету были всего семеро, а у подружки-соперницы Светки Самохиной – целых девять. Лиса сама видела, чего уж тут. Правда, в ее активе – первая кровь. Шедший впереди нескладеха-капрал в своей дурацкой круглой шляпе так удачно подставлялся под выстрел, что удержаться не было никакой возможности! Вот только из-за него ушел явный офицер – сабля на боку была. А вообще эти подхалянские стрелки – те еще подхалюки! Носят свои плащи дурацкие, а под ними погон не разберешь. Вот и гадай, а в соревновании с Самохиной унтер – как два рядовых считается, а офицер – как два унтера! Можно, конечно, и не соревноваться, но Стальной Кир пообещал двадцатке лучших снайперов на выбор – флакон настоящих французских духов или бутылку настоящего грузинского коньяку. Каждый бери и выбирай, что тебе больше по душе. Ну и как же тут удержаться?
За этими мыслями Лиса не забывала внимательно оглядывать местность. О-па! А почему это кочка заснеженная двинулась? А потому, что никакая это не кочка, а самая настоящая голова в подхалянской шляпе. А ну-ка…
Светлана прильнула к окуляру прицела и удивленно хмыкнула. Ну, то есть не хмыкнула, а так – выдохнула чуть громче, чем бесшумно. И ведь было с чего: это не поляк, оказывается, а самый натуральный немецкий фашист! Вон и свастику на шляпе видать…
Фашист тащил пулемет. Лиса прицелилась. «Ну что, стрелки подхалянские, ловите пламенный коммунистический привет!»

Откуда прилетела пуля, никто так и не понял. Ослабленный глушителем звук выстрела еще и отразился несколько раз от деревьев, совершенно запутав поляков. Могло показаться, что выстрела и вовсе не было, вот только пулеметчик Януш лежит с простреленной головой.
Стрелки ответили залпом в сторону овражка. А оттуда – или не оттуда! – снова пуля. Хорунжий Вильмовский в землю лбом ткнулся. И снова непонятно – кто его достал? И где затаился?
Гжибовский быстро оценил ситуацию. Так дальше продолжать нельзя: по одному перещелкают.
– Залпами, повзводно! Цель – овражек! – сообразил Анджей отдать самый логичный в этой ситуации приказ. – С правого фланга – начинай!
Хоть и не видно, где большевики попрятались, зато залпами, по площади – глядишь, кого и зацепят.

Проклятые подхалюки принялись садить залпами. Сообразили, гады, что углядеть спецназовца в лесу – та еще задачка. Вот и решили, что залпом хоть кого-нибудь да зацепят. Правильно решили, между прочим. Вастьянов поморщился и саданул из своего пулемета очередью чуть не на весь магазин, точно из шланга водой полил.
– Остыньте, хлопчики, – прошептал он. – А то – ишь! – развоевались…
Длинная очередь действительно слегка поумерила пыл подхалянских стрелков. Но только слегка и только на пару минут. И снова загремели залпы. Максим увидел короткое движение слева и даже не услышал, а буквально почувствовал, как застонал смертельно раненный старший сержант Калюбакин, которому несколько пуль разворотили спину.
«Так, минус один пулемет», – подумал лейтенант. Поискал глазами, кого бы озадачить обязанностями пулеметчика? О, вот и кандидат – боец Андрианов. Максим невысоко поднял руку и слегка махнул вперед, в сторону осиротевшего пулемета. Илья Андрианов бестолковостью не отличался: понимающе кивнул и ужом пополз в указанном направлении. Через несколько минут второй пулемет ударил приободрившимся было полякам во фланг. Вастьянов облегченно вздохнул: теперь шансы дождаться помощи снова стали высокими.

– Давай, давай, муфлоны! – шипел на своих капитан Свирин. – Шевелись, гимназистки румяные!
В бригаде Михаил слыл эстетом, а потому лично изобретал новые названия и обозначения для нерадивых подчиненных.
– Чего ползете, как парнокопытные?! Там ребят Гарма кончают, а вы тут телепаетесь, как квагги африканские!
Кто такие «квагги», капитан точно не знал, но словечко было походящим. Впрочем, в их батальоне старшего лейтенанта Вастьянова, оперативный позывной «Гарм», любили, и потому бойцы спешили изо всех сил. Даже пять якутских лошадок, точно проникнувшись общим настроением, рвались вовсю, так и норовя перейти с экономной рыси на скоростной галоп.
Всего в отряде капитана Свирина было пятьдесят семь человек. Без группы Вастьянова, разумеется. По меркам бригады спецназа это примерно равнялось общевойсковому батальону, так что Михаил гнал своих вперед, ничуть не опасаясь грядущей встречи с элитой польской армии. Их всего-то – рота, а у него – почти целых шесть десятков спецназовцев. Значит, перевес в силах – на его стороне.

Фланкирующий пулеметный огонь снова заставил подхалянских стрелков вжаться в землю. Гжибовский, шипя и поминая «курву мать», терпел бинтующего его санитара – пуля чертового снайпера зацепила его чуть повыше левого локтя, – и решал задачу: как подавить проклятые кочующие пулеметы? Отдать команду минометчикам? А если русские отойдут от этого десять раз проклятого всеми святыми апостолами и отцами святой католической польской церкви овражка и закрепятся парой-тройкой километров дальше? Боекомплекта минометам хватит только на один полноценный обстрел, значит, если большевики отступят – повторить огневой налет будет попросту нечем. А до позиций 13-й бригады еще не меньше двадцати километров, так что рассчитывать на помощь кавалеристов не приходится…
И все же Анджей, на глазах которого были убиты еще двое стрелков, не выдержал и скомандовал вступать в дело минометчикам. Как ни странно, в этот раз фортуна ему улыбнулась: Вастьянов просто не мог отойти от овражка по вполне уважительной причине. На картах спецназа, отпечатанных на основе аэрофотосъемки с высотных дальних разведчиков АНТ-25 РД, точные координаты имел только этот овражек, и потому-то его и выбрали точкой рандеву группы с основными силами Свирина.
Первые мины ухнули в опасной близи от Андрианова. Он зло ощерился и быстро поменял позицию. Но, как оказалось, напрасно. Следующий залп получился у подхалянских минометчиков с явным перелетом и накрыл Илью. Скользящее осколочное ранение в бок не стало для спецназовца слишком большой бедой, но вот пулемет осколки искорежили безвозвратно. Шепотом пожелав полякам всего «самого наилучшего», Андрианов взялся за автомат.

Лиса аккуратно всадила пулю под обрез полей гуцулки и тут же сделала выстрел по второй цели. Досадный промах! Девушка обиженно наморщила носик, но исправлять свою ошибку с прежней позиции не рискнула. Слишком уж плотный огонь вели проклятые подхаляки! Дождавшись, когда очередной залп стрелков осыпал ее сбитыми с деревьев мелкими веточками и снегом, Светлана бесшумно поползла в переплетение веток. Ближе к противнику – метче выстрел. Именно так учит Железная Надежда. А ей стоит верить: все знают, что Железная самого Сталина спасла, да и Кира пару раз из передряг вытаскивала. Размышляя так, Лиса подняла винтовку, прильнула к окуляру и… и чуть не вскрикнула. Приближенный оптикой прямо на нее смотрел большой, налитый кровью глаз. Размышлять было некогда, и девушка нажала на спуск.

Санитар, бинтовавший руку поручика, вдруг отлетел на добрых полтора метра и рухнул наземь. Гжибовский вскинулся, схватился за пистолет, но тут же раздался тихий шепот:
– Rke do gry! Zamkniesz, kurwa, bo strzelam!
Анджей увидел широкий ствол, замотанный бинтами, и понял, что перед ним тот самый красный снайпер, о встрече с которым он мечтал буквально час тому назад. Скрипнув зубами, он начал поднимать руки и… кинулся вбок, надеясь увернуться от выстрела красного. В тот же момент раздался харкающий глухой звук выстрела, что-то невообразимо тяжелое и невообразимо горячее ткнуло его в грудь, и Гжибовский завалился назад с пробитой грудью. Он еще дышал, когда залп его стрелков отшвырнул советского снайпера в сторону. К ним бросились подхалянцы из первого взвода, но тут зарычал пулемет красных, стрелки попадали, и больше Анджей не видел ничего. Никогда.

Вастьянов, увидел, как Лиса упала на спину, безвольно раскинув руки, и не выдержал. Вскочив и выпрямившись во весь свой немалый рост, Максим щедро полил бросившихся вперед поляков длинной, на весь магазин, очередью. Те залегли, и старший лейтенант поспешил последовать их примеру. Он рыбкой нырнул в частый кустарник и, проломившись сквозь мешанину веток, замер, ожидая дальнейших действий противника. Томительно потянулись секунды, и тут…
Грохот автоматных и пулеметных очередей с разных сторон не просто ошеломил, а прямо-таки деморализовал поляков. Свирин успел. Через десять минут все было кончено. Нескольких подхалянских стрелков, взятых живыми, уже допрашивали, гоня допрос в бешеном темпе, двое санинструкторов бинтовали Лисиной грудь и бок, а Вастьянов стоял навытяжку перед капитаном и докладывал о проделанной работе. Вот он закончил отчет и замолчал, ожидая реакции командира. Михаил помолчал, пожевал веточку:
– Всё?
– Да.
– Совсем всё?
Максим задумался, замялся. Но ничего нового не вспомнил и молча кивнул. Свирин вздохнул:
– Ну и дурак. А то, что усиленную горнострелковую роту в засаду завел – не в счет? Ладно. Летунов вызвали, сейчас паковаться будем.

5

СССР большая страна. С кем хочет, с тем и граничит.
Командир погранотряда 
майор НКВД Виктор Лагутин 

…Внезапное и неспровоцированное нападение сил империализма с новой остротой ставит вопрос об обороноспособности Советской страны. Ученые и инженеры прилагают все силы для создания нового, еще более страшного для наших врагов оружия. Но рабочий класс всегда был важнейшей составной частью этой работы. Кто как не рабочий воплотит полет мысли ученых, и не даст жизнь бездушному куску металла? И кто как не рабочий должен сделать так, чтобы каждая копейка народных денег, потраченная на оружие, не была израсходована зря. Качество, народный контроль и производственная дисциплина – вот наши подвиги, и вот наша слава. Каждый бракодел – предатель и саботажник! Каждый не работающий над повышением своего профессионально мастерства – уклонист, а не соблюдающий трудовую дисциплину и нормы безопасности – преступник!
Рабочий класс, как передовой во всех отношениях, должен стать опорой всеобщей борьбы за качество и технологическую дисциплину, проводником и инициатором новых приемов труда и рационализаторских предложений…
Из статьи в газете «Знамя Труда» 
от 25 ноября 1938 года 

Полномочный представитель СССР в Италии Борис Ефимович Штейн был несколько удивлен приглашением американского посла Уильяма Филлипса, но принял его с невозмутимым видом. Собственно говоря, Борис Ефимович был готов услышать стандартный набор обвинений в адрес Союза ССР: развязывание войны, использование негуманных средств ведения боевых действий, et cetera, et cetera. Эти стенания он уже неоднократно слышал на приемах в королевском дворце, на вилле Торлония – резиденции Муссолини, в Ватикане… Слышал, но не слушал. Во всяком случае, не принимал близко к сердцу. Так уж заведено от сотворения мира: тот, кого лупят, тот и воет, тот и плачется. Финны, прибалты, поляки – все они рассчитывали на легкую прогулку, а получили войну на уничтожение. Причем собственное уничтожение.
Штейн поерзал, устраиваясь в автомобиле поудобнее, удовлетворенно вздохнул. Сегодня утром пришло радостное известие о захвате Таллина. «Малой кровью, могучим ударом!» – промурлыкал он про себя. Вдруг он представил себе лица депутатов Рахвускогу и Рийгиноукогу, когда их, сонных и ничего непонимающих вытряхивали из постелей советские десантники и пинками и прикладами гнали по улицам, полуголых, ревущих от страха в здание парламента, где заставили проголосовать за немедленное свержение президента Пятса и вступление в состав СССР. Видение чухонцев в ночных рубашках и колпаках, единогласно принимающих исторические решения, было столь реальным, что Борис Ефимович невольно фыркнул. Настроение резко улучшилось, и весь оставшийся путь до резиденции американского посла советский полпред проехал весело.
Уильям Филлипс принял своего советского коллегу радушно. Лично встретил у подножия лестницы, рассыпаясь в комплиментах, проводил на второй этаж. Где лично предложил выпить шампанского. Штейн не любил шипучих вин: в царской ссылке он изрядно испортил себе желудок, и теперь даже простая газировка вызывала резь в животе. Но отказываться он не стал и, слегка пригубив свой бокал, вопросительно посмотрел на гостеприимного хозяина. В миндалевидных еврейских глазах читался вопрос: «И что дальше?» Филлипс сделал чуть заметный жест ладонью: «Имейте терпение, коллега…»
– Господа! – провозгласил один из секретарей посольства, сегодня исполнявший обязанности личного секретаря посла. – Посол Республики Литва, его превосходительство господин Ренатас Норкус!
«Интересно, – подумал вдруг Штейн. – А если в Литве надумают переводить сказку Джеймса Барри “Питер Пен”, то как будут звать главного героя? Питерас Пенис?» От этих мыслей он снова, не удержавшись, фыркнул. Филлипс удивленно взглянул на советского полпреда, но тут открылись двери и в кабинет быстрыми шагами вбежал невысокий, чем-то похожий на крысу человечек. Он поздоровался с хозяином, а затем поклонился Штейну:
– Добрый день, господин полномочный представитель, – произнес он с легким акцентом. – Простите мое отклонение от церемоний и международных протоколов, но я вынужден сразу перейти к серьезному вопросу.
– Надеюсь, вы не ожидаете нашей капитуляции? – холодно усмехнулся полпред.
– О, нет, что вы? Разумеется, нет! – Норкус нервно потер руки, отчего сходство с крысой усилилось. – Мы получили известия о событиях в Таллине. И прекрасно понимаем, что боевые действия идут с вашим значительным перевесом.
– В таком случае?.. – Штейн вопросительно изогнул бровь.
– Одну минуту, господин полпред, одну минуту…
Норкус вытащил оттуда-то кожаную папку для бумаг. «Словно из норки достал», – подумал Штейн, но фыркнуть в третий раз не успел: Норкус раскрыл папку и принялся читать:
– Правительство Литовской Республики обращается к правительству Союза Советских Социалистических Республик и заявляет следующее:
Несмотря на объявление безответственными лидерами войны, войска Литовской Республики до сих пор не принимали участия в боевых действиях против частей и соединений Красной Армии.
«Ах, вон что, – Штейн внутренне улыбнулся. – Мира пришли просить. Ну что ж…»
– Правительство Литовской Республики не желает участвовать в авантюрах, на которые часть безответственных и недальновидных руководителей была спровоцирована извне, а потому просит правительство Советского Союза рассмотреть вопрос о заключении мира на условиях, существующих до войны границ и межгосударственных соглашений.
Также правительство Литовской Республики готово рассмотреть вопрос о совместном суде над инициаторами данной войны, а буде таковые являются гражданами Литовской Республики, рассмотреть возможность и условия их выдачи правительству Союза ССР.
«Даже так?» Теперь Штейн улыбнулся уже в открытую. Поощрительно.
– Учитывая тот факт, что Союз ССР находится в состоянии войны с Республикой Польшей, правительство Литовской Республики напоминает о существующих в настоящий момент территориальных спорах между республиками Литва и Польша, а также выражает надежду на благородство правительства Союза ССР при утверждении послевоенного устройства государственных границ…
«А-а-а… Виленская область? Ну, разумеется…»
– Со своей стороны правительство Литовской Республики готово выступить против польской военщины совместно с частями Красной Армии, оказав тем самым максимально возможную помощь и поддержку Советскому Союзу в войне против общего врага.
Норкус закончил читать, поклонился и протянул папку Штейну:
– Ваше превосходительство. Я надеюсь, что текст данного секретного меморандума будет доставлен вашему правительству в самое кратчайшее время.
Штейн коротко кивнул и повернулся к Филлипсу:
– Ваше превосходительство, я вынужден откланяться. Меня вынуждают к этому дела чрезвычайной важности.
Тем же вечером трое дипкурьеров выехали в Москву. Всю дорогу они не спали, опасаясь за важнейший документ, доверенный им Штейном. Но содержание его уже было отправлено в Москву шифром. Вражеская коалиция затрещала по швам.

Совершенно неожиданно для союзников Литва, которая очень хотела посчитаться с Польшей за аннексию Виленского края, развернула штыки и ударила по полякам. Никакого влияния на ход боевых действий эта выходка не имела, но во внешнеполитических баталиях свою роль сыграла. Таким образом, война между Россией и Польшей окончательно приобретала черты обычного европейского передела земель, к которым во всем мире привыкли относиться довольно спокойно.
Двадцатого ноября войска Украинского и Белорусского фронтов подошли к Варшаве на расстояние выстрела полевой артиллерии и Фелициан Славой-Складковский, подписал наконец полную капитуляцию Польши.
– Мой фюрер! – главный адъютант Гитлера майор Шмундт вытянулся и щелкнул каблуками. – К вам прибыл народный комиссар иностранных дел Советского Союза. Он ожидает вашей аудиенции, мой фюрер!
Адольф Гитлер слегка поморщился. Этот еврей Литвинов… Хотя он никогда не видел его лично, но еврейство и англомания так и перли со страшной силой из всех поступков и решений этого так называемого «большевика». Впрочем, Сталин вообще очень небрежен со своим окружением…
Гитлер сделал вялое движение рукой:
– Пригласите его, Руди.
Почти тут же распахнулись двери, и в кабинет, в сопровождении недавно назначенного советского посла Деканозова и двух переводчиков, вошел высокий человек с каменным лицом. На еврея Литвинова он походил ровно столько же, сколько подтянутый истинный ариец Шмундт – на императора Маньчжоу-Го!
Стоявший рядом с фюрером Иоахим Риббентроп шепотом объяснил, что Литвинова сняли со всех должностей. Правда, пока он еще на свободе, но вот его супруга-англичанка и сынок уже объясняются в соответствующем учреждении с соответствующими товарищами.
Адъютант снова щелкнул каблуками:
– Его превосходительство народный комиссар иностранных дел Союза Советских Социалистических Республик, господин Молотов!
Вячеслав Михайлович сделал шаг вперед, слегка наклонил голову, обозначая приветствие. Затем раскрыл кожаную папку, поданную ему Деканозовым:
– Господин рейхсканцлер, – произнес он сильным, звучным голосом. – Советское правительство поручило мне передать вам лично и всему германскому народу в вашем лице свою глубокую благодарность за предложенную помощь в борьбе с агрессорами, вероломно напавшими на нашу родину.
Гитлер стиснул правую руку в кулак. «Вот и всё. Немногие польские части, которые еще продолжают сопротивляться, русские добьют и без нас, – подумал он с яростью. – И зачем им наша помощь? И что теперь? Воевать с Россией? Поляки продержались месяц: ну, значит, у нас есть шанс продержаться год…»
А тем временем новый советский нарком индел продолжал все тем же ровным, звучным голосом:
– Мы также выражаем вам, господин рейхсканцлер, нашу глубокую признательность за освобождение из заключения членов немецкой коммунистической партии, и искренне надеемся, что в дальнейшем наши политические разногласия сгладятся и примут менее острую форму. Советским правительством мне поручено провести переговоры о заключении Пакта о ненападении между нашими державами.
После этих слов Адольф Гитлер побледнел от злости. Он сам – сам, своими руками! – подписал указ об освобождении из концентрационных лагерей этой коммунистической сволочи, этих красных засранцев, и даже приказал не препятствовать им, если они пожелают выехать в СССР. Он лично отправил Тельмана к Сталину, и что? Что?!! Теперь у него на востоке – Советская Польша, или даже просто – Советский Союз. А немцы – те немцы, что проживают на территории Польши? Что с ними? Сибирь? Или поголовная советизация? И ведь ничего уже не изменить!..
Тем временем Молотов протянул руку назад, и Деканозов подал ему какую-то карту. Нарком индел сделал небольшой шаг вперед и протянул свернутую карту и пачку документов Риббентропу:
– Господин рейхсканцлер, Правительство Союза ССР поручило мне сделать следующее заявление. – Молотов приосанился и словно стал выше ростом. – Невзирая на значительные идеологические разногласия, существующие между нашими странами, мы уважаем Третий рейх как доброго соседа и как государство, значительно пострадавшее от мирового империализма. Нам ведь тоже от него доставалось, – Вячеслав Михайлович позволил себе скупую, точно до миллиметра выверенную улыбку, дозволенную международным протоколом, – и кому как не нам знать, сколь тяжка участь граждан, оторванных от своей Родины, отданных плутократами под иго чуждой идеологии чуждой державы.
Тут Деканозов вышел вперед и положил на стол раскрытую кожаную папку, а Молотов попросил Шмундта:
– Господин майор, пожалуйста, разверните карту так, чтобы господин рейхсканцлер и господин министр иностранных дел могли ее видеть.
Озадаченный адъютант поискал глазами, где бы можно было выполнить пожелание высокого во всех смыслах гостя, пока наконец не нашел стоящий в углу мольберт. Взглядом спросил разрешения у фюрера. Гитлер чуть прикрыл веки: можно. Карта была быстро закреплена на подрамнике, мольберт с подрамником выставлен на середину кабинета.
– В случае благоприятного разрешения переговоров и подписания Пакта о ненападении между СССР и Германией, для чего мне даны соответственные полномочия, правительство Союза ССР сообщает, что, считая Версальский договор позорным и отвечающим интересам только мирового империализма, – отчетливо проговорил Молотов, – и не признавая его результаты законными, а также выражая свое благорасположение к Германскому Рейху, Советский Союз, разгромив агрессивную панскую Польшу, доводит до сведения господина рейхсканцлера Германии, господина министра иностранных дел Германии и всего германского народа следующее:
Первое. Советское правительство полагает, что справедливая граница между Германией и территориями бывшей Польской Республики, судьба которых будет определена в дальнейшем, должна проходить по границам, существовавшим на момент первого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года между Германской и Российской империями.
Второе. Признавая акт объединения Германского Рейха и Республики Австрия и считая, таким образом, Германский Рейх правопреемником территорий, находившихся под юрисдикцией Австро-Венгерской монархии, Советский Союз полагает законным и справедливым передачу Краковского воеводства и примыкающих к ней земель под юрисдикцию Германского Рейха.
Третье. В связи с тем, что Галиция и Карпатская Русь населены в основном народностями, близкими к братским советскому русскому и украинскому народам, то, хотя они и находились до первого августа четырнадцатого года под юрисдикцией Австро-Венгрии, их дальнейшая судьба будет определена путем плебисцита.
Гитлер стоял покачиваясь. Казалось, что он вот-вот рухнет в обморок от переполняющих его эмоций. Риббентроп, наоборот, словно был готов пуститься в пляс от таких новостей. На лице Шмундта, смотревшего на Гитлера восхищенными глазами, было написано божественное обожание.
Молотов кашлянул и продолжил:
– В связи со всем вышеизложенным, Советское правительство поручило мне провести переговоры о подписании Пакта о ненападении между нашими странами, оговорить сроки плебисцита и состав наблюдательных комиссий со стороны Германского Рейха, а также получить от правительства Германского Рейха информацию о составе демаркационной комиссии и сроках прибытия ее представителей для демаркации новых, – тут оно опять позволил себе легкую улыбку, – границ между нашими державами.
Закончив свою речь, Вячеслав Михайлович снова слегка поклонился и сделал шаг назад. Теперь все присутствующие смотрели на Гитлера, ожидая его решения. Но Гитлер упорно молчал, словно бы пребывая в забытьи.
Молчание осмелился нарушить Риббентроп. Он негромко кашлянул, и этот звук пронесся громом по кабинету. Гитлер очнулся, мгновенно окинул всех быстрым колючим взглядом и вдруг бросился к Молотову. Решительно обнял наркома:
– Дорогой господин Молотов! Никто еще никогда никому не делал такого подарка! Передайте господину Сталину самую глубокую, самую искреннюю благодарность как лично мою, так и всей германской нации! Мы никогда не забудем, что на востоке у нас есть великий друг – нет! – брат, который единственный понимает наши чаяния и разделяет наши надежды!
Он увлек Молотова к столу и усадил в кресло:
– Скажите мне, господин Молотов, скажите, мой дорогой друг: чем мы можем отплатить за столь щедрый и столь искренний подарок? Что Германия может дать России и лично вам, лично господину Сталину, чтобы хоть в малой степени погасить долг перед вами, легший сегодня на наши плечи?!
– Нам будет достаточно, если переговоры закончатся подписанием Пакта о ненападении, – без всякой интонации проговорил Молотов. – И поверьте, господин рейхсканцлер: мы делаем все, чтобы мир на наших границах был прочным и нерушимым. Это будет самым лучшим подарком для всех нас.
Он так же без всякого видимого энтузиазма принял приглашение Гитлера на обед, согласился дать интервью журналистам «Фелькишер беобахтер» и «Дас шварце кор», пообещал прибыть на торжественный прием в его честь и пригласил всех присутствующих на ответный прием в Советском полпредстве. Гитлер говорил и говорил без умолку, Молотов отвечал коротко, почти односложно, а все окружающие все еще не могли прийти в себя от происшедшего.
И лишь когда Молотов с сопровождающими откланялся, предварительно выяснив, что переговоры по Пакту о ненападении начнутся завтра в десять, а следом за ним откланялись и все остальные, Гитлер дал волю своим истинным чувствам.
Он смотрел на карту с новыми границами и тихо цедил сквозь зубы:
– Сраная скотина! Обезьяна с гор Кавказа! Думаешь, ты – самый умный?! А вот тебе! – Адольф Гитлер сделал неприличный жест. – Дерьмо! Коровья задница! Ты думаешь, что теперь Германия станет лизать тебе руки?! Ты так думаешь, кремлевская сволочь?! Не дождешься! – Тут он внезапно сбавил тон и задумчиво произнес: – Однако Зеппу придется потрудиться. Очень сильно потрудиться. Тут ты прав, мерзкое порождение мерзких гор…
Все его планы летели к чертям. Война, в которой можно рассчитывать на помощь цивилизованного мира – ведь война будет идти против большевистской чумы! – теперь становится совершенно нереальной. Не принять такой дар невозможно: Германия не поймет. Но и принять нельзя: не поймут Англия, Франция, Италия, Япония, Америка. И если на первых еще можно плюнуть, со вторыми – договориться, то вот с Америкой…
– Зеппу придется чертовски много потрудиться, – снова повторил Гитлер. – Чертовски много. Сталин запряг-таки нашего «бабельсбергского козла» в свою тележку…

После нового раздела Польша перестала существовать навсегда. Этнических поляков переселили, и теперь они в массе своей осваивали оренбургские и казахские степи, Северный Урал и Алтай. Впрочем, на Алтае оказались в основном шахтеры: уголь Кузбасса, железо и никель Алтая – все это требовалось Союзу ССР во все возрастающих количествах. Отправившиеся в Казахстан и Оренбургские степи занялись распахиванием целинных земель в составе совхозов и госхозов. Попавшие же на Северный и Полярный Урал… Впрочем, таких было немного. В основном этот контингент составляли польские офицеры и чиновники, непримиримое духовенство и особо рьяные националисты. Но как правильно заметил Лаврентий Павлович, ГУЛаг и не таких перевоспитывал.
На освободившиеся территории селили белорусов, украинцев и евреев. Сталин, усмехнувшись в усы, подписал указ о создании Еврейской автономной области на территориях бывшего Лодзинского, Радомского и Великопольского воеводств. Разумеется, в состав Еврейской области не вошла Познань, переданная Германии.
Появление Еврейской автономии на границах Третьего рейха было удачной находкой. Из Германии потянулись ручейки переселенцев, стремившихся получить вместо концлагеря и желтой нашивки гарантированные права, свободы да и просто человеческие условия жизни. Богатые евреи могли купить себе «арийское происхождение», так что в Еврейскую АССР рвались в основном те, кто по определению советской идеологии был «социально близким».
Еврейская автономия на границе нацистской Германии сильно усложнила жизнь Абверу и РСХА. Теперь засылка разведчиков на советскую территорию была сопряжена с огромными трудностями: евреи, не желая вновь оказаться под властью нацистов, проверяли всех новоприбывших настолько тщательно, что сотрудникам НКВД оставалось только разводить руками да похваливать новых граждан СССР.
Плебисцит в Галиции привел к присоединению этой области к Рейху. Трудно сказать, долго ли смеялся Сталин над этой ситуацией, но известно, что Гитлер рвал и метал, узнав о появлении в Рейхе таких подданных. Западноукраинский сепаратизм расцвел на немецкой земле с новой силой, и очень скоро в концлагеря хлынул поток заключенных с «жовто-блакитным» треугольником на груди, а в районе Лемберга не проходило и дня без теракта, нападения на полицейского или чиновника, поджога школы или комиссариата.
Границы Советской Белоруссии расширились аж до Вислы. Теперь Белоруссия стала второй и по размерам и по экономической мощи союзной республикой, превратившись из младшего брата в почти равноправного партнера РСФСР.

6

Дорога к войне вымощена хорошими изобретениями.
Ведущий инженер НИИ-3 
старший лейтенант НКВД Сергей Королев 

…На Красную площадь, чеканя шаг, выходит сводный батальон орденоносцев подразделений Сил специального назначения. Этот новый род войск уже успел покрыть себя неувядаемой славой в сражениях на всех фронтах. Воины спецназа били врагов на озере Хасан, Прибалтийском, Западном и Финском фронтах. Десантные операции в Хельсинки, Турку и Таллин, показали всему миру, что для армии государства свободных людей нет и не может быть невыполнимых задач. Постановлением Верховного Совета СССР первой отдельной бригаде Специального назначения присвоены почетные звания Краснознаменной и Гвардейской.
Из радиотрансляции, 
посвященной параду на Красной площади 

После парада, посвященного победе в польско-финской войне, более полусотни знамен и штандартов вражеских соединений украсили Зал Славы нового музея Красной Армии, а принимал парад победителей лично товарищ Ворошилов.
Когда отгремела поступь полков и техники по брусчатке Красной площади, отличившихся офицеров и сержантов приняли в Георгиевском зале, где состоялось вручение наград. Из-за большого количества награжденных медали вручались поротно, и лишь высшие ордена, которыми было награждено более тысячи человек, вручались в Кремле, правда аж в три захода.
Новикову на этот раз отвалился еще один орден Красного Знамени и только что введенный орден Суворова, который получали за полководческие успехи. Так был оценен его вклад в Хельсинкскую и Таллинскую десантные операции, а также в организацию диверсионной войны на польском и финском фронтах.
По уже сложившейся традиции Сталин принимал ближайших соратников на своей Ближней даче. Отчеты по итогам войны были уже написаны и сданы в секретариат, но Сталина всегда интересовало живое общение и мнение людей, для того, чтобы понять, что важно, а чем можно пренебречь.
Сначала, по сути, доложился Ворошилов. Отметив насколько легко было управлять армией, оснащенной системами радиосвязи, и с подавленной связью у противника, он вновь посетовал, что слишком мало грамотных инструкторов, не хватает новой техники и строительных материалов для возведения долговременных оборонительных сооружений. Потом похвалился успехами артиллеристов, летчиков и танкистов.
– Мы ведь еще не использовали новые истребители?
– Ограниченно, товарищ Сталин. Основную массу бережем для большой войны. Но летчики уже летают и осваивают новую технику. Три училища и пять учебных центров уже получили «И-180» и учатся воевать. А сейчас в воздухе в основном «И-шестнадцатые» и И-сто пятьдесят третьи с новым мотором и усиленным вооружением. Сто восьмидесятые применяли несколько раз в составе инструкторских эскадрилий, для наработки боевого опыта и тактики. Также начали набор пилотов для экспериментальной реактивной эскадрильи.
– А как показали себя переделанные танки?
– Тоже отлично. – Ворошилов уверенно кивнул. – За все время боев было потеряно лишь пятьдесят машин, и в основном по причине поломок. Все танки своевременно выведены в тыл и отремонтированы силами полевых мастерских. Как мы и полагали, тридцатисемимиллиметровые пушки «Бофорс» не могли пробить ни лоб, ни борт, и в основном все повреждения сводились к поражению внешней ходовой части, если артиллеристам каким-то образом удавалось попасть в нее. Зато танкисты пристрастились выбивать легкую бронетехнику из крупнокалиберного пулемета. Боезапас у него большой – полторы тысячи патронов, а снарядов к пушке всего два десятка. Кроме того, очень сильно сказалось насыщение передовых частей автомобильным транспортом. Грузовики ЗИС-пять, и ЗИС-шесть позволяют быстро перебрасывать пехоту, а зенитные установки на базе БА-три, БА-шесть и легких танков позволяли осуществлять воздушное прикрытие в движении и несколько раз даже расчистить наступающим дорогу. Спаренный пулемет ДШК в некоторых ситуациях эффективнее, чем артбатарея. Кстати, также отличились оружейники. Новые роторные станки позволяют увеличить производство патронов в десять раз и при этом почти отказаться от дефицитной латуни. Гильзы прессуются из стали и покрываются тонким слоем цветного металла.
– Нужно обязательно поощрить наших конструкторов, – вынес вердикт Сталин и перевел взгляд на Чкалова, который все боевые действия провел на земле, лишь перелетая от одного аэродрома на другой, причем под охраной двух истребительных звеньев. – А вы что скажете, товарищ Чкалов? Насколько правильными оказались наши решения?
– Абсолютно. – Чкалов кивнул лобастой головой. – Штурмовики вообще вышли без потерь, отчего у некоторых летчиков немного… закружилась голова. Пришлось слегка прояснить. А так… Пушечные истребители, конечно, были несколько избыточны для этой войны, но опыт нужно было нарабатывать. Кроме того, они хорошо показали себя в уничтожении наземных сил, хотя это и не их профиль. Очень правильной оказалась тактика двух самолетных звеньев и эшелонированного построения. Вообще эта война позволила выявить массу ошибок в планировании и обучении войск, так что будем вносить изменения в учебные программы частей и соединений всех вооруженных сил. Сейчас мы вместе с наркоматом обороны и внутренних дел создали специальную комиссию, куда вошли офицеры всех родов войск по подведению итогов боев на озере Хасан и польско-финской кампании. Кроме того, сделаны определенные выводы относительно зенитной артиллерии и мобильных средств ПВО. Нормы расхода снарядов и патронов нужно увеличить как минимум втрое. Кроме того, пулеметные ПВО вообще малоэффективны по сравнению с автоматическими пушками, так что все пулеметы можно списывать из ПВО и передавать пехоте, по мере замещения артустановками.
– А как реагировали на войну лидеры иностранных государств и военные наблюдатели?
Вопрос был адресован и Берия и Молотову, но первым начал Молотов, описывая внешнюю, так сказать, официальную реакцию политической элиты. Сталин, естественно, уже знал всю подноготную реакции иностранных государств, но, во-первых, он хотел, чтобы это узнали его ближайшие соратники, а во-вторых, ему было интересно увидеть их отношение.
– Германия практически предложила нам раздел Польши, Франция и Великобритания заявили в Лиге Наций о чрезмерном применении силы в отношении стран Балтии и других агрессоров, а Соединенные Штаты пока молчат. Но вот в газетах и в выступлениях политиков рангом пониже явный переполох, так как мы фактически разгромили третью в Европе армию. А вообще, хочу сказать, что я, конечно, был против этой войны, но тут нужно признать, что опасный нарыв был вскрыт исключительно своевременно и с достижением всех мыслимых позитивных результатов.
– А у вас, товарищ Берия, какая информация?
– Активизировались разработки новой брони у немцев и англичан, а также новых противотанковых средств. По полученной информации, немцы уже отказались от производства тридцатисемимиллиметровой противотанковой пушки и спешно доводят пятидесятимиллиметровую, а также приступили к разработке пушки в семьдесят пять миллиметров. Но пушка такого размера и веса уже не сможет быстро изменить позицию, так что она будет мишенью на поле боя. Мы же в свою очередь делаем упор на подвижные противотанковые средства, что в условиях современного боя крайне важно.
Истребительная программа Германии осталась без изменений. Это в основном сто девятые «Мессершмитты» новейшей серии «Эмиль» с двумя пулеметами винтовочного калибра и двумя пушками. Именно они и машины следующей серии будут нашими противниками в небе.
– Не поторопились мы с новыми машинами? – Сталин слегка прищурился.
– Мы на шаг впереди, так что будем контролировать ситуацию. – Берия пожал плечами. – Надеюсь, «А-тридцатый» все же выйдет на испытания, а там и новые снаряды подоспеют. Не поможет немцам ни новая броня, ни новые истребители. Но самые интересные подвижки начались по ведомству товарища Новикова. – Берия улыбнулся Кириллу. – Все ведущие страны стали создавать свои спецподразделения и собирать туда лучших солдат. А Япония так и вовсе собрала мастеров рукопашного боя и организовала «Спецотряд-70» с целью ликвидации наших диверсантов и организации диверсионной работы в ближних тылах.
– Ну, пусть попробуют. – Новиков широко улыбнулся. – Ни методик, ни опыта у них нет, так что в данном случае это просто перевод человеческих ресурсов на удобрения.
– Кстати. – Чубук сталинской трубки развернулся в сторону Кирилла. – На вас, товарищ Новиков, жалуются. Говорят, что вы собрали к себе самых лучших солдат и экипировали их за счет ухудшения снабжения других подразделений.
– Ну, до некоторой степени это правда, но ведь и задачи, которые мы решаем, другим подразделениям Красной Армии пока не под силу. – Кирилл пожал плечами. – В любой военной работе есть своя специфика.
– Это понятно, – кивнул Сталин. – Но ваша бригада, конечно, будет не в состоянии показывать столь же высокие результаты в войне с гитлеровской Германией. Там, насколько я помню цифры, сто пятьдесят две дивизии общей численностью три миллиона триста тысяч бойцов. А если подтянут французов и прочие европейские страны, это количество можно смело увеличивать на полтора миллиона.
– Раскидаю по полкам, на самых опасных направлениях, будем теснее работать с армейской разведкой и частями тылового обеспечения… Спокойной жизни гитлеровцам все равно не будет, товарищ Сталин. За каждый метр нашей земли кровью харкать будут.
– Это хорошо, что у вас такое боевое настроение. – Сталин улыбнулся. – Есть мнение, что всех десантников нужно передать вам и начинать формирование полноценного рода войск на основе бригады и приданных подразделений. Численность пока будет установлена в размере шестидесяти тысяч, с соответствующими службами тылового обеспечения и прочим.
– Товарищ Сталин, да где же я столько народу возьму? – опешил Новиков. – Этих-то собирали с бору по сосенке.
– Надо, товарищ Новиков. Надо. – Сталин кивнул. – Мы для того, чтобы ускорить работы на линии дотов, даже строительство Дворца Советов заморозили. Большие корабли вот товарищу Кузнецову строить не даем, весь металл на танки и самолеты идет. По всей стране строим животноводческие комплексы и МТС, чтобы только людей освободить от непроизводительного труда, отдали больше тысячи бронеавтомобилей для переделки в сельхозтехнику. Комсомольцы и сознательная молодежь ночами учатся летать и водить боевые машины. У вас, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга, максимум два года на выполнение данной задачи, и есть мнение, что вы справитесь.

Разговор продолжался еще минут сорок, а потом по приглашению Сталина перешли к уже накрытому столу, где выпили за победу, и разговор распался на несколько групп. Сталин много шутил, переходил от одной группы к другой, частенько ставя людей в тупик неожиданными и острыми вопросами. Досталось и Чкалову, и Ворошилову, и даже Молотову за его желание быть везде и поспевать всюду.

Уже на следующий день начал разгоняться огромный маховик государственного аппарата, претворяя в жизнь принятые решения. К территории военного городка, где располагалась бригада, прирезали земли, и вновь застучали молотки и заработала строительная техника.
По личной просьбе Сталина, Ворошилов прислал два десятка грамотных штабных офицеров во главе с комбригом Готовцевым Алексеем Ивановичем, как имеющим опыт организации партизанских и диверсионных действий.
Алексей Иванович, долгое время проработавший в Разведупре РККА, в свое время чуть не попал под маховик репрессий из-за провала агентурной работы в Константинополе и Тифлисе, но был полностью оправдан и какое-то время провел на преподавательской работе в Академии Генштаба. Теперь же ему предстояло сформировать шестидесятитысячный корпус, включающий, кроме войсковых соединений, учебные подразделения, три научных центра и Осинфбюро.
Как раз в Осинфбюро и направлялся Новиков после инспекции дел на стройплощадке в Монино. Шесть молодых ученых – два математика, три инженера-электронщика и физик, после всесторонней проверки получили возможность ознакомиться с материалами из будущего, посвященных начальному этапу развития вычислительной техники.
В объемистой папке Кирилл собрал все, что помнил и смог вытащить из планшета о языках программирования, архитектуре вычислительных машин, и отчасти схемотехники. Молодые ребята, чьи мозги еще не были засалены инструкциями и авторитетами, бодро взялись за дело, и ламповый калькулятор с выводом данных на газоразрядные индикаторы появился буквально за год. С учетом того, что работал он совершенно бесшумно и довольно быстро, даже опытный образец мгновенно увез Берия в криптографический центр и самым благожелательным тоном посоветовал сделать еще как минимум десяток таких устройств.
Но этим занялись на опытно-производственном участке, а исследовательская группа приступила к новому проекту – двадцатиразрядному калькулятору, который позволил бы обрабатывать крупные численные массивы.
К концу ноября тридцать восьмого года уже на производство были переданы и шестиразрядный, двадцатиразрядный калькуляторы и даже модель, позволявшая вычислять простые функции, вроде корня и степени числа.
Сейчас полным ходом завершалась работа над действительно серьезной моделью, которая могла управляться программно, вычисляла расширенный объем функций и работала на алгоритмическом языке высокого уровня. Таким образом, машина Конрада фон Цузе Z-3 1941 года уже не будет самой продвинутой вычислительной машиной, а на чертежах уже вырисовывались контуры вполне полноценной электронно-вычислительной машины для проекта «Анадырь». Так назывался первый в СССР, да и в мире, ядерный реактор мощностью в десять мегаватт.
Волевым решением название всей серии машин дал Новиков, и теперь во многих учреждениях Союза трудились вычислители «Алдан».
Берия, уже прочитавший «Понедельник начинается в субботу», лишь посмеялся, но с тех пор иначе чем НИИЧаВо Осинфбюро не называл.
Танковые инженеры, работавшие на том же этаже, мгновенно оценили преимущества новых вычислителей и сначала бегали считать в лабораторию, а затем, получив в полное владение «Алдан-2», чуть не передрались за машинное время.
Потом с больными глазами приехал Чкалов и долго рассказывал о своих трудностях с авиационной турбиной вообще и с расчетами турбинных лопаток в частности, а получив новенький, еще пахнущий канифолью и краской «Алдан», чуть не пустился в пляс.
Перед входом на этаж, где гнездились конструктора и ученые, стоял еще один пост охраны. Сержант, сидевший на посту, узнал Новикова, но порядок был один для всех. Поэтому предъявив пропуск и удостоверение, Кирилл дождался звонка охраны дежурному по режиму и, кивнув в ответ на: «Здравия желаю, товарищ комиссар госбезопасности», – прошел через проходную.
Здесь уже не было той чинной тишины, как два года назад, когда единственным жителем этажа являлся мастер-оптик Наум Соломонович Гершевич. Химики, физики, материаловеды, оружейники и электронщики, заселившие весь третий и часть второго этажа, со свойственной молодости шумностью и непоседливостью занимались наукой, а попутно заводили знакомства и даже женились, благо что этот вопрос был продуман заранее, и хорошеньких лаборанток было даже с излишком.
Вот и сейчас парочка в белых халатах – молодой человек и стройная девушка с пышными светлыми волосами, спадавшими до пояса, – тащили куда-то инструментальный микроскоп, воркуя по дороге и совершенно не замечая ничего вокруг.
Несмотря на то что все работавшие в лабораториях имели звания и даже форму, здесь царил дух анархии и свободы и, как надеялся Новиков, ковались новые научные кадры для всей страны. Восприимчивые ко всему новому и необычному молодые ученые с удовольствием играли в «Что? Где? Когда?», а задачники ТРИЗ, выпущенные серией в пятьсот экземпляров, уже успели захватать до едва читаемого состояния.
Зайдя к Науму Соломоновичу, щеголявшему орденом «Знак Почета», Кирилл порадовался прогрессу, достигнутому в деле подготовки к производству коллиматорного прицела для автоматов, и полюбовался на опытный образец компактного монокуляра, который в перспективе должен стать частью снаряжения каждого бойца спецназа.
Его не вполне обычный заказ был уже готов, и Наум Соломонович с нескрываемой гордостью передал ему изящную коробочку из резной кости.
– Вот, то, за что вам не будет стыдно.
Посмотрев на изделие главы московского цеха ювелиров, Новиков выложил на стол конверт с заранее оговоренной суммой и, присовокупив две бутылки отличного коньяка, тепло распрощался с мастером.
Потом он традиционно зашел к химикам, проверить, как продвигается дело получения силиконов и материалов на их основе и синтеза нитрида бора, потом к оружейникам, которые уже могли похвастаться пистолетом-пулеметом Судаева, сделанным в формате булл-пап с секторным магазином, для экипажей боевых машин и служб тылового обеспечения, и нового ручного пулемета для сил специального назначения, с облегченным корпусом и дополнительно охлаждаемым стволом.
Но самой любимой была, конечно, лаборатория вычислительной техники. Самохвалов, Кисин, Гельфанд, Карапетян, Сурков и Кононов, у которых уже были и свои подчиненные, опытно-промышленная площадка, и даже строился целый завод, все равно продолжали работать вместе, генерируя новые идеи, не только обгонявшие свое время, но и зачастую лучше приспособленные к технологическому укладу 30-х годов, чем предложения Новикова.
Достаточно было один раз объяснить принцип вывода информации на экран, как через два месяца Женя Сурков уже выдал схемотехнику решения, и в производственной части лаборатории закипела работа.
– Привет, ребята. – Новиков кивнул сидящим за переговорным столом ученым. – Чем порадуете?
– Добрый день, Кирилл Андреевич. – Николай Самохвалов поднял руку, приветствуя шефа. – Соображаем, как лучше сделать память и ввод-вывод.
– А чего тут думать? – Новиков подошел к чертежной доске и начал рисовать блок-схему. – Вариантов немного. Пока будем использовать биаксы, а позже, когда начнут делать полупроводниковые сборки и крупные модули, попробуем сделать на конденсаторах. – И видя недоумевающие взгляды сотрудников, пояснил: – Система опрашивает ячейку, и если конденсатор заряжен, снова заряжает его и рисует у себя единичку, а если нет, рисует нолик, и переходит к следующей ячейке. Но нужна высокая скорость опроса, так что до этого пока далеко.
– Скажите, Кирилл Андреевич, – Коля Гельфанд, как самый молодой, вообще не имел тормозов, и несмотря на предостерегающие взгляды товарищей, спросил: – А зачем вы вообще с нами возитесь? У вас же явно есть ответы на все вопросы, которые у нас возникают. И при этом, мы точно знаем, что никто в мире не занимается данной тематикой.
– Это не совсем правда. Точнее совсем не правда. – Новиков покачал головой. – Североамериканское министерство обороны делает свою машину, Конрад фон Цузе сделал Зет-два, а Зет-три, уже в чертежах. Кроме того, успешно продвигаются англичане. Такими темпами у них году к сороковому – сорок третьему будут вполне рабочие машины типа нашего «Алдана – три».
– Вы… там…
– А вот это, Ваня, совершенно излишнее знание, которое, во-первых, вам лично ничего не даст в плане познания тайн природы, а во-вторых, может сильно ухудшить ваш характер. Я понятно излагаю?
Глаза Кирилла при этом как-то полыхнули, отчего у сидевших за столом ученых в желудке словно образовался ледяной ком, который никак не хотел таять.
– Лет через сорок-пятьдесят, когда вы будете академиками и докторами всяческих наук, многие захотят узнать, как все начиналось. И вы, конечно же, расскажете им правду. Но не всю. Потому что для начала вы ее не знаете, а для конца скажу, что секретность по теме «Алдан» будет не снята и через сто лет. У вас будет все, что вы пожелаете. Возможность быть на самом передовом крае науки и толпы восторженных учеников, но с той минуты, как вы подписали один документ, у вас не будет возможности даже пообщаться с иностранными коллегами по научной работе. Хотя бы потому, что девяносто процентов из них такие же офицеры спецслужб, как и вы, а оставшаяся часть подрабатывает неофициально. И в научной работе друзей нет и не может быть. Та страна, которая обеспечит себе технологическое преимущество, будет также доминировать в военной сфере. А что это означает, надеюсь, вам не нужно пояснять. Представьте себе, что мы смогли скрестить вычислитель, дальномер и механизмы привода пушки? Сходите к танкистам, спросите у них, что сделает на поле боя танк, который попадает каждым снарядом в цель. Или радарная установка, которая сразу определяет не только расстояние до цели, но и ее тип, скорость, и может спрогнозировать маршрут.
– Неужели вся наша работа это лишь война? – хмуро поинтересовался Олег Самохвалов.
– Не вся, но пока – да. Но вы не расстраивайтесь. Вот решим основные проблемы, и познакомлю вас с экономистами-управленцами. – Кирилл рассмеялся. – Будем делать единую систему управления народным хозяйством. Производство, перевозки, потребление и всякое такое. Вот это – точно не менее важно, чем война и все что с этим связано. А в перспективе – настоящие роботы и станки на их основе. Да много чего, вплоть до космических полетов. Ведь не на калькуляторе же просчитывать маршрут?
Разговор понемногу перешел на перспективы развития вычислительной техники, и Кирилл нагрузил лабораторию еще и разработкой компактного и надежного вычислительного устройства для артиллеристов, пообещав за выполнение работы дополнительную премию.
Бюро он покинул уже ближе к вечеру, и поскольку у него было одно очень важное дело, позвонил из машины Наде и пригласил ее поужинать в ресторане.

Столик в «Метрополе» по его просьбе поставили в самом углу, откуда все было прекрасно видно и слышно, но сам столик как бы терялся в тени.
Пять ярко-алых роз, которые утром передал ему пилот от Гоглидзе, уже стояли в изящной хрустальной вазе, а бутылка полусухого «Абрау-Дюрсо» дожидалась своего времени в ведерке со льдом.
Надежда в темно-синем длинном платье и туфлях на невысоком каблуке вошла в зал, словно царственная особа, и ее опытный взгляд снайпера мгновенно нашел Кирилла, а улыбка словно добавила света в зале.
– Что празднуем? – Она благодарно кивнула Кириллу, который помог ей сесть, и дождавшись, пока официант нальет шампанское в бокалы и отойдет в сторону, внимательно посмотрела на человека, который с некоторых пор был для нее всем. Начальником, другом, учителем и, конечно, возлюбленным.
– Хочу предложить тебе одну авантюру. – Новиков усмехнулся и посмотрел в глаза Надежды.
– Далеко ехать? – деловито поинтересовалась Надя.
– Как придется, – уклончиво ответил Кирилл.
– Надолго?
– Как получится. Но надеюсь, надолго.
– Ну не тяни, Кир. – Надя рассмеялась. – А то я сейчас от тоски кого-нибудь тут пристрелю и скажу, что так и было.
Кирилл вытащил из кармана коробочку, переданную ему Наумом Соломоновичем, и положил на стол перед девушкой.
Когда крышка коробочки плавно поднялась вверх, и Надежда увидела обручальное кольцо, отделанное мелкими бриллиантами, она на секунду прикрыла глаза, а когда подняла их на Кирилла, у него перехватило дыхание, но собравшись, он тихо произнес.
– Надя, я прошу тебя быть моей женой.
И Надежда, глаза которой сияли ярче, чем солнце, смахнула непрошеную слезинку с лица и произнесла:
– Я подумаю.
Надя уже давно жила с Кириллом, как с мужем, и, конечно, ждала этого предложения. Ждала и боялась, что Кирилл так и не решится. Но даже у этого события у нее нашлось много логичных объяснений, которые, впрочем, укладывались в простое житейское «кто я, а кто он». Но вот когда самые заветные слова все же прозвучали, она, так долго представлявшая, как все это случится, вдруг растерялась. И лишь смогла наблюдать словно со стороны, как ее губы проговорили это «Я подумаю». И только глаза девушки рассказали ее избраннику всю правду.
Кирилл завис на несколько секунд, а потом, увидев в глазах Нади ответ, выдохнул и поднял бокал.
– Хорошо. Тогда предлагаю тост. За тебя! За самую удивительную, красивую, нежную и желанную девушку этой планеты.
– А еще меткую, умную и самую скромную. – Надежда со смехом подняла бокал и аккуратно коснулась бокала Кирилла. – А розы откуда, сумасшедший? Ботанический сад ограбил? – Надежда оценила взглядом роскошный букет и наконец пригубила из бокала.
– Гоглидзе прислал. – Новиков дал знак официанту, чтобы тот тащил еду, и снова переключился на Надежду. – Говорил, что на свадьбе обязательно будет.
– Как у него там? По газетам ничего не понятно.
– Да нормально. – Кирилл махнул рукой. – Кого надо – отловили, кого нужно пристрелили… Так что на ближайшие десять лет тишина и благодать. Сейчас главные скачки будут на Украине и Белоруссии. Местные кадры волнуются…
– А успокаивать будем опять мы?
– Частично. – Новиков коротко кивнул официанту, поставившему салаты, и дождавшись, пока он отойдет, продолжил: – Там, кроме нас, есть кому поработать. Партконтроль, инспекция РККА, инспекция Совнаркома… Мало никому не покажется. Тебе, кстати, как в роли начальника стрелковой школы?
– Да ну, – Надя покачала головой. – Набрали дурочек по переулочкам, учи их теперь.
– Что, так плохо?
– Да нет, ворчу просто. – Надежда громко рассмеялась. – Сама такой же была лет пять назад. Приходится каждое слово доказывать делом. Кстати, хочу сказать спасибо за новые винтовки. Девчонки в них просто влюбились. После мосинок – просто шедевр.
– Это не мне спасибо, это ижевцам. – Кирилл покачал головой. – Я им просто идей накидал в виде эскизов, а они уже сделали все остальное. Вот подожди, скоро пойдут БСК – бесшумный стрелковый комплекс, вот тогда и благодарить будете. С двадцати метров звука уже не слышно.

Большая группа забайкальских казаков гуляла в «Метрополе» по случаю перевода в столицу. И не просто куда-нибудь, а в корпус Особого назначения под командованием Стального Кира. Слухов и легенд о личности комбрига ходило предостаточно, но что в этом правда, а что выдумка, казаки разобраться не могли. Слишком уж фантастически все звучало. Хотя пленные и «языки» с «той» стороны рассказывали вроде одно и то же, что наводило на мысль о значительной доле истины в этих байках.
Особенно много шума наделала история о покушении на товарища Сталина, когда Кир вместе со своей невестой положили не то пять, не то десять беляков, прикрыв Сталина собственными телами.
Сами казачки, неоднократно ходившие в рейды на вражескую территорию, были действительно опытными вояками, а ордена на груди, и царских времен и советские, говорили об этом лучше всяких слов.
Забайкальский казак Артемий Рыбаков, воевавший еще на сопках Маньчжурии, о чем-то тихо спорил со своим давним другом и побратимом Иваном Евграшиным, пока на это не обратил внимание подполковник Валерин.
– О чем спор?
– Да он это, – негромко произнес Евграшин и упрямо посмотрел на товарища. – Я же его в госпитале как тебя видел. Он туда к своим приезжал, ну и спел несколько песен. Помню, одна такая была… про казаков, только донских.
– А давай попросим его спеть? – азартно предложил Рыбаков, не боявшийся ни бога, ни черта, ни начальства. – Неужто откажет?
– Осади, – Валерин покачал головой. – Видишь, он с девицей сидит. Негоже им мешать. Может, это у них первая встреча… а может, последняя. А тут мы. Да и как ты себе это представляешь, просить комиссара госбезопасности спеть? Он тебе что, приятель?
– А я так мерекаю: не то ты, командир, говоришь, – Рыбаков задумчиво покачал головой. – Песня – она для всех. Не только, чтобы для нас или для него. Она же и для нее будет…
Он встал, надел папаху, одернул бешмет и решительным шагом пошел к столику, где сидели Кирилл с Надеждой.
Сделав два уставных шага, казак вытянулся по стойке смирно и щелкнул каблуками.
– Командир отдельного разведэскадрона Забайкальской казачьей дивизии капитан Рыбаков. Разрешите обратиться, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга?
– Лихо вы врезали японцам на левом фланге, товарищ Рыбаков. – Новиков улыбнулся и оценивающе посмотрел на грудь казака, где кроме ордена Красной Звезды и Святого Станислава третьей степени с мечами был и полный Георгиевский бант. Специальное постановление СНК приравнивало часть наград царского времени к советским наградам, и на груди многих военнослужащих можно было видеть такое вот смешение историй.
– Спасибо, товарищ комкор. – Комэск кивнул. – Тут мы гуляем, ну, по случаю перевода под ваше начало. Это же ваша песня про конников Буденного? Спойте, а? Всем обществом просим.
– Спой, Кир… – Надя положила свою руку поверх ладони Новикова и чуть сжала. – Я так люблю, когда ты поешь. У тебя в глазах словно васильки расцветают.
Кирилл улыбнулся Наде и, обернувшись к казаку, кивнул.
– Гитара?
– Сейчас будет. – Рыбаков кивнул в ответ. – Не побрезгуйте к нашему столу, ваше… товарищ комкор.
Казаки, увидев, что Новиков вместе со своей дамой встал и направился к их столу, сразу организовали еще два места, а Артем Рыбаков, заткнувший ресторанный оркестр, наигрывавший танго, уже нес гитару.
– Вот… тащ комкор.
Легко пройдясь по струнам большой концертной гитары покрытой черным, кое-где облупившимся лаком, Кирилл мощно, во весь голос запел в ритме кавалерийской рыси.

Под зарю вечернюю солнце к речке клонит,
Все, что было – не было, знали наперед.
Только пуля казака во степи догонит,
Только пуля казака с коня собьет.

Из сосны, березы ли саван мой соструган.
Не к добру закатная эта тишина.
Только шашка казаку во степи подруга,
Только шашка казаку во степи жена.

Эту песню еще не родившегося поэта Кирилл еще не исполнял, но коренастый пожилой аккордеонист, подошедший к их столу, мгновенно подхватил мелодию, и уже на втором куплете умело вплел свою партию, а на припеве негромко, но очень точно вступил ресторанный оркестр.

– Примите от нас… – полковой комиссар Павел Головатов поднес рюмку водки и кусок черного хлеба и со всем уважением поклонился.
– Спасибо, казаки. – Новиков лихо махнул водку, нюхнул хлеба, посмотрел на парней и со словами. – Эх, нет на меня замполита! – ударил по струнам.

Под ольхой задремал есаул молоденький,
Приклонил голову к доброму седлу.
Не буди казака, ваше благородие,
Он во сне видит дом, мамку да ветлу.
Он во сне видит Дон, да лампасы дедовы,
Да братьев-баловней, оседлавших тын,
Да сестрицу свою, девку дюже вредную,
От которой мальцом удирал в кусты.

Кирилл исполнил еще пару песен, после чего вдруг как-то внимательно посмотрел на Надю и, извинившись перед казаками, подошел к аккордеонисту, который был руководителем ресторанного оркестра. О чем-то с ним поговорил, а потом они вместе пошли к сцене.
Новиков сначала наиграл какую-то незнакомую мелодию на рояле, потом пощелкал пальцем, задавая ритм, и набросал несколько строчек на листе нотной бумаги.
Звукоусилительная аппаратура для вокалиста уже не была редкостью, и когда оркестр сыграл вступление, Новиков, чуть склонившись перед массивным никелированным микрофоном, запел:

На ковре из желтых листьев
В платьице простом,
Из подаренного ветром крепдешина
Танцевала в подворотне осень вальс-бостон.
Отлетал теплый день,
И хрипло пел саксофон.

И со всей округи люди приходили к нам,
И со всех окрестных крыш слетались птицы,
Танцовщице золотой захлопав крыльями…
Как давно, как давно звучала музыка там.

Необычный ритм и мелодия захватили слушателей настолько, что многие вставали, желая лучше рассмотреть происходящее на эстраде, а Надя, которой пел Кирилл, тихо млела от осознания, что именно ей адресована эта такая странная, но такая красивая песня.
Но были еще двое крайне заинтересованных слушателей.
Композиторы Дмитрий Яковлевич Покрасс и Исаак Осипович Дунаевский, сидевшие недалеко от эстрады, с удивлением, переходящим в изумление, наблюдали импровизированное выступление Новикова, а Дунаевский еще и набрасывал интересные гармонические ходы в блокноте.
– Нет, ты слышал? – Покрасс проводил уходившего от эстрады Новикова взглядом и вопросительно уставился на коллегу. – Это вообще кто? Почему я о нем совершенно ничего не знаю?
– Знаете, Дмитрий Яковлевич. – Дунаевский усмехнулся. – Это тот самый Новиков, который написал «С чего начинается Родина» и много других песен. Мы еще долго спорили с товарищами, что у этого автора явно отсутствует четкий почерк. Словно ему пишут песни несколько разных авторов. Только вот мы бы их знали, а тут совершенно незнакомый способ композиции. Характерный скорее для джазового музыканта. Кое-кто даже предположил, что это ваших рук дело. – Дунаевский усмехнулся. – И это тот же самый человек, который застрелил покушавшихся на товарища Сталина. Многогранная личность. Широко известен в узких кругах под уважительным прозвищем «Стальной Кир». Или «Сталинский Кир». Да и подруга его тоже дама небезызвестная. Некая «Железная Надежда» – кумир советских девчонок.
– Может, кто-то из птенцов Лундстрема? – Покрасс задумчиво побарабанил пальцами по столу, припоминая, сколько разных историй связано с этим именем.
– Возможно. – Дунаевский пожал плечами. – Но я бы скорее предположил американскую школу.
– Любопытно. – Покрасс внимательно посмотрел на Новикова, вернувшегося за свой столик вместе с высокой красоткой. – Да… не тем занимается товарищ. Не тем.
В ответ Дунаевский расхохотался.
– Да вы на ордена посмотрите! Там же на троих с лихвой хватит.
– А давайте пригласим его на заседание московской секции?
– Хотите принять его в члены Союза? – Дунаевский лукаво улыбнулся. – Интересная мысль. Комкор, орденоносец, да еще и член Союза композиторов… Только вот боюсь, пошлет нас товарищ Новиков…
– Так вот сразу и пошлет? – Покрасс недоуменно поднял брови.
– Не сразу, но далеко. – Дунаевский улыбнулся. – Вы не смотрите, что он тут разошелся. Командиры эти, видать, его знакомые, да и он тут с девушкой. Вообще, насколько я знаю, он человек не публичный и выставляться не любит. А у нас же каждый второй – непризнанный гений, а остальные – гении признанные. Вот разве что если только через Любочку Орлову? Ей отказать невозможно. Пригласить его на закрытый просмотр в Гнездниковский, а уж там…
– Хорошая мысль. – Покрасс кивнул. – Можно еще пригласить Милочку Целиковскую. С ее ужасным характером такой покровитель не помешает. – И увидев непонимание на лице собеседника, Дмитрий Яковлевич пояснил: – Это совсем молодая актриса, невероятно талантливая, но столь же невероятно вздорная.

Расходились казаки далеко за полночь, и разговоры, так или иначе, крутились вокруг Стального Кира.
– Да казачьего он рода, я тебе как на духу говорю. Из донских, верно. Али из кубанских… – Рыбаков кивнул. – Надобно у наших, кто с Дона корни выводят, порасспрошать про Новиковых. Верно сыщутся…
– Не надо. – Валерин отрицательно покачал головой. – Не след старое сено ворошить.
– Это почему? – Удивленный казак даже остановился и повернулся лицом к командиру.
– Да сам скумекай! – Михаил растопырил пятерню перед лицом Артема и начал загибать пальцы. – Видал, выправка у него какая? Из старых, кадровых, верное дело. Но не кавалерия и не конный. По походке видать: к шпорам привычки нету. Образован дюже да воспитан гладко. Словечки такие иногда проскальзывают, знаешь, не нашенские. Стало быть, не в Рассее долго жил. Смекаю я: он из Особделовских кадров будет. А вообще, я те так скажу, друже: ты к нему-то не лезь да сторонкой обойди. Целее будешь.

7

Саперная лопатка в руках десантника есть оружие массового поражения.
Инструктор 105-го УЦ  
лейтенант Кисин 

…Да, мы – лучшие. Мы передовой отряд Всемирной Пролетарской революции, острие выкованного Партией и Советским Правительством лучшего в мире клинка – Рабоче-крестьянской Красной Армии. Но каждый из нас должен помнить, что это – совсем не повод для зазнайства. Каждый боец, каждый рабочий, служащий и крестьянин – наш друг и брат. И каждый из них что-то потерял, для того, чтобы мы были лучше одеты, чтобы у нас была самая передовая техника и самое лучшее оружие. И я считаю недопустимыми случаи, когда спецназовцы принижают достоинство военнослужащих других родов войск и тыловых частей Красной Армии и Военно-Морского Флота. Помните, вы – один организм. И нет у него неважных и второстепенных частей. Все нужны и все важны для нашей общей победы. Части военной милиции, тылового обеспечения, связи и многие другие, без кого невозможна ни наша ни любая другая победа. А острие без всего клинка – просто обломок!
Из выступления комиссара государственной безопасности 
третьего ранга Новикова на отчетном партсобрании 
Корпуса Специального назначения 

Кроме забайкальцев и сибиряков, Алексей Иванович Готовцев смог вытащить еще несколько сотен человек с севера и больше десяти тысяч казаков с Дона, Терека и Кубани. Кавалерийские соединения были в основном расформированы или переформированы, так что умелые и опытные воины русского приграничья и десантники-парашютисты значительно усилили костяк будущих подразделений. Так же поступали пополнения из Осоавиахима и сержантских школ НКВД.
В сформированном корпусе уже действовали собственные школы подготовки командного состава, и все без исключения солдаты и командиры проходили курс начальной подготовки и тестирования на предмет выявления будущих командиров. Кроме этого, командиров среднего и старшего звена ждала переаттестация, по результатам которой многие офицеры меняли свои должности на более высокие или более низкие, чем ранее.
Но с переходом в подразделения учеба не заканчивалась, а только начиналась. Те, кто помоложе и порезвее, шли в десантные, разведывательные и диверсионные подразделения, а те, кто по возрасту уже не мог бегать по буеракам и лесам с грузом, пополняли противодиверсионные части, которых тоже было немало.
Программа и у диверсантов и у «волкодавов» была в чем-то похожей, но последних еще нагружали основами документооборота, разминирования, и многим другим специфическим навыкам. Кроме того, существовали собственные школы водителей, радистов и прочих военных специальностей со спецификой разведывательно-диверсионной и противодиверсионной деятельности.
Шесть полигонов – саперный с куском железнодорожного полотна, дорогой и другими инженерными сооружениями, примыкавший к нему танковый, штурмовой и расположенные в отдалении стрелковый и десантный были заняты круглосуточно, а подразделения снабжения едва успевали восполнять расходуемые боеприпасы и горючее.
А у Кирилла, который руководил всем этим хозяйством, вызревала проблема совсем другого свойства. Огромное количество писем и обращений от граждан Советского Союза, на которые уже не было никакой возможности отвечать лично. Пионеры спрашивали, как можно стать спецназовцем, сообщали о решении назвать отряд его именем, отдельные граждане и целые трудовые коллективы писали, что они, как и весь советский народ, готовы встать с оружием в руках на защиту социалистического Отечества, а дикая орда журналистов просто требовала дать интервью в их газету, журнал, радио и прочее.
Для того чтобы упорядочить этот вал, Новикову пришлось создавать собственную пресс-службу, где под руководством опытного журналиста трудился десяток ветеранов, не способных по ранению к активной физической деятельности. Именно в пресс-отдел привозили огромные мешки с почтой, адресуемые зачастую совсем коротко, вроде: «Москва, Стальному Киру», или «Железной Надежде», которая стала своеобразной патронессой снайперских школ РККА. Во многих стрелковых секциях ОСОАВИАХИМа, кроме значков «Ворошиловский стрелок», даже стали выдавать совершенно неофициальные, но от того не менее ценные «Надежды» – нарукавные нашивки за успехи в своеобразных упражнениях, типа стрельбы из нагана в движении, за успехи в освоении маскировки, за ночную стрельбу из винтовки и тому подобное. Единого образца знака не было: профиль красавицы, нарисованный, отштампованный и даже вышитый, смотрел то вправо, то влево, сама девушка была то брюнеткой, то блондинкой, то вовсе в косынке, а уж облик самой красавицы и вовсе создавался с учетом местного колорита и национальных особенностей. Единым была только красная лента под портретом, на которой писалось слово «Надежда».
Для корреспондентов установили единый день, в который они могли задать свои вопросы и пусть краешком, но познакомиться с жизнью нескольких подразделений.
Организационно Корпус специального назначения состоял из Первой и Второй дивизий спецназа, в состав которых входили бригады. Кроме того, существовали отдельные полки, учебные подразделения и обеспечение.
Численный состав всех подразделений уже перевалил за сорок тысяч и продолжал расти, что повлекло за собой массу других проблем. В Монино появился целый район, заселенный командирами и их семьями. Тут же пришлось отстраивать школы и детские сады, поскольку большинство офицеров и многие из младших командиров были семейными людьми.
Соответственно появилась и районная администрация, которая регулярно полоскала мозги Кириллу проблемами поселка. Приходилось отвлекаться и на это, так как тыл это не только снабжение войск, но и дом, где военнослужащего любят и ждут.
Совершенно неожиданно для Кира у него завелась целая команда снабженцев, из десятка пронырливых товарищей, способных не только достать звезду с неба, но и обеспечить плановые поставки звезд необходимой величины в нужные сроки. А параллельно с работой шла организация свадьбы и сопутствующих мероприятий.
Вообще по сравнению с тем временем, которое Новиков покинул, свадьбы были куда скромнее и обходились молодоженам сравнительно малой кровью. Надя уже сшила платье в одном из частных московских ателье и теперь занималась парадным мундиром для Кирилла и решением проблем с банкетом.
Ожидалось прибытие около сотни гостей, а само торжество решили провести в «Национале».
Стол для старших командиров и ветеранов договорились накрыть в клубе Первой дивизии, а обеспечивать это мероприятие взялась служба тыла Второй дивизии.
Несмотря на негласное правило не приглашать на подобные мероприятия высшее руководство, Кир лично подписал несколько пригласительных и развез их в Кремль и по наркоматам, хотя бы потому, что считал это правильным.
В загс поехали с ближайшими друзьями, среди которых были Чкалов с женой, Павел, Глеб и несколько подруг Нади.
А вечером начался настоящий свадебный пир, на который ожидаемо для Новикова, но неожиданно для гостей приехали Берия, Ворошилов, Молотов и сам Сталин. Было еще много гостей, приехавших просто поздравить, да так и оставшихся за столом, так что мебели быстро стало не хватать, и персоналу «Националя» пришлось срочно «изыскивать внутренние резервы».
Среди подарков были и посуда, и разные сувениры, но больше всего оружия. Даже Тульский оружейный завод прислал украшенный инкрустацией автомат АК, а Наде Молотов преподнес маленький маузер с позолоченным корпусом и перламутровыми накладками.
Артузов, который продолжал руководить Осинфбюро, подарил парные часы швейцарской фирмы Rolex, а Ворошилов с Буденным привезли старинную казацкую шашку и по старинному обычаю – нагайку-волкобой.
И уж чего новобрачные никак не могли ожидать, так это роскошного концертного рояля August Frster, подаренного Союзом советских композиторов.
А Сталин, тепло поздравив чету Новиковых, оставил в качестве подарка ключи от огромной шестикомнатной квартиры.
Потом был импровизированный концерт с участием московских артистов и выступление казачьего хора, который с Дона привез Буденный, и короткое, но очень трогательное выступление Любы Орловой, спевшей «С чего начинается Родина».
Ночевать молодые поехали домой, в дивизию, тем более что на следующий день было намечено застолье с командирами. А медовый месяц Кирилл провел, готовя вместе с Генштабом масштабные учения в Приволжском военном округе, где планировалось задействовать более двадцати тысяч человек. В основном такие учения, конечно же, были нацелены на получение командирами навыков координирования деятельности родов войск, но и занятым подразделениям перепадало проблем.

Новый 1939 год подкрался словно на мягких лапках, и то, что скоро праздник, Кирилл понял лишь тогда, когда, выходя из здания Генштаба, наткнулся на елочный базар.
– Саша, а что у нас с подготовкой к Новому году?
Адъютант Новикова – молодой подтянутый и широкоплечий капитан, подсунутый самим Берия, Александр Горшенин – усмехнулся одними губами и вопросительно посмотрел на командира.
– Вам, Кирилл Андреевич, список мероприятий или вообще?
– Средней степени детализации. – Новиков вздохнул.
– Елка для детей тридцать первого в клубе Первой и третьего числа в клубе Второй дивизий. По частям и соединениям они там сами решают, а старшие командиры собираются в ночь с тридцать первого на первое в клубе Второй. Отчетно-перевыборное партсобрание парткомов с двадцатого по двадцать пятое, а общее – двадцать восьмого. Итоговое, для комсостава – третьего. Плюс замполит наметил вывезти людей в Москву на массовые мероприятия. Но там сложности определенные. Московская милиция попросила людей на усиление, так что будем утрясать графики. Ответственный – майор Шепитько. Кроме того, Павел Александрович затеял снайперские соревнования, причем для всего состава. Будут соревноваться даже стрелки САУ и БМД.
– Это хорошо. – Новиков кивнул. – А давай-ка проедем в магазин. А то я что-то про подарки совсем забыл.

За все свое пребывание в этом времени Кирилл бывал в магазинах очень редко, да и то все больше в продовольственных. Обручальное кольцо ему сделали через Наума Соломоновича – только за материал пришлось заплатить, да и то как-то подозрительно мало. А золотые часы Надюше он купил в ЦУМе, не особенно заморачиваясь поисками. Так что в каком-то смысле нынешний поход за подарками был для Новикова экспедицией в неизвестность. Уже в машине Кирилл вдруг сообразил, что понятия не имеет ни о ценах, ни о модах, ни об ассортименте здешних предприятий советской торговли. Пробел нужно было ликвидировать самым срочным образом.
– Саша, – обратился он к адъютанту, – а просвети-ка меня вот по какому вопросу: сейчас женщины что хоть носят-то?
Горшенин хмыкнул:
– Тут я вам, товарищ командир, могу только грубую детализацию предложить. Потому как сам – не больно-то в этих делах…
– Валяй грубую.
– Одежду, – сообщил Александр и тихо рассмеялся. – Верхнюю и еще какую-то, только я плохо представляю – какую.
– Та-а-ак… – протянул Кирилл задумчиво. – Вот это называется «попали». Что ж ты, капитан, даже с девушками не общаешься?
– Почему? Общаюсь. Только когда я с ними начинаю «общаться», то видно только верхнюю одежду, а потом как-то не до разглядывания особенностей пошива, товарищ комкор.
Новиков усмехнулся:
– Положение безвыходное, товарищ капитан. Ну, тогда соображаем вместе: где в Москве покупают подарки?
– В «Пассаже»? – задумался Горшенин. – Или в ЦУМе? Или в ГУМе?
– В ГУМе у фонтана… – Кирилл хлопнул по плечу водителя. – Решено! Берем курс на ГУМ!
Московские магазины были охвачены предпраздничной суетой, но ГУМ выделялся на общем фоне натуральным вавилонским столпотворением.
Оба красных командира остановились, буквально захлестнутые могучим человеческим цунами, которое, однако, в отличие от природного, бойко двигалось в каком-то определенном направлении. Новиков попытался было сопротивляться человеческому потоку, но, обнаружив, что большую, да нет – подавляющую часть этого прилива составляют женщины, вздохнул и отдался на волю «стихии». Рядом с ним маячила фуражка Горшенина – его тоже смело «могучим ураганом» целеустремленных советских гражданок.
Кирилл двигался в совершенно неизвестном направлении минут пятнадцать, как вдруг обнаружил себя прижатым к прилавку. Прямо перед ним возникла замотанная до предела продавщица:
– Вам сколько? – не глядя на нового клиента, спросила она. – Побыстрее, товарищ.
– Чего «сколько»? – поинтересовался Новиков. – И куда «побыстрее»?
Кирилла стала занимать создавшаяся ситуация. Ясно, что к празднику выбросили «дефицит», но вот какой? Хоть бы понять, в каком отделе находишься. Если, к примеру, фотоаппарат – то не более одного, а если конфеты – то килограммов пять. Хороших, разумеется. Хотя вроде ни фотоаппараты, ни конфеты в СССР не были дефицитом. Никогда. Или были?
– Гражданин, не хулиганьте! – строго заявила продавщица и только тут соизволила поднять глаза на Кирилла. Увидев награды, блестевшие под распахнутой шинелью, она ойкнула, прикрыв рот рукой, и тут же сменила гнев на милость: – Вам сколько выписать, товарищ Герой Социалистического Труда? На кофточку или на платье?
«Ткань. Или пуговицы, что ли? Нет, за пуговицами бы так не давились, будь они хоть из малахита. Значит, ткань…»
– А какие расцветки? – тоном знатока спросил Новиков.
– Ой, я вам сейчас скажу. Сейчас…
Девушка заторопилась, сунулась под прилавок и выдернула оттуда тетрадку. Открыла, быстро провела пальчиком по записям, подняла голову вверх и зашептала, подсчитывая что-то. Кирилл пригляделся и прочел по губам: «Бристольский кончился, акажу – штука осталась, жиразол – кончился, алебастровый есть, гелиотроповый есть… Не гвоздичный же орденоносцу предлагать?..»
– Почему не гвоздичный? – спросил Новиков. – Красная гвоздика – это здорово.
– Ой, товарищ орденоносец, да это же серый! – воскликнула продавщица и тут же пораженно уставилась на него: – А как вы узнали?
Кирилл улыбнулся:
– Работа у меня такая – все знать. Вот что, дорогой товарищ продавец: что вы мне посоветуете? Для любимой женщины?
Девушка на секунду задумалась. Снова заглянула в свою тетрадку и, заговорщицки прошептав: «Я сейчас. Одну минуточку», – умчалась куда-то. Толпа заволновалась, зашумела, заплескалась, точно штормовое море, и выкинула к Новикову Горшенина. Тот тоже был весел, хотя и слегка помят.
– Ну как, товарищ командир? Выбрали подарок?
– Не знаю, Саша. Пока не знаю. Возможно, что подарок выбрал меня. Хотя еще не ясно…
Именно в этот момент продавщица возвратилась к прилавку и протянула Новикову выписанный чек:
– Вот, товарищ орденоносец, – шепнула она. – Хотела себе сберечь да уж ладно, – тут девушка вздохнула. – На две кофточки. Двуличневый и Бисмарк-фуризо. С Новым вас годом! В кассу идите.
Кирилл с трудом протолкнулся к кассе, заплатил совсем смешную сумму – тридцать девять рублей двадцать семь копеек и двинулся обратно к прилавку. Раздвинув толпу, словно ледокол – полярные льды, он снова оказался перед прилавком. Продавщица протянула ему сверток. Снедаемый любопытством Новиков спросил:
– Красавица, а хоть что я купил?
Девушка сперва не поняла, а потом звонко рассмеялась:
– Идите, товарищ орденоносец, к вашей любимой женщине смело. Ей понравится, честное комсомольское!
И, прежде чем Кирилл успел хотя бы поблагодарить ее, толпа возбужденных покупательниц буквально отшвырнула его от прилавка…

Дополнив неизвестную покупку флаконом самых дорогих духов «Красная Москва», которые Горшенин, покупая для своих нужд, взял и на его долю, Новиков вернулся домой. Надя, услышав открывающуюся дверь, закричала из кухни:
– Кирка, проходи в комнату и начинай елку наряжать, а мы тут сейчас!
Кирилл прошел в гостиную, где обнаружилась елка, установленная бойцами хозвзвода в большую крестовину, сколоченную из пары неструганых досок, да множество бумажных и редких стеклянных игрушек, в праздничном беспорядке лежавших на диване. На верхушку елки уже была надета стеклянная маковка-сосулька, а в стороне лежали серпантин и вата, которой была уготована роль снега. Новиков оглядел все это убогое богатство и дал самому себе обещание, что к следующему Новому году наизнанку вывернется, но наладит производство ярких игрушек из пластика и стекла. Затем принялся украшать лесную красавицу, предварительно положив под нее свертки из ГУМа.
– Ну-у, а я думала, что ты уже все сделал, – протянула Надя, внося в гостиную блюдо с салатом «оливье», который научил ее готовить Кирилл. Тут взгляд ее упал на сверток. – Это кому? Мне?
И прежде чем Новиков успел ее остановить, молодая женщина уже схватила подарок и целеустремленно принялась его потрошить. Кирилл только хотел попросить ее подождать, как по квартире разнесся радостный визг.
– Кирка! Это же креп-жоржет! Ты откуда узнал, что я о такой кофточке мечтала?! И какой красивый!
Прежде чем Новиков успел сообразить что-либо, Надя уже висела у него на шее, покрывая лицо быстрыми, жаркими поцелуями.
– Ты самый… самый… Самый-самый!.. Вот!..
Кирилл обнял жену и тоже принялся целовать ее, отметив, однако, краешком сознания, что продавщицу из ГУМа надо бы достойно отблагодарить. Он не любил долго оставаться в долгу.

Третьего января продавщица отдела «Ткани» ГУМа, комсомолка и ударница Светлана Устинова возвращалась домой после трудового дня, помахивая сумкой, в которой лежали кило пряников и пятьсот граммов тянучек. Смена прошла спокойно и легко, в отличие от предыдущей, пришедшейся на тридцать первое декабря. Да еще под конец года выкинули дефицитный шелк, и в их отделе творилось нечто невообразимое. Толпы пришедших за подарками перемешались с толпой девушек и женщин, рвущихся к заветному креп-жоржету, и такое началось… Светлана вспомнила растерянного военного, который пришел за подарком и, должно быть, сам не понял, как его занесло в их отдел, и ей стало смешно. Она хихикнула, вспомнив, как орденоносец, Герой Соцтруда, старался скрыть свою растерянность, даже шутил, но так и не понял, что же такое он купил. «Интересно, – вдруг подумалось ей, – а у его “любимой женщины” волосы светлые или темные? А, может быть, рыжие? Ей ткань такой расцветки подойдет? А то ведь еще достанется орденоносцу… Хотя нет! Двухцветная всем подойдет!»
Тут Светлана снова вздохнула: ей бы такая кофточка очень подошла. Но ведь не последний раз такую ткань выбросили, правда? Правда. Значит, будет у нее такая кофточка. Уж к майским – обязательно. Вот жаль только, что из-за этого предпраздничного сумасшедшего дома она так и не успела купить ничего вкусненького в кондитерском отделе, из того, что выбросили к праздникам. Такие шоколадные конфеты были! «Трюфель-экстра», развесные! Дорогие, правда, но граммов сто ведь можно было бы купить. А теперь остались только пряники да тянучки. Нет, конечно, есть еще шоколадные наборы, пожалуйста, вот только стоят они – ой-ей-ей! Как ползарплаты! Да и это еще самый дешевый. А вот самый дорогой, «Красное Сормово» – как целые три ее зарплаты! Светлана зажмурилась: «Красное Сормово», двухъярусный, с шоколадками в виде оленей и двенадцатью сортами конфет… Попробовать бы хоть разочек. Вот когда брат Колька закончит, наконец, школу и пойдет работать, тогда можно как-нибудь… если получится… ну, на праздники… А пока ничего, можно день рождения и пряниками с тянучками отметить…
Вот с такими мыслями Светлана Устинова и вошла во двор своего дома. Дома ждал брат Колька, который клятвенно обещал приготовить праздничный обед. Светлана улыбнулась снова: готовить, конечно, будет не сам Колька, а его подружка Женечка Носова. Правда, готовит она не очень, но, может, ее на уроках труда научили? Могли же научить?..
– Гражданочка! Будьте добры!..
Светлана обернулась и остолбенела. К ней шли двое серьезных сотрудников НКВД, в ремнях, шинелях и синих фуражках. Сердце ухнуло куда-то вниз. Что это? Вдруг недостача? Пересортица? Может, денег в кассе не хватает? Не может быть! Ведь она ни в чем не винова…
Передний энкавэдэшник подошел поближе, смерил оценивающим взглядом и спросил:
– Вы – Устинова Светлана Ивановна, двадцатого года рождения, член ВЛКСМ с тридцать седьмого, продавец ГУМа, отдел «Ткани»?
– Д-да… – еле выдавила из себя Светлана.
В голове билось: «Все-таки недостача! Наверняка недостача!..»
– Пройдемте к машине…
С трудом переступая сразу ставшими ватными ногами, чуть не выронив из разом ослабевших рук сумку с пряниками и тянучками, Светлана подошла к черной машине, которая стояла в глубине двора. Рядом с ней стоял еще один сотрудник.
– Меня?.. – еле слышно спросила Устинова, побледнев. – Да?..
Она хотела спросить, арестовывают ли ее, но слова застревали в горле. Энкавэдэшник улыбнулся – холодно, одними губами.
– Товарищ Устинова? Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга просил вам передать…
Из недр черного автомобиля возникла громадная коробка шоколадного набора «Красное Сормово». Ошарашенная Светлана уставилась на него, все еще не веря, что это – ей.
– Товарищ комиссар государственной безопасности просил передать, чтобы вы обязательно шли в институт торговли: у вас к этому – талант. А еще он просил передать вам поздравления с днем рождения. И сказать: «Вы были правы: ей очень понравилось!»
С этими словами энкавэдэшник козырнул и сел в машину. Остальные уже были внутри. Автомобиль с негромким гулом тронулся, и только тогда Светлана опомнилась и закричала:
– Товарищи! Подождите! Может, чайку с конфетами?!

Как-то тихо и буднично закончилась война в Испании, и часть командиров, прошедших через эту войну, пополнили подразделения Корпуса. И самым ценным приобретением стал Илья Григорьевич Старинов, которого Кирилл сразу же поставил начальником штаба Первой отдельной бригады СН и, кроме того, назначил начальником саперной школы, готовившей подрывников.
Сначала отношения между будущей легендой советского спецназа и Кириллом не складывались, но когда Старинов разобрался в системе подготовки и оценил новые боеприпасы, выходившие из взрывотехнической лаборатории Осинфбюро, Илья Григорьевич резко изменил свое мнение.

Весну тридцать девятого войска специального назначения встречали в дороге. Японская возня в районе Халхин-Гола была уже вполне заметна, и Новиков спешил воспользоваться шансом, обкатать в боевых условиях как можно большее количество людей. Общий лимит для данной операции был определен Сталиным в пятьдесят тысяч человек, из которых Новикову досталось всего пять. Но и передислокация такого количества людей с техникой и средствами усиления была непростой задачей. Управление Особым Ударным Корпусом и комендантские подразделения были доставлены новыми широкофюзеляжными самолетами «Ант-401», а основная часть двигалась по железной дороге.
На операцию Кирилл взял максимально возможное количество необстрелянных бойцов и младших командиров, прошедших полный курс подготовки. Надя также вывезла триста снайперов из числа закончивших школу, но не побывавших в боях, а, командир Второй дивизии старший майор Судоплатов также вывез два первых выпуска своих учебных подразделений и сорок курсантов радиошколы, которую он курировал лично.

Всю работу по рекогносцировке и разведке сделали летчики отдельной высотной разведэскадрильи, и к моменту прибытия основной массы войск уже были составлены точные карты будущего театра военных действий и всей линии японских позиций на максимальную глубину.
На высотах у реки Халхин-Гол скрытно готовились позиции артдивизионов крупного калибра, а основная масса войск должна была занять позиции за рекой, ближе к границе.
Вообще, по сравнению с известной Новикову историей, войск у японцев было в три, а то и в четыре раза больше. И кадровых военных и формирований Маньчжоу-Го. Пока все они находились в отдалении, но в готовности вступить в бой по первому же приказу.
Мелкие схватки на земле и в воздухе уже отметили начало конфликта, а с двадцать второго мая в воздухе над Монголией началось настоящее воздушное сражение.
Японцы, не желавшие повторения Хасанского разгрома, сосредоточили в районе боев более ста пятидесяти истребителей и около ста бомбардировщиков, надеясь полностью контролировать небо. С советской стороны было развернуто два истребительных полка И-162, полк И-180 и два полка СБ.
Пока на земле «бодались» в основном батальонные группы, в воздухе было уже не протолкнуться от самолетов. И-162, получившие новый более мощный двигатель и систему управления, и имевшие существенное преимущество в «собачьих свалках», дополнялись скоростными И-180, которые легко перехватывали и догоняли японские Ki-10 и новейшие Ki-27, не говоря уж об устаревших Тип-91 и Тип-92.
Первый день боев закончился с разгромным для японских летчиков счетом 4—15, и дальше разрыв только увеличивался, так как советские пилоты быстро набирали боевой опыт, а японские горели в своих машинах. А ночью, уже по традиции советских ВВС, японские аэродромы «причесывали» бомбардировщики, оснащенные приборами ночного видения и ночными прицелами.
Через некоторое время война в воздухе почти закончилась, ввиду отсутствия одной из противоборствующих сторон, зато началась горячая фаза наземной операции.
Попытка прорыва на гору Байин-Цаган была вовремя парирована не только подвижными соединениями, но и минными заграждениями, и, потеряв на склонах господствующей высоты полноценную дивизию, побросав всю технику, японцы отступили за реку.
Пока разворачивалась пружина конфликта, большая часть спецназовцев занималась отловом вражеских диверсантов, которых было просто огромное количество.
Японское командование сделало логичный шаг и подготовило несколько сотен диверсионных групп, которые по плану должны были дезорганизовать советский тыл и поставлять достоверную информацию о расположении и вооружении войск.
Но в реальности поимка, а иногда уничтожение диверсантов приняло такой масштабный характер, что японцы лишились и последних источников в расположении советских войск.

«Отряд-70» был подразделением, куда набирали специалистов различных школ синоби по всей Японии. Таким образом, командование Квантунской армией хотело не только исключить действия диверсионных групп в своем тылу, но и устроить адекватный ответ в тылу Красной Армии.
Харуки Миядзава, тридцатилетний мастер, уже второй час лежал у обочины, дожидаясь вместе со своими людьми одиночную машину, для того чтобы захватить пленного. Лучше было бы, конечно, офицера, но выбирать не приходилось. За последние пять дней отряд потерял почти половину состава, и никто даже не сумел подать сигнал о захвате. Поэтому была выбрана дорога в стороне от активных боевых действий и самое жаркое время, когда человек теряет концентрацию и внимание.
Крепкая телега на рессорном ходу, с большой бочкой, показалась из-за холма, и лейтенант Миядзава подал команду приготовиться. Двое военнослужащих, сидевших на козлах телеги, были, конечно, не офицерами, но, судя по форме, принадлежали к НКВД, что само по себе было уже неплохо.
Солдаты, тяжелый и грузный, словно медведь, и маленький и щуплый, словно японец из горной деревни, мирно беседовали о чем-то своем, когда Дзиро Ито метнул в старшего грузик кусари-гама, целясь в висок большому мужчине.

Старшина Доморацкий почувствовал, как на лицо сел слепень, и мгновенным ударом прикончил вредное насекомое. Последовавший за этим удар в руку заставил голову мотнуться, словно у тряпичной куклы, и, не особо раздумывая, Алексей подхватил черпак на длинной деревянной ручке и одним движением спрыгнул с телеги.
Непонятная тень метнулась откуда-то сбоку, и пришедший в движение шест, словно лопасть вертолета, буквально снес врага с дороги, отправив обратно на обочину. Второй выскочивший на отделенного уже замахивался каким-то серпом, когда железное ведерко черпака опустилось ему на голову, накрепко сев на манер средневекового шлема. Третий появившийся на дороге просто и без изысков схлопотал ногой в междуножье и, крутанувшись в воздухе, словно игрушечный акробат, рухнул в пыль. Коротко прострекотала автоматная очередь, и последний диверсант замер, глядя остекленевшими глазами в желтую монгольскую пыль.
– Малой, ты как? – не оборачиваясь, спросил Алексей.
– Порядок, товарищ старшина.
Бывший беспризорник, а ныне рядовой НКВД Александр Комиссаров уже лежал за бочкой, внимательно глядя поверх прицела ППСУ и прикрывая напарника от возможных проблем.
– Веревку.
Под ноги Доморацкого упала бухта тонкого, но очень прочного троса.
– Ну вот что ты будешь делать, а? – Алексей вязал ниндзей очень качественно и после упаковки сложил с краю бочки, закрепив дополнительно словно багаж. – Всякой хренью мы тут с тобой занимаемся, а народ, между прочим, воюет. Ну вот куда нам сейчас, к особисту нашему, в разведотдел, или в полк ехать, а там разберутся? Что скажешь, товарищ гвардии рядовой?
– Я полагаю, товарищ гвардии старшина, что правильнее будет в разведотдел, – солидно, словно взрослый, сказал Александр. – Оттуда до нашего расположения всего пару километров. А если что, то и новостями разживемся.
– Верно говоришь. – Алексей вытер лицо рукавом гимнастерки и ловко запрыгнул обратно в телегу, небрежно бросив изрядно помятый черпак рядом с бочкой. – Н-но-о, животное, шевели копытами!
Гнедая коняга, приписанная к хозвзводу, презрительно дернула хвостом и стронула повозку с места.

Примерно в это же время Новиков выходил из штабной палатки командующего Штерна, где проходило совещание по завершению операции на Халхин-Голе. Предполагалось ударить силами третьей мотомеханизированной дивизии с юга и четвертой ММД с севера, отрезая всю группировку, вторгшуюся на территорию Монгольской Народной Республики. Все пути отхода войск уже были пристреляны дальнобойной артиллерией, а места концентрации войск взяты под круглосуточное наблюдение. Командарм Штерн, уже знакомый Кириллу, с удовольствием рассматривал аэрофотоснимки, и несколько раз повторил, что в таких условиях он даже на полигонах никогда не воевал. Каждое движение вражеских войск, каждое сообщение полевых радиостанций быстро доводилось до сведения штаба, позволяя гибко реагировать на изменение ситуации.
Начальник штаба бригады майор госбезопасности Старинов наладил работу таким образом, что даже в дальних тылах японцы передвигались с охраной и усиленными конвоями. ДРГ наводили ужас по ближним и дальним тылам, выбрасываясь с тихоходных Р-5м и эвакуируясь на них же, сажая эти неприхотливые самолеты прямо в поле, а снайперы превратили ближние тылы в настоящий ад.
Стрелки отрабатывали передний край японцев с такой эффективностью, что передовые окопы считались местом гарантированной смерти, и передвигались там, даже ночью, исключительно согнувшись и не показывая голову из-за бруствера.
«Сталинская побудка» в этот раз началась не со взрывов мин, а для разнообразия со старта экспериментальных ракет РДД-1.
В шесть утра восемь серебристых сигар стартовали с заранее подготовленных позиций и с грохотом ушли в сторону японских окопов. Одна ракета сразу же начала вихлять по курсу, и была уничтожена радиосигналом с земли, а остальные дошли до цели.
Через пять секунд сработали пиропатроны, и головная часть сбросила сто пятикилограммовых зарядов, разлетевшихся по площади более сорока тысяч квадратных метров. Легкий хлопок, и над позициями на мгновение повисла тяжелая туча из окиси этилена, которая тут же взорвалась, накрыв облаком взрыва огромную территорию.
Позиции двадцать восьмого, семьдесят второго, шестьдесят четвертого и сводного правофлангового отрядов перестали существовать. Разведка на скоростных бронеавтомобилях, идущая впереди войсковых колонн, видела перед собой или обгоревшие трупы, или бредущих в непонятном направлении контуженых и обожженных солдат японской армии.
В нескольких местах попадались кое-как организованные оборонительные узлы, но танки быстро вычищали такие очаги, и колонны шли дальше.
К восьмому июля объединенная группировка армий Монгольской Народной республики и СССР вышла к границе МНР и Маньчжоу-Го и закрепилась там, что фактически ознаменовало собой окончание военной стадии конфликта.
Маршал Чойбалсан рвался вперед захватывать Маньчжоу-Го, но приказ Сталина был четким и ясным: «За границу не переходить»
Но больше всего Кириллу запомнились огромные горы трофеев и толпы пленных, бредущих по пыльным дорогам Монголии.

Назад Кирилл возвращался вместе с Надей и снайперами на «Ант-401» бригады, а на аэродроме его уже ждала машина от Сталина, так что, быстро переодевшись из полевой формы в повседневную, он направился в Кремль.
Поскребышев, который после покушения на Сталина неизменно вставал при появлении Новикова, и здесь не изменил себе, и подчеркнуто вежливо кивнул, открывая дверь в рабочий кабинет и оттирая спиной охранника.
– Проходите, товарищ Новиков, вас ждут.

Сталина интересовало всё. Как вели себя старшие командиры, как сражались японцы, и даже как кормили на передовой.
– Вы, товарищ Новиков, говорят, питались вместе с бойцами? – Сталин, который в последнее время стал заметно меньше курить, все так же держал в руках трубку и лишь посасывал мундштук.
– Ничто так не мобилизует интендантов, как командир, который ест вместе с солдатами, товарищ Сталин. А еда на войне это важно. Даже очень. Не менее важно, чем оружие и снаряжение.
– Да уж. Снаряжение ваших бойцов очень дорого обходится Советской стране, – ворчливо добавил вождь. – А уж эти ваши ракеты…
– Каждая из долетевших ракет уничтожила центр полковой обороны. Даже снарядами было бы дороже, товарищ Сталин.
– Нас уже обвинили в варварских методах ведения войны, – Сталин рассмеялся. – Пришлось напомнить кое-кому о складах химического и бактериологического оружия. – Он помолчал и резко сменил тему разговора: – А что вы скажете о возможности принятия Монголии в состав СССР?
На что Новиков лишь пожал плечами.
– А что Монголия? Вон, узбеки, таджики да туркмены тоже в составе СССР – и ничего, хотя проку от них немного. Но если мы попробуем просто создать из них дружественное государство, то это, возможно, сработает на коротком отрезке, а на длинном страна все равно будет болтаться, как лист на ветру. Сегодня одни люди у власти, завтра другие. Задурить голову людям довольно просто, товарищ Сталин. Даже существуют специальные техники управления толпой и массами.
– Но ведь со временем эта система рассыпается?
– А и не нужно ста лет. Вот смотрите, берем любую из пограничных стран. Даже Монголию. Нашептыванием, деньгами, посулами сбиваем их с толку и провоцируем пограничный конфликт с нами. Конечно, монголы получат по самую шляпку, но вот восстанавливать после этого нормальные отношения будет очень сложно. Та же история с Афганистаном и Китаем. Сейчас страну разодрали на кусочки, но все это временно. Мы помогаем китайским коммунистам, и они, конечно же, возьмут власть в свои руки. А потом? Потом они начнут метаться, пытаясь построить свою индустриализацию и сельское хозяйство. Мобилизовать народ, совершать всякие глупости типа отстрела воробьев и прочее. Мао, конечно, мудрый человек, но и он не застрахован от ошибок. Вы же читали про инцидент на Даманском? Это прямое следствие провокаций западных спецслужб и нашей успокоенности.
– И что вы предлагаете делать?
– В данном случае подтягивать все территории в зону прямого политического и, что самое важное – экономического влияния, особенно обращая внимание на выращивание новой элиты государства. Только отобранные, проверенные и обученные люди, должны руководить такой сложной страной. Конечно, всякие социальные лифты тоже нужно выстраивать, но это – главное.
– И как вы себе это представляете? – Сталин удивленно приподнял брови.
– Я делаю, что могу. – Новиков пожал плечами. – Взяли под опеку десять детских домов от Днепра до Урала. Договариваемся с профессурой и талантливыми педагогами, обучаем детей всяким премудростям типа управления коллективами и психологии. Вот уговорили товарища Макаренко поработать у нас. Теперь он готовит педагогов по специальной программе, а уже его ученики будут включены в систему подготовки специальных кадров.
– А расскажите поподробнее о ваших индексах.
– Индексы? – Новиков хмыкнул. – Ну, вот предположим, талантливый парень. Считает быстро, харизматичный и пробивной, но свое благо считает пусть и не превыше общественного, а хотя бы на том же уровне. Это значит, никаких должностей, связанных с властью судебной или исполнительной. Только народное хозяйство и только под усиленным контролем. И другая сторона. Девочка, пусть и не такая умная. Серая мышка. Харизмы – ноль. Но умрет, а сделает так, как нужно. Поэтому и индекс три «А», и допуск соответствующий, и если вдруг надумаете взять помощницу для товарища Поскребышева, можно уже сейчас ставить.
– Расставляете своих людей, товарищ Новиков? – Усмехнулся Сталин.
– Да не моя она, товарищ Сталин. – Кирилл вздохнул. – Она наша. Советская. Девочка не раздумывала ни секунды, когда вытаскивала детей из горящего дома. Сама обожглась, чуть не погибла, а детей спасла. У таких людей есть лишь одно слабое место. Им легко задурить голову и доказать, что черное это белое, и сыграть втемную. Но вот чтобы этого не произошло, мы и работаем с ними. Повышаем психологическую устойчивость, объясняем принципы управления сознанием. А вообще, это проблема. Серьезная. Вы представьте себе, что вдруг появляется такой персонаж. Красивый, убедительный и весь из себя правильный. И рассказывает всем, что на самом деле страной нужно управлять по-другому. Что мы все кровавые чекисты, а он весь такой красивый, и он-то точно знает, как надо. Находит какие-то факты, что-то подтасовывает, что-то умалчивает. И вот уже в нестойких умах сограждан создается информационный фантом. Это еще не убеждения, и не программа действий, но влияние на разум и давление он обеспечивает. А уже через такое стеклышко все воспринимается совсем по-другому. Тащат воришку в отделение? Гражданин думает, что схватили честного человека, несогласного с властью. Ну и так далее. Это сейчас доступ к информационным сетям сложный и громоздкий. А когда такой доступ будет легким и простым? Уже сейчас на нашей границе работают вражеские радиостанции на русском языке, разбрасываются листовки, печатаются подпольные газеты. Это только первые порывы будущего информационного шторма, который уже в шестидесятые опрокинет нашу идеологию навзничь.
– И как, по-вашему, с этим нужно бороться? – Сталин внимательно посмотрел на пачку «Герцеговина Флор» и начал набивать табак в трубку.
– Только правдой. Если мы, государство рабочих и крестьян, страна, которая победила царизм и разруху, начнем лгать, то это будет началом конца. Никаких закрытых процессов по политическим статьям. Статистика по тюрьмам и лагерям в открытом доступе. Разъяснительная работа по всем спорным местам во внутренней и внешней политике. Проиграли в Испании – объяснить почему. Выиграли в Монголии – поменьше победных реляций, побольше простого рассказа о быте солдат и командиров, а главное – почему мы удобряем советскими людьми чужую землю. Кого поймали на лжи, сразу – оргвыводы. Чтобы ложь стала самым страшным грехом в жизни. Чтобы даже для уголовника вранье было отягчающим обстоятельством. На коротких отрезках ложь иногда выгоднее. Но в исторической перспективе это только отсроченный провал. Советский Союз убила не экономика, не сто сортов колбасы в заграничном магазине. Убила ложь. Кто-то корячился за сто рублей от рассвета до заката, вечером смотрел телевизор, где показывали, как все должно быть правильно, а вечером видел, как дети работников Центрального Комитета и первых секретарей рассекали на дорогих машинах, ни в копейку не ставя наши законы. Сколько раз было так, что руководящие деятели лакировали свои провалы ложью? И часто они отвечали по всей строгости, когда ложь вскрывалась? Хрущев, чтобы обелить себя после переворота, нагородил такую чудовищную мешанину из вранья, что хлебать пришлось до двадцать первого века, и конца-края этому нет.
И когда начали разваливать Союз, можно сказать, что никто за него и не вступился. Да, обидно, конечно, что столько трудов зазря, но терпеть этот бардак, когда говорили одно, думали другое, а делали третье, было уже невыносимо. И капитализм, конечно, совсем не сахар, но то, что происходит в России начала двадцать первого века, всяко честнее, чем то, что творилось в СССР с шестидесятых по девяностые годы двадцатого. А почему это вообще стало возможным? Да потому, что основа для вранья уже была заложена. Где-то умолчанием, где-то подтасовками. И еще нужно потихоньку избавляться от вранья в истории. Не должно быть таких пятен, как, например, взятие Бастилии у французов. Позорище, а они его празднуют словно великую победу. А секреты должны быть только технологического, экономического и военного характера. И только там, где надо.
– А кто определит, где надо, а где нэт? – В голосе Сталина неожиданно прорезался сильный грузинский акцент. – Сэйчас мы, а завтра?
– А вот для этого мы и работаем с ребятами из детских домов, – твердо ответил Новиков. – Да чего я вам рассказываю, товарищ Сталин. Вы лучше сами посмотрите на любой из них. Список же у вас есть? Ну так заезжайте да посмотрите чему, как и кого учат. – Новиков помолчал. – Товарищ Сталин, играя с шулером, нельзя выиграть. Можно лишь перевести игру на другое поле. Если наши враги врут и изворачиваются, мы можем и должны им противопоставить правду. И это единственное наше оружие в информационной войне. Цифры, факты, документы, свидетели и фотографии. Гитлер в книге «Моя борьба» сказал: «Чем чудовищнее солжешь, тем скорее тебе поверят!» Ложь стала смыслом западной цивилизации, и они в этом уже сейчас достигли таких высот, что тягаться на этом поле с ними бессмысленно. Наше оружие – правда. Вот у нас закончилась война с японцами. А что о ней пишут? Победные реляции… фанфары… А где факты? Сколько танков сожжено, сколько пленных захвачено, сколько наших ребят погибло? Летчик Коля Лагутин сбил двоих японцев, потом в горящем «И-шестнадцатом» увел машину за линию фронта и посадил. Конечно, он не образцовый герой. Мама из дворян, папа сгинул в гражданскую, при этом воевал не за наших. И значит, он не герой? Значит, говорить о нем нельзя?
– Хорошо, товарищ Новиков. – Сталин хмуро пыхнул трубкой и внимательно посмотрел на Кирилла. – Правильный вопрос и поставлен вовремя. Я подумаю и дам вам ответ в ближайшее время.
Когда Новиков покинул кабинет, Сталин долго смотрел в окно, но ничего не видел. Перед его мысленным взором все крутился этот разговор.
Мальчишка, конечно. Но в одном он прав. Не им тягаться во лжи с этими акулами пера. Хотя… только ли в одном? Будущие руководители и военачальники сами по себе не подрастут. Тут он тоже прав. В той истории пустили это дело на самотек, и такое выросло, что просто в дрожь бросает.
Внезапно ожил интерком, и зазвучал голос Поскребышева:
– Товарищ Сталин, к вам товарищ Молотов.
– Приглашайте. – Сталин немного подумал и вновь коснулся клавиши интеркома. – И вызовите товарищей Берия, Орджоникидзе и Булганина.

«Ну вот, надо оно тебе было?» Новиков шел по Красной площади и ругал себя на чем свет стоит. Конечно, он сказал все правильно, и даже сейчас повторил бы еще раз, но отчитывать главу государства все же не стоило.
Он махнул водителю, и когда машина подъехала, сел в пахнущий кожей и металлом салон и опустил стекло, разделявшее водителя и пассажиров.
– Ваня, давай в Монино.
Из машины тут же связался со штабом и назначил срочный сбор старшего комсостава через час.
За время, пока Кир ехал в корпус, командиры успели выдать больше десятка разных версий, почему командиру понадобилось срочно собирать комсостав, но так и не пришли к одному мнению.
Вошедший в зал Кирилл начал совещание с раздачи поручений, которые набросал еще в дороге. Снимут его или нет с корпуса, это вопрос, а вот учебу и подготовку подразделений останавливать нельзя ни в коем случае.
– Товарищ комкор, а вы что, уходите от нас? – подал голос Старинов.
– Все возможно. – Кирилл хмуро осмотрел собравшихся. – Разговор у меня был. Такой… неоднозначный. Так что нужно быть готовыми ко всему. Помните, что скоро нам предстоит схватка со всей объединенной армией Европы, а это не фиников с пшеками гонять. Там будет все по-взрослому. Так что слушать меня и отставить сопли. Вы не мне служите, а стране, и поэтому подтянуть учебу и оргмероприятия. Через год корпус должен быть боеготовым на сто процентов. Обратите внимание на формирование групп. Сработанность должна быть полная. И у диверсантов, и у снайперских троек, и между группами поддержки.

8

Сапоги – лицо военнослужащего.
Старшина 2-й роты 
3-й артдивизиона Бригады 
особого назначения Капустин 

По результатам технических испытаний предоставленных образцов оптических приборов и отдельных фрагментов можно уверенно заключить, что оптика производства СССР ничем не уступает лучшим образцам германской промышленности, а некоторые (обр. 4а, 7а и 9с) явно превосходят их по качеству обработки поверхности, точности и глубине просветляющего слоя. Кроме того, по некоторым признакам можно сделать выводы, что русскими изобретен и активно используется прибор ночного видения, позволяющий осуществлять прицельное бомбометание в ночное время, и уверенно поражать живую силу снайперским огнем. Так же наблюдатели фиксировали ночные артиллерийские обстрелы, что косвенно свидетельствует о существовании корректировщиков, оснащенных такими приборами.
Из доклада третьей технической лаборатории 
2-го управления Абвера 

В кремлевском кабинете царил полумрак. Несмотря на холодную погоду, окно было открыто разве что не настежь, потому что накурили тут знатно. Так сильно, что даже открытое окно не смогло сразу развеять голубоватый табачный смог, волнами плававший по кабинету и медленно утекавший наружу.
За столом сидели четверо. Сталин, Берия, Орджоникидзе и Булганин. На зеленом сукне, покрывавшем столешницу, стоял здоровенный, словно чемодан, аппарат – новинка от Осинфбюро – магнитофон «Мелодия». В принципе уже подготовленный к серийному выпуску, если бы только не проблемы с магнитной лентой. Пока качественной она получалась лишь на заводе в Сумской области и не то что через раз, а один раз из десяти. И хотя Новиков и утверждал, что порванная лента легко склеивается ацетоном почти без утраты своих свойств, Вождь запретил выпускать в продажу «сырой» агрегат.
Но магнитофон, стоявший на сталинском столе, от неприятностей с лентой был полностью застрахован. Знали в городке Шостка, для кого делают, вот и старались вовсю. И теперь эта шосткинская лента неспешно вращалась в кассете, а из динамиков слышался чуть искаженный, но хорошо узнаваемый всеми присутствующими голос комиссара государственной безопасности третьего ранга Кирилла Андреевича Новикова:
– …руководящие деятели лакировали свои провалы ложью? И часто они отвечали по всей строгости, когда ложь вскрывалась? Хрущев, чтобы обелить себя после переворота, нагородил такую чудовищную мешанину из вранья, что хлебать пришлось до двадцать первого века, и конца-края этому нет. И когда начали разваливать Союз, можно сказать, что никто за него и не вступился. Да, обидно, конечно, что столько трудов зазря, но терпеть этот бардак, когда говорили одно, думали другое, а делали третье, было уже невыносимо. И капитализм, конечно, совсем не сахар, но то, что происходит в России начала двадцать первого века, всяко честнее, чем то, что творилось в СССР с шестидесятых по девяностые годы двадцатого. А почему это вообще стало возможным? Да потому, что основа для вранья уже была заложена. Где-то умолчанием, где-то подтасовками…

Папироса в пальцах Булганина догорела до мундштука и обожгла ему пальцы, но Николай Александрович не заметил этого. У Берии побелел кончик носа, что свидетельствовало о чрезвычайной, практически запредельной ярости его обладателя. Орджоникидзе взирал на всех отрешенными пустыми глазами и пытался закурить, чиркая спички о коробок другим концом.
И только Сам сидел молча и спокойно, попыхивая своей старенькой, щербатой и обугленной трубкой, и с пристальным, напряженным вниманием следил за реакцией остальных. Было что-то страшное, мистическое в его спокойствии, хотя, по чести сказать, ему было легче: он уже это слышал. И не один раз: прежде чем собрать ближний совет, он прокрутил запись целых четыре раза, пытаясь найти ошибки или нестыковки в логических построениях Стального Кира – своего любимца.
Отзвучали последние слова, зашелестела чистая пленка, но молчание в кабинете так никто и не нарушил. Повисла тяжелая пауза, и было в ней что-то нехорошее, что-то грозное…
– Вот так, товарищи, – произнес Сталин, чуть пристукнув трубкой о край пепельницы. – Вот что наш, так сказать, потомок, или как говорил поэт Хлебников, будетлянин, считает своим долгом сообщить нам о нас. И как мы должны на это прореагировать?
Ответом ему было все то же глухое, напряженное молчание. Берия мял в руках ни в чем неповинную коробку «Сальвы», и было слышно, как поскрипывает картон, и как папиросы ломаются внутри с сухим треском. Орджоникидзе шумно вздохнул. Булганину, казалось, очень мешают руки, и он даже не представляет: куда ему их деть? Положить на колени? Сунуть в карманы френча? Утвердить на столе?
– Вот ты мне скажи, Серго, – помолчав, снова начал Сталин. – Может, клевещет на нас товарищ Новиков? Только очень тебя прошу, Орджаник, – голос Вождя вдруг приобрел сладкие нотки, став от этого каким-то очень неприятным, – ты за весь Союз не говори. Говори за свой наркомат, хорошо?
Орджоникидзе стиснул свои большие сильные руки так, что побелели костяшки:
– Нет, – выдавил он из себя. – Нет, Коба, он не клевещет. Ты и сам знаешь…
Иосиф Виссарионович кивнул и повернулся к Берии:
– Скажи, Лаврентий, а вот по делу о нашем «Глухом»… Что у нас там в газетах писали? Кто его убил?
Берия понурился и что-то буркнул. Сталин усмехнулся. Усмешка вышла похожей на тигриный оскал.
– Ты погромче скажи, чтобы все слышали.
– Троцкисты убили, – не поднимая головы, глухо произнес Берия. И вдруг вскинулся. – Но ты же сам, Коба…
Сталин улыбнулся еще лучезарнее, еще лучше показывая всем белизну зубных протезов, которые очень походили на клыки хищника…
– Хочешь сказать, что товарищ Сталин сам знает? Что товарищ Сталин не возражал против такого освещения событий? – Он вдруг резко придвинулся к Берии, так что Лаврентий Павлович невольно отшатнулся, и прошипел, точно рассерженная змея: – А ты, значит, ни при чем? Ты, значит, сопротивлялся изо всех сил, а злой и плохой товарищ Сталин, враг такой, тебя заставил?! Душил тебя своими кровавыми руками товарищ Сталин, душил и приговаривал: «Скажи, что троцкисты! Скажи, что троцкисты!» Так, по-твоему, было?!
Берия силился что-то сказать, но голос пропал, словно Сталин и впрямь его душил, и он смог только отрицательно помотать головой.
– Видишь, Лаврентий, как получается, – удовлетворенно произнес Вождь. – Правду говорит твой подчиненный. А что нам скажет заместитель председателя Совнаркома?
Николай Александрович встал, одернул френч. Убрал руки за спину:
– Все, что говорит товарищ Новиков, верно, товарищ Сталин, – медленно, с расстановкой проговорил Булганин. – На примере Госбанка скажу: все так. И… не так.
Сталин с интересом взглянул на своего молодого протеже. Николай Александрович совсем недавно совершил головокружительный взлет от председателя Московского исполкома до председателя Совета Народных Комиссаров РСФСР и почти сразу же – до заместителя председателя СНК СССР, то есть до заместителя самого Вождя! Сталин высоко ценил этого вдумчивого, грамотного, обладавшего чудовищной работоспособностью и уникальной въедливостью заместителя, прощая ему некоторую нерешительность. Пока прощая…
– Как интересно сказал товарищ Булганин, – Сталин встал и прошелся по кабинету, бесшумно ступая мягкими кавказскими сапогами по туркменскому ковру. – Оказывается, товарищ Новиков говорит так и не так. Так как же все-таки говорит товарищ Новиков, а? Расскажите нам, товарищ Булганин.
Николай Александрович нервно пошевелил руками, ощутимо напрягся:
– Товарищ комиссар государственной безопасности Новиков говорит правильные вещи. К сожалению… – Он кашлянул и снова нервно пошевелил руками. – Вот только говорит он их неправильно.
– И что же неправильного нашел товарищ Булганин в словах товарища Новикова? – небрежно спросил Сталин с отсутствующим видом, но в глазах его на мгновение вспыхнул огонек.
– Товарищ Новиков говорит об этом так, словно он обвиняет нас, – ответил Николай Александрович. – А обвинять проще простого. Вот предложить решение, подобное тем, которые он предлагает в Осинфбюро нашим конструкторам и ученым, Новиков не может. Не в состоянии…
– Он делает, что может. – Сталин вздохнул. – И на что ему хватает его полномочий. Как будут говорить потомки, играет вдлинную. Но неужели мы ничего не можем сделать уже сейчас?
Николай Александрович заломил руки, и от того сделался похож на трагика из старинного провинциального театра:
– Нет, товарищ Сталин! – И когда Вождь удивленно приподнял бровь, поправился: – Можем! Можем и должны.
– Вот именно! – Берия тоже несколько театрально взмахнул рукой и сокрушенно покачал головой. А через мгновение продолжил уже другим тоном, в котором явственно зазвучали злые нотки: – И потом откуда это барство, эта уверенность в собственной непогрешимости?! «Если вдруг надумаете взять помощницу для товарища Поскребышева, можно уже сейчас ставить», – в голосе наркома внудел явственно проступал сарказм, – или «никаких должностей, связанных с властью судебной или исполнительной. Только народное хозяйство и только под усиленным контролем»! Откуда у товарища Новикова эта святость папы римского? Может, после своих заслуг на фронте товарищ Новиков зазнался? Зазнался и зарвался?
Сталин внимательно посмотрел на горящего праведным гневом Лаврентия Павловича, вгляделся ему в глаза. То, что он там увидел, Вождя не удивило: щербатая серая цементная стена, отделение солдат и Стальной Кир, стоящий возле стены с завязанными глазами. Или горящий автомобиль «Ленинград-1», рядом обгорелые изломанные тела пассажиров и Надежда Никитина, сидящая в подвале с пустым лицом, старательно выписывающая на сером листе бумаги: «Считаю своим долгом сообщить о своей работе на германскую разведку…» Все это нисколько не удивило, но и совсем не понравилось. А потому Сталин тихо, но грозно произнес:
– Лаврентий! – Помолчал и добавил еще тише и еще грознее: – Не сметь!.. Забыл, что он мне и тебе жизнь спас. Мне практически, а тебе фактически? Думаешь, если на моем месте был бы ты, он не прикрыл тебя своим телом? Он мог податься куда угодно. С его знаниями он в Америке как сыр в масле катался бы! Но пришел к нам. Поверил. И после всего этого… мы… Да чем тогда мы лучше тех, кто по другую сторону границы, с их ложью и лицемерием?!!
Берия как-то сразу сник, успокоился и вдруг сказал совершенно иным тоном:
– То, что товарищ Новиков эту проблему поднял – правильно. Только вот его метод – недостаточен. Надо нам создать орган наподобие Рабкрина, чтобы всех начальников под пристальный контроль взять.
– У нас уже есть Комиссия советского контроля, – мягко напомнил Сталин. – Эту комиссию создали вместо наркомата Рабкрин.
– Значит, нужно воссоздать наркомат, – произнес Орджоникидзе. – И чем скорее – тем лучше.
– А что это даст? – спросил вдруг Булганин. – Кто будет защищать социализм от чиновников этого наркомата?
Повисла неловкая пауза. Затем раздался голос Сталина:
– Есть мнение, что вопрос об особом наркомате контроля поставлен правильно. Наркомат контроля просто необходим. Владимир Ильич Ленин говорил, что «учет и контроль – вот главное, что требуется для ”налаживания”, для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества». А Ленин, товарищи, говорил правильно и по существу. Но как при этом избежать той опасности, о которой так ясно и недвусмысленно высказался товарищ Новиков, когда говорил о перерождении ответственных работников, об их желании искажать факты и замазывать свои промахи ложью в самом наркомате контроля? Вот какой вопрос, товарищи, становится основным. И правильно говорит товарищ Булганин: нужно не только заставить наркомат контроля защищать социализм и советский народ от перерожденцев на начальственных постах, но и иметь инструмент, защищающий социализм и советский народ от работников наркомата контроля.
Новая пауза была дольше предыдущих, но теперь в ней не было напряженности или неловкости. Все сидящие в кабинете перебирали в головах варианты решения задачи, обозначенной Вождем.
– Я думаю, – подал голос Орджоникидзе, – что во главе этого наркомата надо поставить Землячку. У нее не забалуешь.
При этих словах Булганин, знакомый с Розалией Самойловной Землячкой по работе в СНК РСФСР, непроизвольно поежился. Берия заметил это движение Николая Александровича и чуть улыбнулся, вспомнив, как год тому назад Землячка «застукала» любившего вкусно поесть Булганина в кремлевском буфете. Николай Александрович шествовал к столику, нагруженный тарелками, полными бутербродов с икрой, осетриной и бужениной. От скандала, который тогда закатила ему неуемная «Демон» за разбазаривание продуктов, бедняга Булганин уронил тарелки и тут же налетел на еще одну выволочку – за пренебрежительное отношение к продуктам питания. Сама же Землячка, грозно сверкая очками, демонстративно всегда брала в буфете лишь порцию селедки с вареной картошкой и стакан чая. После такой бурной встречи Николай Александрович с полгода в кремлевском буфете не появлялся, да и потом заходил туда с опаской и с оглядкой.
Сталин кивнул, соглашаясь, а потом предложил:
– И товарища Мехлиса ей – в заместители.
Эту идею поддержали все. Мехлис был настолько похож характером на Розалию Самойловну, что казался чуть ли не ее сыном. Кроме того, Мехлис был одним из немногих людей, кто осмеливался спорить с грозной Землячкой, отстаивая свою правоту. И одним из буквально трех-четырех людей на свете, кому в спорах с отчаянной большевичкой иной раз удавалось одерживать верх.
На лежавших листах тут же набросали схему будущего наркомата, немного поспорили об отделах и структуре подчинения, как вдруг…
– Этого, наверное, недостаточно, – сказал Берия негромко.
Булганин, мгновенно вспотев, согласно кивнул и принялся ожесточенно протирать очки.
Сталин посмотрел на молодых членов «группы мозгового штурма», покачал головой, но внезапно улыбнулся. Орджоникидзе непонимающе уставился на всех троих.
– Почему «недостаточно»? – хрипло спросил он. – Что не так, Коба?
Сталин медлил с ответом. Посмотрел на Берию, на Булганина, снова на Берию. Наконец сделал знак Николаю Александровичу – «говори, мол», и откинулся на спинку стула.
Булганин снова встал, снова одернул френч, снова поискал, куда бы деть руки…
– Товарищ Орджоникидзе, Землячке уже шестьдесят три. Проживет она еще лет пятнадцать-двадцать. Хорошо бы, если дольше, но даже если и больше – работать в полную силу уже не сможет. Товарищ Мехлис – тоже не мальчик. А кто сможет гарантировать, что когда эти товарищи уйдут, найдутся новые Мехлис и Землячка?
– Так ведь твой Стальной Кир, Коба, – Орджоникидзе все еще непонимающе смотрел на Вождя. – Он же как раз с детьми работает…
– Это – совсем дальний проект, – вступил в разговор Берия, чем заслужил благодарный взгляд Булганина. – А речь идет о том, что может произойти в ближайшие лет пятьдесять.
– И кроме того, – заметил Сталин, – товарищи Землячка и Мехлис – это всего два товарища. Товарищи Землячка и Мехлис не могут разорваться. И потому товарищи Землячка и Мехлис не могут быть сразу везде.
Орджоникидзе молчал. Он молчал долго. Очень долго. Но вот он как-то встрепенулся, отчего сделался похожим на жаворонка, вскочил на ноги, стукнул себя кулаком в грудь…
– Знаю! Коба! Знаю! – закричал Серго. – Нужно, как у меня! На заводах! Бригады народного контроля! Чтобы они! Напрямую! Наверх!
Он задыхался от волнения, а его акцент сделался таким ужасающим, что стало трудно разбирать слова.
– Прамо на мэстах! Народний контрол! Лубого началник! И если он толко – они ему! Ух! Лес валит поедэт! Да!
Тут он сбился и замолчал, увидев, что остальные, включая Сталина, не разделяют его восторга. Он обвел всех глазами и обиженно завопил:
– Что не так, э?! Скажи, что не так, Коба?! Сам скажи, э?!
Но ответил не Вождь, а Булганин. Вытирая платком потное лицо, он быстро проговорил:
– На ваших заводах, товарищ Серго, рабочие понимают, что именно идет не так. Они же тоже… – Тут он шумно вздохнул и заговорил еще быстрее: – Они же тоже – металлурги. Или машиностроители. А как, например, разберется пациент в работе больницы? Или пассажир – в работе транспорта?
– Слюшай, зачэм пациэнт, э? Зачэм пассажир? Пуст машинист разбирает, сестра медицинский!
Булганин спасовал перед таким напором наркома и смолк, но тут на помощь ему пришел Берия:
– Завод, он – большой, товарищ Орджоникидзе. И рабочий понимает, что директором ему сразу не стать. А вот в больнице или в гараже – там народу совсем мало. Поссорился такой контролер с начальником и – бац! – накатал наверх донос. А товарищ Землячка, – тут он слегка улыбнулся, – она такая, что выпишет сперва по полной, для профилактики, а потом разбираться станет. Да и товарищ Мехлис, если захочет – найдет, за что начальника снять. Так что…
– Есть мнение, – прервал его негромкий глуховатый голос Сталина, – что в словах товарища Орджоникидзе все же есть правильная идея.
Все словно по команде повернулись к Вождю. Тот не спеша раскурил трубку, затянулся, выпустил клуб ароматного дыма:
– Товарищ Орджоникидзе предложил правильный ход. Правильный ход предложил товарищ Орджоникидзе, но непроработанный. На предприятиях Наркомтяжпрома сигнал снизу поедет рассматривать и оценивать специалист, который понимает суть вопроса. Специалист может оценить: виноват начальник или нет, и если виноват, то насколько он виноват?
Сталин снова затянулся трубкой. Остальные смотрели на него так, как ученики младших классов смотрят на учителя. Тишина в кабинете была такая, что, казалось, было слышно, как за двумя дубовыми дверьми скрипит перо секретаря.
– Так и в предложении товарища Орджоникидзе – правильном предложении о народном контроле, нужно сделать так, чтобы на их сигнал выезжали специалисты из наркомата контроля, которые разберутся на месте: кто виноват, в чем виноват и виноват ли? Контролер…
Тут он вдруг замолк и задумался. Берия посмотрел на него и произнес:
– Нужны тройки контролеров. Чтобы один еще и контролировал другого и наоборот.
– Пусть один будет спец со стажем, второй коммунист, хорошо бы – ленинского призыва. А третий – комсомолец, – тихо-тихо, почти шепотом сказал Булганин. – Они по-разному смотреть станут…
– И чтобы сначала они у тебя, товарищ Берия, подготовку прошли, – подал голос Орджоникидзе. – Месяца два-три, чтобы поняли: что к чему…
– Есть мнение, что это – правильное решение, – подвел черту Сталин. – Хорошо бы еще попросить товарища Новикова их немножечко подготовить. Чуть-чуть подготовить. В Корпусе специального назначения. Есть мнение, что это может им пригодиться.
Он пыхнул трубкой, разгладил усы.
– А какие будут мнения относительно товарища Новикова? Что с ним делать?
– Наградить, – бухнул Орджоникидзе.
Берия негромко хмыкнул и добавил:
– И изолировать. Как носителя сверхважной и сверхсекретной информации.
– Интересное предложение внес товарищ Берия, – кивнул, подумав, Сталин. – Интересное. А может ли товарищ Берия пояснить, что именно он имел в виду, когда предлагал изолировать товарища Новикова?
Лаврентий Павлович потер лоб, поправил старомодное пенсне и ответил:
– Я предлагаю перевести Осинфбюро на положение закрытых конструкторских бюро НКВД.
– Это товарищ Берия хорошо предложил, – помолчав, произнес Сталин. – Очень интересно предложил товарищ Берия: закрытое конструкторское бюро системы НКВД. И там же разместить Корпус спецназа, верно, товарищ Берия?
Лаврентий Павлович поперхнулся. Он как-то совсем забыл, что Кирилл – не только конструктор и ученый, но еще и военный. И его работа как военного специалиста не менее важна, чем научно-техническая деятельность. Представить же себе шарашку, в которой хватит места на Корпус спецназа, Берия не мог. Да и потом: если оттуда захотят выйти – кто же удержит спецназовцев? Тут не то что механизированной дивизии – механизированной армии не хватит…
– Товарищ Сталин, – осторожно спросил Булганин, – а может, Осинфбюро разместить на территории корпуса? Пусть сами себя и охраняют…
Короткая пауза, а затем Сталин и Орджоникидзе одновременно произнесли:
– Город надо! – И Орджоникидзе продолжил уже в одиночку: – Специальный город. Закрытый! В горах, на Кавказе! Чтобы ни туда, ни оттуда без разрешения – ни ногой!
– На Кавказе? Не надо на Кавказе. Очень далеко – на Кавказе. Надо недалеко от Москвы. Километров сто от Москвы, – подытожил Сталин. – Близко от Москвы… Будет Наукоград. А изолировать товарища Новикова не нужно. Если бы товарищ Новиков хотел, он бы уже давно был бы на Западе. И никто ему бы не смог помешать. А вот привлечь его к принятию важных решений уже давно пора.

9

Лучшее лекарство от неразделенной любви – бег в противогазе.
Армейская мудрость  

В Москве продолжается Первая спартакиада ГТО. Спортсмены военно-прикладных видов спорта соревнуются в различных дисциплинах, таких как радиодело, защита населения от оружия массового поражения, стрелковом спорте и многих других. В общем зачете лидирует команда Ленинграда и Ленинградской области, на втором месте команда Москвы, на третьем – команда Московской области. Хорошо показали себя спортсмены из Киева и Свердловска, а также сборная команда Закавказской Федерации.
Председатель судейской комиссии маршал Ворошилов отметил заметно выросшее мастерство спортсменов и их высочайшую волю к победе.
Вручение наград – именного оружия, и ценных подарков состоится в последний день соревнований на новом Центральном стадионе.
Из статьи в газете «Московский рабочий» 
15 мая 1939 года 

Место, определенное для нового города, находилось в том месте, где в том, другом будущем построили город Дубна. Строительный трест, назначенный для работ, уже обнес всю территорию колючей проволокой и постами, прежних жителей городка отселили, а внутри загрохотала строительная техника. На этот раз строили с размахом, и первым делом начали с возведения подземных сооружений, которые должны были не только соединить все здания в городе, но и послужить запасным командным пунктом корпуса и местом укрытия гражданского населения города.
Город строил тот же трест, который занимался возведением Дворца Советов, и работали они быстро и качественно. Новикову, который раз в неделю приезжал проверить ход работ, оставалось только удивляться тому, как быстро меняется пейзаж на стройплощадке.
Главное управление лагерей, а точнее Дмитровлаг, предоставило более пяти тысяч человек, работавших на строительстве, что еще больше ускорило процесс.
Проектирование всего города взяли на себя Лев Владимирович Руднев и Дмитрий Николаевич Чечулин – знаменитые советские архитекторы и лауреаты Сталинской премии.
Город, во всяком случае на макете, выглядел, словно картинка с выставки, и Кирилл старался не лезть в архитектурные дела, настояв лишь на том, чтобы энергоподстанцию и подводящий кабель упрятали под землю. Кроме того, на нескольких зданиях были предусмотрены площадки под зенитки, а госпиталь имел кроме трех надземных еще столько же подземных этажей, разделенных мощной бетонной защитой. Также аварийное водоснабжение города осуществлялось из артезианских источников, а очистные сооружения, принимавшие воду из реки, тоже были убраны с поверхности. Все это значительно удорожало проект, но архитекторы лишь кивали головой, внося изменения, получив своеобразный «карт-бланш» на итоговую стоимость всего комплекса.
Тут же, на территории города возводились цеха будущего опытного станкостроительного и тракторного заводов, планировались филиалы ГОИ, НИИ-3, занимавшегося ракетной тематикой, и других институтов. Сталин, говоря о том, что собирается построить настоящий наукоград, вовсе не кривил душой и, как видно, собирался сконцентрировать все новейшие разработки в одном месте. Казармы и полигоны Корпуса располагались вокруг будущего города, обеспечивая таким образом повышенную защиту и охрану секретов.
Саперные подразделения бригады уже давно переселились поближе к месту стройки и помогали строителям в рытье котлованов и заодно утилизировали старые боеприпасы.
Для хранилищ и складов Новиков предложил возводить купольные своды из железобетона, заливая каркас прямо на земле и поднимая потом с помощью огромных надувных мешков. Благодаря этому, склады корпуса подняли буквально за неделю, и уже к концу зимы начали потихоньку перевозить имущество из Монино.
Весной были завершены работы на подземных сооружениях, и строители приступили к возведению основных зданий нового города. К этому времени весь периметр был уже принят под охрану войсками НКВД, и даже для того, чтобы попасть на стройплощадку, нужно было преодолеть три поста и иметь специальный пропуск, предъявляемый вместе с паспортом.

А жизнь в стране шла своим чередом. Сталин наконец пришел к решению относительно Украинской ССР, и специальным указом СНК и решением ЦК республика расформировывалась. Теперь там будут лишь области РСФСР, и даже без прав автономий, которые тоже потихоньку прикрывались. За прошедший год закончились Башкирская, Татарская и несколько других автономных республик и переведены в статус областей.
Как ни странно, но республики Средней Азии тоже захотели полностью присоединиться к России, но Сталин был категоричен, и они так и остались Хивинской и Бухарской Республиками. А вот на Украине попытались поднять голову националисты, но НКВД не зевало, и ГУЛаг получил более десяти тысяч новых работников.
Вместе с географией начались перемены и в политике. Тотальная переаттестация политработников армии и агитационных органов партии не обошлась без уголовных дел и оргвыводов, а кое-кто надолго застрял в кабинетах следователей, рассказывая подробно о различного рода неформальных связях между партработниками.
Военнослужащие Корпуса частенько выезжали по заявке центральных органов, превратившись явочным порядком в ударный кулак партии.
Но более всего Кирилла занимала учеба агитационных троек. Опытный агитатор с приличным партийным стажем, чаще всего – красноармеец Гражданской войны, комсомолец (комсомолка) и специалист-производственник получали специальную подготовку владения оружием и рукопашного боя. Также им преподавались документооборот, начала криминалистики и психологии. Львиную долю курсов пришлось писать Новикову, так как преподаватели того времени не понимали, как это возможно – выявить за час признаки вранья у собеседника, и начинали растекаться водой по стеклу в попытке объять необъятное. Кроме того, Новиков придумал давать руководителям новой структуры более углубленные знания, а старшим командирам еще более детализированное знание, чтобы они во всем превосходили своих подчиненных.
Мехлис, который долго кривился от одного упоминания Новикова, через какое-то время сам сел за парту, чем заслужил немало очков у Кирилла.
Задачи, которые ставились перед контролерами, далеко выходили за рамки собственно разъяснения политики партии и ответов гражданам на самые злободневные вопросы. Кроме этой, безусловно, нужной работы, в задачах троек был сбор информации самого широкого спектра о работе предприятий и организаций на всей территории Союза для последующего принятия решений. Партконтроль в этой работе выполнял лишь функции координатора и основной базы для всей работы наркомата рабочего контроля. А основное политическое прикрытие осуществляло Политбюро ЦК ВКП(б).
В газетах начали появляться статьи, посвященные различным спорным моментам истории, а для школ готовилась новая редакция учебников и вводилась новая дисциплина «история».
Поворот был довольно крутым, и все же рассчитанным на некоторое время, чтобы граждане смогли адаптироваться к новой политике, но все равно эффект сказался довольно быстро и совсем не там, где Новиков мог предположить.
В начале весны, когда снегопады сменились оттепелью, его вызвал к себе Берия и положил на стол перед Кириллом толстую пачку папок.
– Забирай. – Лаврентий Павлович снял пенсне и начал неторопливо протирать его бархатной тряпочкой. – Тут несколько офицеров Особого делопроизводства, сиречь разведки Российской империи, и полицейского департамента. Все проверки они прошли, но как сам понимаешь, окончательный выбор за тобой.
– Персональный вызов? – Новиков скупо улыбнулся. – Сделаю, товарищ комиссар госбезопасности. А чем эти люди так приглянулись вам, что их нужно вводить в совершенно секретный проект?
– Ты сам это начал, – сухо ответил Берия. – Теперь те, кто нам поверил, возвращаются на Родину, и мы просто обязаны дать им шанс.
– Хорошо. – Новиков коротко кивнул и, размашисто расписавшись в приемке документов, сгреб папки и вопросительно посмотрел на начальство.
– Иди, правдолюб. – Берия вздохнул и, когда дверь кабинета закрылась, еще долго смотрел невидящим взором, словно силился разглядеть что-то в грядущем.

Группа мужчин в легких не по сезону пальто сидела в небольшом зале для штабных совещаний и негромко переговаривалась между собой. Тут были и жандармские офицеры, и разведчики, много лет отдавшие своему делу, оказавшиеся за границами России после Октябрьского переворота.
Кто-то попытался построить новую жизнь за океаном, кто-то осел в эмигрантских кварталах Парижа и Берлина, а кого-то занесло аж в Австралию.
Потом была дорога домой и разнообразные проверки, в том числе и на детекторе лжи, а после долгий разговор с всесильным наркомом Берия и страшная бумага, которую, однако, все подписали, так как давно уже перестали бояться чего бы то ни было.
Остававшиеся там, за границей, прочили им ГУЛаг и расстрел, но вот они сидели в ожидании разговора со своим будущим командиром, который, по слухам, был не только любимцем Сталина, но и талантливым военачальником.
– Здравствуйте, товарищи. – Высокий широкоплечий мужчина, с тремя ромбами в петлице и внушительным рядом советских наград, неторопливо прошел по кабинету и сел во главе стола. – Признаюсь сразу, что нехватка грамотных штабных офицеров у нас очень серьезная. Задачи, стоящие перед корпусом, довольно необычны, и привычные мерки у нас не действуют. Сколько времени нужно роте егерей для марша в сто километров, пешим порядком по равнинной местности с твердым грунтом?
– Обычно мы исходили из норматива в четверо суток.
– Ну а мои ребята преодолевают это расстояние за тридцать часов. А если это диверсионная группа, то такой марш могут совершить и вовсе за двадцать. По названию вы уже могли понять, что у нас – Корпус специального назначения. Основных специализаций две. Противодиверсионные операции и разведывательно-диверсионная деятельность. Этой задаче подчинено всё. И подготовка, и снаряжение, и снабжение. Например, у нас нет в пайках консервов в жестяной упаковке, а только легкие пакеты из специального материала. Первоначальную подготовку проходят все без исключения офицеры корпуса, даже те, кто находится на должностях вещевого снабжения и технического обеспечения. Для вас мы, конечно, сделаем определенную возрастную скидку, но пройти курс все равно придется. Хотя бы для того, чтобы нормально влиться в коллектив.
Бывший подполковник Генерального штаба Ракитин привстал с места.
– А вас, товарищ комкор, это тоже касается?
Новиков усмехнулся.
– Рекорд корпуса в скоростной стрельбе и стрельбе в движении пока принадлежит мне. Остальные показатели примерно средние по корпусу. Кроме того, я являюсь главным инструктором корпуса по рукопашному и ножевому бою. Я ответил на ваш вопрос?
– Вполне. – Подполковник кивнул и сел на место.
– Место вашей службы будет определено в том числе и по результатам прохождения первоначальной подготовки. Пугаться этого не нужно, просто, если вас захотят поставить на работу непосредственно в подразделении, вы должны быть уверенны, что понимаете проблемы и быт рядового солдата. К слову сказать, такой курс прошел даже маршал Буденный, руководящий оперативным управлением.
– Под вашим началом служит маршал? – Полковник Игнатов вытаращил глаза.
– В данном случае это было решение самого маршала, и я не стал особенно сопротивляться. Впрочем, полагаю, у вас еще будет возможность познакомиться и оценить пробивной напор товарища Буденного.

Задумчивые офицеры вышли из штаба и, подхватив свои чемоданчики, двинулись в сторону оперативных складов, где им предстояло получить комплекты формы.
На удивление всякого повидавших офицеров, форма была странного пятнистого цвета и очень удобной. Куртка, штаны, короткие шнурованные полусапоги, ложки, вилки, котелок для еды, фляга, гигиенические принадлежности в плоском несессере, дождевик из непромокаемой ткани и многое другое, типа непонятного тяжелого жилета и такого же жилета, только с огромным количеством карманов и кармашков.
Поскольку опыта ношения всего этого у них не было, пожилой сержант помог им все это правильно надеть.
– Значит так. – Сержант госбезопасности оглядел надевших полевое обмундирование и поднял с пола жилет серого цвета. – Это противопульный жилет или, как говорит наш командир, броник. Сделан из специальной ткани и металлических пластин. Уверенно держит пистолетную пулю с тридцати шагов, а пулю из нагана в упор. Но надеяться на него нужно лишь в последнюю очередь. Это только шанс на выживание, а никак не лекарство от всех бед. – Он надел на полковника Игнатова жилет и затянул его по фигуре. – Если нужно быстро снять, вот тут есть четыре замка, которые просто отстегиваются. Поверх надевается разгрузочный жилет или просто разгрузка. – Он накинул на командира, игравшего роль манекена, разгрузку и кивнул. – Разгрузка нужна для того, чтобы унести личный боекомплект и специальные средства. Фонарик, оптический прибор наблюдения, аптечку и другие вещи. При этом каждый из элементов доступен для быстрого использования. Как магазины для оружия, так и, например, моток троса.
– А зачем трос?
– Связать пленного, сделать растяжку, да много чего… – Сержант пожал плечами.
– А растяжка это что? – поинтересовался капитан Истомин.
– Это вы узнаете своим чередом на занятиях по минно-взрывному делу. – Сержант чуть улыбнулся. – Одно скажу. Мы не авиация и не танкисты, но если надо, и самолет с неба опустим, и танку ствол узлом завяжем. А сейчас прошу за мной, получать оружие.

– Что это? – бывший капитан Генерального штаба Волошин, сидя на кровати в выделенной им комнате, смотрел на горку оружия и снаряжения, лежащую на полу у его ног.
– А что, собственно, вас удивляет, Виктор Афанасьевич? – Полковник Игнатов насмешливо глянул на товарища. – Оружие вполне привычное. Скомпоновано, конечно, странно, но удобно. – Он подхватил ППСУ и, прижав плечо к прикладу, прищурившись посмотрел через прицел. – Полагаю, на дистанции до двух сотен метров не менее эффективно, чем пулемет. И при этом значительно легче.
– Нет, Павел Петрович, я не об этом. Вот если взять все это в целом. И автомат, и каску эту, и жилет противопульный, и даже маленький телескоп. Ведь как все продумано! Словно кто-то уже лет сто так воюет. А ведь мы с вами точно знаем, что даже немцы, воевавшие в Африке и применявшие подобную тактику, близко к этому уровню не лежали. Аптечка эта, – капитан поднял продолговатую алюминиевую коробочку. – Все так хитро сделано. И жгут кровеостанавливающий, и таблетки разные, и бинт, и пластырь. Все на месте, бери и пользуйся.
– Ну так хорошо же! – Ракитин, уже успевший сходить в душ, с наслаждением повалился на кровать. – И солдатикам жизнь спасет, если что, и вообще…
– Нет, я опять не об этом. Вот империя воевала бог знает сколько лет, а к Великой войне у нас были лишь мосинские винтовки, трехдюймовки да пулемет Максима. А тут за двадцать лет такой прогресс. Это ж получается, что большевики знают о войне что-то такое, чего не знает весь остальной мир? Как надрали япошек? Ведь любо-дорого было посмотреть!
– А поляков? – подал голос молчавший до сих пор капитан Гатин. – Их ведь не победили, а просто выпотрошили, как барана на бойне. Я тогда был в Лодзи, военным корреспондентом от «Паризьен», и видел, что сделали с хвалеными польскими авиаторами красные военные летчики. Четверо! Господа. Четверо против дюжины, и ни один из поляков не ушел, а красные истребители удалились без потерь. А их танки? Когда ехал через границу, видел этакое бронированное чудовище с пушкой никак не меньше трех дюймов. Помяните мое слово, быть германцу вновь битому, и на этот раз все будет хуже, чем в Версале.
– Вы думаете, что они нападут? – сказал Ракитин.
– Непременно. – Игнатов кивнул. – Все эти рейхи и союзы создавались в Европе лишь с одной целью – пограбить матушку Россию. Вы ведь бывали в Германии, подполковник? Сколько там заводов строится, сколько оружия делают. Да они уже показали свою мощь в Испании. И откуда деньги на все это? Это же даже не миллионы, и не десятки миллионов. Уверен, что этого волка откармливают, чтобы натравить на нас.
– Ничего. – Волошин начал складывать снаряжение в высокий шкафчик, стоявший прямо у кровати. – Надерем и германца. Если у нас будет хотя бы пяток таких корпусов, порка будет не только быстрой, но и весьма показательной.
– А вам не показался странным наш новый начальник, господа?
– Не господа, а товарищи, – поправил Игнатов, – Отвыкайте, товарищ красный командир. Что до вашего вопроса, некоторая странность в нем, безусловно, есть. По возрасту он наверняка из наших, да и выправка говорит об этом лучше всяких документов. И слово офицер произносит без малейшего внутреннего напряжения и иронии. Ну и самое важное. Еще в Испании мы видели обычную армию. Хорошо дрались, но вот снаряжение и вооружение было вполне рядовым. Ничто, как говорится, не предвещало. И вдруг не за двадцать лет, а буквально за пять такие изменения. Кроме того, церкви открывают, частные магазины.
– Так у них уже был НЭП?
– Не у них, товарищ капитан, а у нас, – терпеливо поправил Игнатьев. – Так вот, у нас был НЭП, но весь вышел. А тут безо всякой помпы, спокойно и, как здесь говорят, в рабочем порядке открываются частные заведения. Наверняка контроль за ними серьезный, но сам факт говорит о многом. Помните речь Сталина на пленуме ЦК, где он говорил о возможности вернуться для таких, как мы. Вот где-то с этого момента все и началось. Фундаментальнейшие подвижки в обществе и экономике. Словно бы у них сменилось все руководство. А между тем руководство осталось прежним. Стало быть, произошло что-то, что так сильно повлияло на политику государства. Что-то или кто-то. Но я совершенно искренне советую всем нам не лезть в эти дебри. Оторвут голову, даже не задумываясь. Не будет никакого ГУЛага и суда. Будет скоропостижная смерть от апоплексического удара табуреткой. – Полковник достал из кармана штанов часы и открыл крышку. – Однако пора и спать ложиться. Кто его знает, какой день нам предстоит. А мне, между прочим, не восемнадцать, когда я мог и караул отстоять и к барышням отправиться.

Министром обороны мог стать любой политик, независимо от военных заслуг. А вот начальником Генерального штаба даже в мирное время не становились без внушительной военной карьеры.
Именно такими и были начальник французского Генштаба Морис Гюстав Гамелен и руководитель Британского имперского генерального штаба Джон Стендиш Горт, встретившиеся для приватного разговора на одной из вилл в Биаррице. К разговору оба начальника Генеральных штабов подготовились вполне основательно, заставив своих офицеров напрячься как никогда. Небольшая свита из пары офицеров охраны сидела на первом этаже, а генералы устроились с комфортом в зале на втором, где располагался музыкальный салон и открывался замечательный вид на Атлантическое побережье.
Морис Гамелен и Джон Горт были не знакомы лично, но конечно же знали друг о друге достаточно, чтобы считаться старыми приятелями. Их обоих волновало происходящее, причем настолько, что былые обиды и разногласия были отодвинуты в сторону. В сущности, несмотря на быстро растущую мощь рейха, они не видели в нем настоящего противника. Истинный враг виделся ими там, в России, которая за последнее время усилилась настолько, что стала вызывать настоящий страх.

– Вот все, что смогли собрать мои люди относительно Красной Армии. – Генерал Гамелен положил на стол папку с документами. – Что-то по косвенным свидетельствам, что-то по данным сторонних наблюдателей. Итоговое резюме на последней странице. – Он задумчиво посмотрел на стол, и его коллега, мигом поняв причину затруднения, выложил на стол портсигар.
– Угощайтесь, прошу вас. – Джон Горт раскрыл папку, быстро просмотрел все ее не слишком объемистое содержание, гораздо более внимательно прочитал итоговую справку и посмотрел на Гамелена, который в это время тоже смотрел документы Британского генштаба. – Несмотря на разницу в подходах, думаю, итог примерно одинаков.
Гамелен тоже достал сигарету и неторопливо раскурил ее, выстраивая формулировки.
– Япония, которую Советы разгромили в течение нескольких недель, практически не в счет. Силы, задействованные там, говорят о локальном пограничном конфликте. Второй звоночек прозвучал более тревожно. Армия Финляндии насчитывала шестнадцать полнокровных дивизий и была практически уничтожена в течение десяти дней. Потом последовал рискованный, но эффектный десант в Хельсинки, закончивший войну.
– И Польша, – добавил Гамелен. – Это уже совсем не Финляндия. Сорок дивизий треснули, словно яичная скорлупа под каблуком. А что большевики творили в воздухе, это вообще немыслимо. В небе над Варшавой они выходили вчетвером против эскадрильи и побеждали! По моим данным, их новый истребитель И-180 не хуже германского «Мессершмитта – сто девять», ваших «Харрикейнов» и наших «Моран-Солье». Есть данные, что Люфтваффе ускорило поступление в войска сто девять серии «Эмиль» и срочно готовят серию «Фридрих».
– Такая же суета и в Вермахте. Новые русские танки оказались совсем не новыми, но модификации сделали их грозными машинами не только для пехоты, но даже для танков! Танковый бой под Лодзью, когда Советы уничтожили во встречном сражении все танки польской армии практически без потерь, показал, что скоротечный танковый бой вполне реален, и они готовы к нему гораздо лучше, чем мы. Соотношение потерь говорит об этом совершенно определенно.
– Согласен. Но самое печальное, что разгром Польши, Финляндии и этого прибалтийского сброда произошел одновременно. – Гамелен поднял палец. – Разрозненные силы европейских государств ничего не смогут противопоставить этой мощи. Даже Гитлеру понадобится два-три года для того, чтобы сравняться с большевиками по мощи, но бог знает, что они за это время придумают.
– Я имел определенные контакты с людьми Гальдера. – Генерал Горт задумчиво посмотрел в окно, где атлантический прибой накатывался на пустынный пляж. – У них настоящая паника. Все их приготовления к войне с Советами оказались пустой суетой. Кстати, в их планах Франция занимает не последнее место. – Он выразительно посмотрел на французского коллегу, но тот лишь отмахнулся.
– Перспективы большевистского вторжения меня волнуют куда сильнее, чем гипотетическая агрессия рейха. Все же цивилизованный мир это одно, а восточные дикари – совсем другое.
– Я бы не был столь категоричен относительно дикарей, но в целом поддерживаю вашу позицию. – Джон Горт кивнул. – Мало того, наши американские друзья тоже весьма сильно обеспокоены этой ситуацией, и сейчас идет обсуждение мер противодействия угрозе.
– Думаете, американцы вмешаются в европейский конфликт? – скептически возразил Гамелен.
– Только когда их победа будет гарантирована. – А вы, дорогой друг, не желали бы своей армии подобных условий? – риторически спросил британский генерал. – Сейчас очень важно обеспечить нашу ударную европейскую силу новыми ресурсами и помощью.
– И в качестве такой помощи вы видите Францию?
– Согласитесь, вхождение в рейх полноправной стороной это совсем не то же самое, что стороной побежденной. Я знаю, у вас весьма сильны прокоммунистические силы, но полагаю, гестапо легко со всем справится.
– А вы не боитесь, что Гитлер после нас набросится на Британию? – Гамелен насмешливо прищурился.
– Нет, не боюсь. – Горт покачал головой. – И Британия и Штаты отделены водным пространством, а для полноценной десантной операции у бошей просто не хватит кораблей. Конечно, какую-то имитацию войны мы устроим. Бомбардировки, воздушные бои, но ни инфраструктура, ни заводы не пострадают. Ну и, разумеется, если вдруг Советы начнут теснить Гитлера, мы сделаем все мыслимое и даже немыслимое для того, чтобы архитектура послевоенного мира была выгодна нам, а не большевикам. Нашего влияния и влияния Североамериканских государств достаточно для этого.
– А ваши контакты с людьми Гальдера не продвинулись до стадии взаимных гарантий? – осторожно спросил Гамелен.
– Разумеется, господин генерал. – Горт улыбнулся. – А иначе зачем затевать эти… контакты. Взаимные гарантии и, более того, взаимные обязательства в данной ситуации есть основа наших взаимоотношений. Война должна оформить новые мировые границы, и будет это так, как нужно нам.

Примерно в это же время состоялась не менее историческая беседа между Эрвином фон Лахузеном и адмиралом Канарисом.
Адмирал, который недавно получил аналитическую записку о результатах польской и финской войны, приобрел лишний козырь в борьбе за усиление своего ведомства, а конкретно второго отдела Абвера, ответственного за диверсии и саботаж. Предполагалось создание полка специальных операций на основе «800-й учебно-строительной роты особого назначения» под командованием капитана Теодора фон Хиппеля. Бывший офицер военной разведки Австрии Лахузен после аншлюса был переведен в Абвер, в первый отдел (разведка). Но Канарис видел в Лахузене большой потенциал, в основном потому, что тот не имел глубоких связей и соответственно обязательств в германской армии. Таким образом, адмирал хотел, чтобы создаваемыми войсками спецназначения командовал человек, обязанный ему лично.
Русские уже применили свои диверсионные группы, и довольно успешно. Десант на Хельсинки и Таллин, эффективная работа по ближним тылам финской и польской армий, доказывали, что подобные части могут и должны сказать веское слово в новой войне. Но, кроме того, полк, а лучше бригада, хорошо обученных и готовых ко всему солдат могут стать хорошим подспорьем в его личной борьбе за власть.
Сейчас адмирал наблюдал за тем, как Лахузен листал справку, подготовленную полковником Пикенброком по частям спецназначения большевиков. Наконец Лаухаузен закончил и, закрыв папку, положил ее на стол адмирала.
– Могу сразу сказать, что, по сравнению с нашими африканскими частями под командованием Леттова-Форбека, русские здорово продвинулись в тактике и методах диверсионной работы, что в общем неудивительно, имея в виду их военное прошлое.
– Так вот, Эрвин. Я хочу, чтобы вы создали подразделение, которое будет не хуже, а лучше этих русских. Силу, которая сможет действовать в любой обстановке и в любой местности. – Вице-адмирал сжал свой сухой кулак и потряс им, словно собираясь лично лезть в драку. – Неужели мы, истинные арийцы, не сможем переломить какую-то славянскую сволочь? Не беспокойтесь. Отбор, снабжение и снаряжение – все по высшему классу. Ваша задача – подготовить подразделение к войне. Расположение полка предварительно – Бранденбург.
– Срок? – сухо осведомился подполковник.
– Примерно сорок первый год. Лето. – Адмирал, как и все суеверные люди, опасался называть точные даты, тем более что план нападения на СССР все время дополнялся, изменялся и переносился по срокам. О неизбежности войны с Россией в офицерской среде говорили еще в тридцатые годы, и со временем эта уверенность только крепла. – Вашим заместителем назначен Теодор фон Хиппель. Он займется непосредственным формированием подразделений, и их подготовкой, а на вас ляжет административная и общая организационная работа. Не подведите меня, Эрвин. Это очень важно для всех нас.

Зимний светский сезон в Нью-Йорке шел своим чередом, и ничего странного в том, что несколько джентльменов решили собраться для беседы в одном из зданий Рокфеллер-центра.
Здесь присутствовал и Рокфеллер-младший – Джон Дэвиссон, похоронивший в 1937 году основателя династии тоже Джона Дэвиссона Рокфеллера, но старшего. Кроме того, среди приглашенных был Прескотт Буш, Джордж Блюменталь, Джеймс Варбург и некоторые другие уважаемые и весьма состоятельные господа.
А инициаторами встречи были Аарон Зелигманн, Арманд Хаммер и Виктор Ротшильд, имевшие разнообразные и существенные интересы в большевистской России.
Собравшиеся никогда не называли себя ни мировым правительством, ни какими-нибудь еще громкими и глупыми названиями. Они, прежде всего, были группой людей, трепетно и горячо влюбленных во власть и в деньги.
Обогащение на войне было делом привычным и понятным, тем более что колониальное наследие потихоньку проедалось, а аппетиты власть имущих только росли. Но с некоторых пор планы начали входить в противоречие с реальностью.
Страны Оси, на военное перевооружение которых было потрачено более двухсот миллионов, не торопились начать войну, а Россия, назначенная на роль жертвенного барана, внезапно оказалась гораздо сильнее, чем предрекали специалисты.
И теперь предстояло решить, как развивать ситуацию, чтобы не только спасти вложения, но и преумножить их.
Аарон Зелингманн и Варбург рассказали о ситуации в Европе, и теперь слушали Джона Дэвиссона Рокфеллера-младшего, который делился информацией о положении в Юго-Восточной Азии и прилегающих регионах. Японцы, проиграв второй раз за неполные два года, совершенно не рвались воевать с русскими, а Германия, увидев результаты польской и финской кампаний, решила взять еще время на дополнительное перевооружение армии.
Таким образом, начало войны откладывалось как минимум до сорок первого года, тогда как любое промедление грозило лишними убытками.
– Аарон, а как продвигается объединение Франции и Германии?
– План вчерне готов, и к лету сорок первого будет реализован. Но Шпеер и Крупп просят дать им время на переваривание такого огромного куска. Сторонников рейха во Франции не так много, как хотелось бы, а гестапо не вездесуще. Но даже с учетом объединения экономик Германии, Франции, Австрии, Италии и некоторых других государств, у них нет уверенности в победе над Россией.
– Англичан никак не пристегнуть к этой системе, – проворчал Варбург, предвосхищая вопросы собравшихся. – Среди элиты очень сильны левацкие настроения, и так просто, как во Франции, ситуация не разрешится. Кроме того, есть ряд принципиальных возражений против вступления Великобритании в рейх.
– А зачем мы вообще делаем ставку на бошей и Европу в целом? – Гарольд Хант неприязненно посмотрел на Рокфеллера. – Они уже обгадились в двух войнах, и нет никакой гарантии, что не обгадятся вновь? Может, сделать ставку на Россию? Во всяком случае, я вижу перспективы у нее более серьезные. А этот рейх… – Он небрежно взмахнул рукой с зажатой в ней сигарой.
– Рейх, СССР, все это только названия, Гарольд, – Варбург пыхнул сигарой. – Англичане вступят в войну вместе с Гитлером?
– Только косвенно. – Джон Дэвиссон кивнул. – Помощь технологиями и нейтралитет в войне. Это максимум. Но наши английские друзья обеспокоены воинственной риторикой Гитлера. Вы уверены в том, что сможете контролировать национал-социалистов?
– А нам и не нужен контроль, Джон. – Ротшильд вздохнул, словно учитель, объясняющий прописные истины. – Нам нужно просто обильно полить эту кучу дров керосином, а спичку поднесут другие. В конце концов, не нам же сидеть в окопах?
Но на этот вопрос Варбург ответить не успел. В зал широкими шагами вошел Джером Стоунволл Басс – богатейший человек штата Одинокой Звезды. Все присутствующие невольно вздрогнули. Почти незаметно для других, но вполне ощутимо для самих себя.
Басс был представителем магнатов Юга – не того Юга, который семьдесят лет назад отчаянно сражался за право остаться патриархальным, аристократичным и независимым! – нет. Это был представитель совсем другого Юга – того, который делал деньги на нефти и порохе, на меди и алюминии, а самое главное – этот новый Юг умел делать деньги на деньгах!
Правда, во всем остальном этот новый Юг оставался старым Югом – Югом реднеков и самогона, Югом кланов и вендетт, Югом, в котором еще не умер дух авантюризма и благородства. Пока еще не умер…
Стоунволлу Бассу больше подошли бы револьверы на поясе и стетсон на голове, потому что безукоризненно сшитый по фигуре смокинг смотрелся на нем как-то неубедительно. Среди финансовых магнатов Северной Америки Бассов хоть и уважали за грандиозные капиталы, но все же слегка сторонились: какие-то они… непредсказуемые, что ли? Но с Бассами охотно заключали династические браки, сливали капиталы, объединяли усилия. Бассы были свои – но такие же свои, как кровные родственники, долгое время прожившие среди дикарей. Вроде и кровь одна, и воспитание, а нет-нет да и увидишь своего дорогого кузена, танцующего с бубном вокруг костра. Мелочь, на которую не обращают особого внимания, но осадочек-то остается.
Вместе с Бассом вошел и его нынешний союзник – Джо Кеннеди. Этот был свой полностью. Ну почти. Удачливый бизнесмен, игрок, политик. Бассы и Кеннеди дружили общими интересами в нефтепроводах, танкерах и банках.
Из-за этих двух крупных как в прямом, так и в переносном смысле фигур третьего гостя сперва не разглядели. Молодой человек с удивительно подвижным, не по годам морщинистым лицом, чем-то похожий на обезьяну, обряженную в изысканный вечерний костюм. Разглядев его, присутствующие Варбурги, Ротшильды, Дэвиссоны и Морганы слегка скривились. Что это за новости? С чего это вдруг сюда привели этого парвеню, этого выскочку Хаммера?
– Вот что, господа! – заявил Басс, подойдя поближе к столу. – До нас с Джо докатились слухи, что вы затеваете какую-то грандиозную спекуляцию с Германией против России. Это так?
– Да с чего вы это взяли, Джером? – возмутился Джеймс Варбург. – Чтобы мы и вдруг с Германией?..
Кеннеди поморщился:
– Прекратите, Варбург. Вандербильт сказал, что это так, а своим наш газетчик не врет.
Уильям Киссэм Вандербильт был крупнейшим газетным магнатом, который обеспечивал нужное общественное мнение. Он был близок к клану Кеннеди – настолько близок, что в известных кругах шептались об уступленной Уильяму любовнице Джозефа. Всего-то за полподвала на второй странице в каждой газете, сроком на полгода.
А Басс тем временем продолжал:
– Я бы хотел отметить, что у нас наладились совсем неплохие отношения с Россией. Вот он, – Джером Стоунволл чуть тронул Хаммера за плечо, что в зале Рокфеллер-центра было равносильно здоровенному пинку, которым господин награждает слугу, – обеспечил нам нужные связи, и теперь у нас появились некоторые интересы в той части земного шара.
Вот это был удар так удар. Кто бы ни находился у власти в Белом доме, кто бы ни составлял большинство в Конгрессе и Сенате, те, кто сходились на вечера в Рокфеллер-центр, всегда были заодно. Во всяком случае, с тех самых пор, как были окончательно разделены сферы интересов, влияний и владений.
Конечно, еще случались иной раз стычки во вновь осваиваемых регионах, а изредка – и маленькие войны, но никогда более Владыки Мира не опускались до примитивного выхватывания изо рта своего брата по крови всего куска целиком. Не из благородства, разумеется, а исключительно из меркантильных соображений: обиженный станет мстить, возможностей у него хватит, а сильное потрясение может затронуть весь любовно выстроенный миропорядок. Целиком.
Дэвиссон встал, подошел к Бассу и Кеннеди и широким жестом пригласил их присесть поближе к нему.
– Слушайте, Стоунволл, мне кажется, что ваша поддержка наших программ просто необходима. Если бы вы уделили нам время, то наши предложения будут у вас не позднее послезавтра.
Это было предложение к дележу прибылей. Честное и откровенное, в чем ни Басс, ни Кеннеди, да и никто в зале не усомнился ни на секунду. Оставшийся стоять у стола Арманд Хаммер облился холодным потом: сейчас его хозяева примут предложение равных себе, а его… да его просто выбросят, как использованную туалетную бумагу!
Но тут произошло нечто совершенно неожиданное. Огромный, словно медведь-гризли, Басс навис над креслом Дэвиссона:
– Как странно выходит, Джон, – пробасил он. – Мне в голову тоже пришло, что без вашей поддержки мне тоже не обойтись. И мы уже распорядились подготовить для вас наши предложения.
В том, что Басс не отдавал никакого распоряжения, сомнений не было. Как не было их и в том, что предложения Бассов-Кеннеди-Вандербильтов будут у Дэвиссонов-Рокфеллеров-Морганов ровно в тот же день, когда они понадобятся.
– Вам нравятся красные, Кеннеди? – осторожно поинтересовался Зелигманн.
– Нам нравятся их деньги, – отрезал Басс. – Все остальное может отправляться к дьяволу.
– Я вообще не понимаю, – заметил Кеннеди, – почему вы решили ставить на Германию. Я считаю – и, надеюсь, Варбург и Ротшильд подтвердят мои слова, что развитие России пошло по имперскому пути. Во что они там верят, нас касаться не должно, а вот прибыли от них… – Он помолчал, подбирая слова. – Какой смысл резать курицу, несущую золотые яйца?
– Чем германские яйца хуже? – спросил, так же помолчав, Дэвиссон.
Повисла тяжелая пауза. Сейчас в черепах собравшихся бешено крутились арифмометры, высчитывая возможную прибыль от ставки на одну из сторон. Какое вложение выгоднее: в Гитлера или в Сталина? Однозначного ответа не было.
– Послушайте, джентльмены, – сказал внезапно Рокфеллер и встал со своего кресла. – В конце концов: какая нам разница, кто из них – Германия или Россия? – станет нашим цербером, а кто – резервацией дикарей. Не так ли?
Согласное молчание было ему ответом.
– Нам всего-то и нужно стравить их друг с другом, получить все, что может дать каждая из сторон, а потом – потом просто оседлать победителя. А кто это будет, не так уж и важно.
Басс и Варбург синхронно кивнули. И в этот момент какой-то странный звук нарушил тишину зала. Все невольно оглянулись, а Варбург пробормотал что-то об утечке газа. Но это был не газ, а вздох облегчения. Его издал Арманд Хаммер, который понял, что разорять его будут еще не сегодня…

10

Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам.
Фердинанд Порш 

Основное распределение иностранных специалистов, прибывающих в СССР на постоянное жительство и на работу, осуществлять по предприятиям, профильным имеющимся навыкам, и подтвержденным специальностям. Специалистов из списка «А» (см. приложение 2) направлять в непосредственное распоряжение Наркомата внутренних дел, а списков «Б» и «В» (см. приложение 3) в распоряжение Наркоматов путей сообщения, тяжелой, средней и легкой промышленности соответственно.
Особое внимание уделять специалистам высокой квалификации – мастерам, инженерам и имеющим практический опыт организации производства. Такие кадры в приоритетном порядке обеспечиваются жильем, им неукоснительно надлежит выплачивать все полагающиеся надбавки за квалификацию и классность.
Из нормативного письма СНК СССР. 
12 мая 1939 года 

В основном события развивались по старому сценарию, но Новиков, тщательно отслеживавший даты и последствия, уже видел расхождения, и они становились все сильнее. Чехословакия была разодрана по той же схеме – часть Германии, часть Польше, а вот сама Польша была разделена уже совсем по-другому.
До Французской кампании Вермахта оставалось несколько месяцев, и тут изменения были куда более существенными. Плотная идеологическая обработка французов дала заметный результат, и дело шло к относительно бескровному присоединению Франции к Третьему рейху. Делу способствовали не только щедрые обещания доктора Геббельса, но и реальное изменение политики в отношении евреев. Нет, их не то что совсем перестали убивать и грабить, но большая часть еврейской диаспоры получила или соответствующие гарантии или возможность выезда за границы рейха. Трудно сказать, что послужило причиной, возможно, освобождение всех коммунистов, или необходимость договариваться с французским обществом, но националистическая риторика в Германии стала значительно мягче. Впрочем, все это не касалось «азиатских варваров» и «унтерменшей», к которым причислялись, прежде всего, русские. Конечно, после такого щедрого дара, как здоровенный кусок территории, настроить немецкий народ против России было нелегко, и официально отношения Германии и СССР не могли быть лучшими, но ведомство Геббельса развернуло антисоветскую «пропаганду шепотом», которая постепенно давала свои плоды.
Даже генерал Франко согласился на вхождение в союз с Германией, так как не мог простить вывоз из Испании более пяти тысяч квалифицированных рабочих, инженеров и золотого запаса.
Таким образом, Гитлеру к началу сорокового года удалось сколотить внушительную коалицию, которая вовсю готовилась к походу на восток.

Информация о всех телодвижениях европейских и американских лидеров постоянно поступала в здание на Лубянке. Радиоперехват, подслушивающие устройства в кабинетах глав ключевых правительственных ведомств и агентурная работа не оставляли ни малейших сомнений в устремлениях европейских деятелей и их заокеанских друзей.
Советский Союз активно и без оглядки продолжал подготовку к войне, и Корпус специального назначения должен был сыграть свою роль в этом.
По всей полосе предполагаемых боев создавались базы снабжения диверсионных групп, а также закладки оружия, боеприпасов и медикаментов, готовились взлетно-посадочные полосы лесных аэродромов и запасные радиоузлы.
Занимаясь подготовкой плана мероприятий на время войны, Новиков вдруг понял, что именно не давало ему покоя. Корпус, как и всякий военный инструмент, мог быть задействован в ограниченном количестве сценариев и мест, тогда как истинные инициаторы войны опять оказывались вне зоны риска.
Времени на подготовку нового плана не было категорически, и поэтому, когда Надя уже спала, Кирилл бесшумно вставал и до утра работал с документами, готовя доклад для Сталина.
Через неделю список мероприятий вчерне был готов, Новиков перепечатал его набело собственными руками и, завизировав в секретной части, отправил Лаврентию Павловичу.

Сталин получил доклад Новикова от Берия в тот же день и сначала бегло просмотрел двенадцать листов плотного машинописного текста, а потом некоторое время ходил по кабинету, размышляя.
В принципе в том, что предложил Новиков, не было ничего невыполнимого. Ослабленная кризисом экономика Североамериканских государств только набирала обороты, а в полную силу должна будет войти, лишь получив подпитку золотом в результате Второй мировой войны. Но все равно тягаться с объединенными капиталами, прираставшими последние триста лет, было довольно тяжко. А вот ударить в мягкое подбрюшье элиты…

К концу недели двенадцать листков Кирилла приросли еще двумя толстыми папками, в которых уже подробно были расписаны силы и средства, привлекаемые для операции. Очень кстати пришелся приехавший из Италии Пальмиро Тольятти и отпущенный из застенков гестапо Тельман. Страстно желавшие поквитаться с теми, кто устроил в Европе очередную войну, они горячо приняли план и внесли в него немало важных дополнений.
Все это время Новиков с Майрановским занимались синтезом и подбором компонентов будущего препарата, а также другими техническими деталями проекта, и к совещанию у Сталина все было готово.
Войдя в кабинет с большим баулом, Кирилл поставил его в стороне и, поздоровавшись с собравшимися, сел с краю стола.
– Здравствуйте, товарищи. – Сталин с улыбкой посмотрел на сидящих напротив и чуть прищурился. – Докладывайте, товарищ Берия.
– Операция «Торнадо» готовилась в инициативном порядке в народном комиссариате внутренних дел, когда к нам поступил документ от товарища Новикова. – Берия глянул на Кирилла и едва заметно усмехнулся. – Поскольку высказанные в нем мысли были признаны важными, операцию пришлось частично переработать. Таким образом, на сегодня у нас есть план, доработанный с учетом всех изменений и желаемых результатов.
Первоначальный этап предполагает вхождение в контакт с представителями профсоюзов САСШ и некоторых криминальных сообществ. Особенно ирландских и итальянских, как наиболее радикальных. Мы предложим им ряд вооружений и взрывчатых средств, не имеющих аналогов на американском рынке, с тем, чтобы переориентировать криминалитет прежде всего на банки и денежные хранилища. Вывоз денег, а также их легализация будет вторым этапом операции. Несколько торговых кораблей под флагами Греции, Италии и Марокко уже переоборудованы для вывоза долларов. Взамен мы будем продавать бриллианты и платину, которая не учитывается в золотом обороте. Ну и главное, что мы будем продавать – препарат «Лунная радуга». Вещество вызывает краткую эйфорию, половое возбуждение и полное привыкание с первого приема. Стоить он будет дорого, так что окажется доступен лишь самой верхушке американского общества.
– В Америке полно оружия. – Пальмиро Тольятти удивленно покачал головой. – Что мы можем им предложить такого, чего у них нет?
– Товарищ Новиков?
Кирилл кивнул.
– Слушаюсь, товарищ Сталин. – Он встал и, шагнув к стене, легко подхватил брезентовую сумку, переложил ее поближе к столу и, раскрыв, стал выкладывать на стол различное оружие. – Прежде всего, мы предложим им компактный пистолет-пулемет, оснащенный глушителем. Он вдвое легче, меньше, чем пистолет-пулемет Томпсона, и настолько же надежнее. Кроме того, у него довольно тихий звук выстрела, что очень важно. Сам пистолет-пулемет спроектирован под оригинальный восьмимиллиметровый патрон, так что мы в любое время сможем прикрыть поставки боеприпасов. Еще мы предложим им полностью автоматический пистолет, стреляющий очередями под тот же патрон, специальные взрывчатые ленты для вскрытия сейфов и газовые гранаты.
– А эта… «Радуга»? – подал голос Эрнст Тельман.
– Вот. – Кирилл вытащил из кармана небольшой пакетик с белыми таблетками и положил на стол. – Стоимость производства одной дозы сейчас около пятидесяти копеек, а когда наладим массовое производство, будет примерно десять-пятнадцать копеек. Для прессовки таблеток сделали роторный станок и прессуем до миллиона штук в сутки. Продавать планируем за десять долларов каждую порцию. Ни рабочим, ни служащим не придет в голову выбрасывать такие деньги, а вот богатые люди, думаю, будут брать их с удовольствием. И прежде всего пожилые и лица преклонного возраста. Тестирование показало, что даже у восьмидесятилетних появляются соответствующие желания. Правда, – Новиков жестко усмехнулся, – препарат вызывает психологическое и физиологическое привыкание, и если вдруг мы резко прервем поставки, то большая часть потребителей в лучшем случае получат сильнейшую депрессию, а в худшем кончат жизнь самоубийством.
– Адская смесь. – Тольятти покачал головой.
– Если для уничтожения Америки нужно будет вызвать дьявола, я, товарищ Тольятти, первым запишусь на курсы демонологов.
Сидевшие за столом сдержанно рассмеялись.
– И нужно не забывать о других странах. – Сталин достал трубку изо рта и ткнул мундштуком в Берию. – Вы, товарищ Берия, держите это дело под контролем. А непосредственным руководителем операции решением Политбюро назначается комиссар государственной безопасности Новиков.
Сталин перевел взгляд на Кирилла и усмехнулся в усы.
Кирилл, отлично знавший немецкий и немного хуже итальянский, легко сошелся с двумя деятелями рабочего движения, уже хлебнувших лиха. Кроме них, в операции были задействованы несколько сотрудников Меркулова, осуществлявших технические мероприятия, и девять человек из корпуса, которых Кириллу пришлось оторвать от учебного процесса. Бажуков, Петр Вольский, Умар Ходжаев, уже получивший капитана, Кузнецов и пять девушек, под общим руководством Веры. Надю, как она ни рвалась на операцию, пришлось оставить дома, так как ее животик уже разросся до того, что она ходила слегка переваливаясь.
Легенды и документы у всех были высшего класса, так что за эту часть Кирилл не беспокоился.
Вместе с Верой, перейдя весьма условную границу Финляндии, Кирилл уже через сутки был в Амстердаме и, сменив документы и внешность, пара села на пароход до Нью-Йорка.
Вера, для которой роскошь пассажирского лайнера была в новинку, тем не менее держалась словно королева, которая из жалости позволяет перевозить свое царственное тело на таком плавучем сарае. Осанка, взгляд, обжигавший холодом, и безупречный английский, который ей ставили последний год несколько настоящих британцев, делали Веру в глазах стюардов кем-то из небожителей, а капитан лайнера обращался с ней словно с членом царствующего дома. Впрочем, все это не помешало Вере в первую же ночь использовать свое служебное положение на всю катушку, оставив Кирилла к утру совершенно опустошенным, словно по нему пробежалось стадо лосей. И все пять дней, пока лайнер пересекал Атлантику, она отрывалась, наконец дорвавшись до человека, которого втайне любила все эти годы.
В нью-йоркском порту уже ждала машина, заказанная с борта парохода, и таксист отвез их в роскошный отель «Плаза», стоявший прямо возле Центрального парка. Здесь «молодожены» должны были провести несколько дней, перед тем, как раствориться на американских просторах. Оперативной базой группы был выбран особняк в пригороде Нью-Йорка, снятый через подставных лиц. Туда уже было завезено кое-какое оборудование, оружие и специальные средства.
Первого мая чета Джонсонов выехала из отеля, а в дом вселилась уже семья Харрисонов – переселенцев из Европы, собирающихся заняться торговым бизнесом в Америке. Остальные члены группы занимали смежные квартиры рядом, а собрания проходили в обширном подвале, который объединял два строения.
Рекомендательные письма к нескольким деятелям теневого бизнеса и профсоюзов позволили Новикову быстро наладить каналы продажи оружия и начать потихоньку подбираться к сбыту наркотиков, за которые уже начали сажать, но список запрещенных веществ пока был крайне невелик. То, что сделал Новиков, было смесью психоактивных препаратов, каждый из которых был вполне легален, а некоторые еще просто неизвестны широкой публике, как например ЛСД.
Сеть распространения начали создавать через великосветские салоны, куда имели доступ резиденты советской разведки. Именно они забрали первую партию в сто таблеток и через неделю попросили еще.
Уже через месяц все сто двадцать килограммов, привезенные Новиковым, были распроданы, а среди «золотой» молодежи Америки прочно поселилось понятие «лунный секс». Теперь без «радуги» не обходилась ни одна вечеринка, а доллары потекли таким широким потоком в подвал особняка, что их пришлось вывозить строительным фургоном.
Корабль под австралийским флагом забрал две тонны денег, привезя взамен еще пять тонн таблеток.
Фоном всеобщей эйфории от нового вещества были печальные известия о гибели Прескотта Буша в автомобильной катастрофе, смерти от инсульта Джона Дэвиссона Рокфеллера-младшего и скоропостижной смерти некоторых других представителей финансовой элиты.
Эту часть работы Новиков держал под плотным контролем, но ученики не подвели, и во всех заключениях коронер подтвердил естественные причины смерти, а привлеченные частные сыщики не смогли ничего обнаружить.
Но кроме смертей запланированных были еще и относительно случайные. Пожилые бизнесмены, измученные работой и постоянным стрессом, тоже быстро оценили все преимущества «Лунной радуги», и наркотики стали проникать в гораздо более консервативные круги американского общества. Но изношенные организмы капитанов американского бизнеса и финансов при такой нагрузке часто давали сбой, и волна инсультов и инфарктов прокатилась по Уолл-стрит словно цунами.
Несмотря на это, цена таблетки подскочила в три раза, что позволило получать с каждого килограмма больше двухсот тысяч долларов чистой прибыли.

Промышленное оборудование, закупаемое на эти средства, а чаще просто банкноты вывозились разными судами, в разные точки назначения, но все они неизменно прибывали в Россию. Не сачковали и бандиты, распотрошившие за лето десяток крупных банков и обменявшие бумажные деньги на алмазы.
А остальная Америка жила своей обычной жизнью. На экраны вышел фильм «Бродвейская мелодия сороковых», с блистательным Фредом Астером в главной роли, Сикорский поднял в воздух вертолет VS-300, а компания RCA начала продажи телевизора с электронной разверткой.
К осени группой Кирилла было заработано почти два миллиарда долларов, что резко повышало закупочные возможности Советской России и позволяло начать формировать будущий таран для удара по всей финансовой системе США. Золота в американских закромах в то время хранилось приблизительно на четырнадцать миллиардов долларов, и единовременный обмен даже одного миллиарда грозил серьезными финансовыми трудностями.
Кирилл уже не работал с мелкими дилерами, а полностью перешел на снабжение крупных поставщиков. Схему работы он наладил так, что никто, даже главари банд, не знал, откуда в тайниках берутся таблетки и куда деваются деньги, оставляемые в других тайниках.
Гарантией честности сделки как всегда была пуля, и пара дилеров, решивших кинуть партнеров, показательно скончались от острого отравления свинцом. Бутлегеры, которые после отмены сухого закона потеряли огромный рынок сбыта, приняли новый порядок без особого удовольствия, но в итоге Новикову удалось перехватить несколько крупных сбытовых сетей и переориентировать их на другой продукт.
А полиция и спецслужбы рыли землю, но найти источник наркотика, захлестнувшего Америку, никак не удавалось. Но даже в случае провала одной или нескольких цепей сбыта правительственные агенты получали лишь кучу дезинформации, которая вела к лабораториям гитлеровской Германии.
Осенью сорокового года Кирилл продал оптовым покупателям особо крупную партию «радуги» и объявил своим людям о завершении активной фазы операции. В Америке оставались агенты, которые будут поддерживать сеть, но основная группа уходила.
Вера, сжившаяся за время пребывания в Штатах с ролью жены, к удивлению Новикова, не грустила, а восприняла сообщение о возвращении домой с радостью.
Уходили тоже парами и разными маршрутами. Новиков с Верой сели сначала на круизный пароход до Неаполя, а оттуда пароходом Совторгфлота до Севастополя. А семнадцатого ноября Новиков с Верой уже подъезжали к Киевскому вокзалу столицы.
Грохот духового оркестра заставил их с Верой переглянуться, и в ответ на немой вопрос Новиков пожал плечами и, поправив шляпу перед зеркалом, распахнул двери купе.
Как оказалось, встречали команду московского «Динамо», которая выиграла чемпионат СССР по футболу.
С трудом протолкавшись через радостную толпу, Кирилл и Вера наконец увидели встречавших их офицеров корпуса. Сдержанно обменявшись рукопожатиями, они споро загрузили в багажник несколько чемоданов с подарками и поехали в Дубну.
– Сын. Три двести, – коротко отчитался Алексей Иванович Готовцев, предвосхищая вопрос Новикова. – Сейчас на прогулке, но к нашему приезду будут дома.
– Дома где? – уточнил Новиков.
– Так переехали уже все, Кирилл Андреевич. – Начальник штаба улыбнулся. – Такой город. Народ на полном серьезе предлагает его переименовать в Мечту.
– Охранный периметр не смущает? – хмыкнула Вера.
– Так не построили еще коммунизм, Вера Николаевна. – Готовцев развел руками. – И даже если построим в нашей стране, то пока на всей Земле коммунизма не будет, секреты нужно будет защищать. Кстати, звонили из Центрального аппарата. Товарищ Берия просил вас завтра быть у него на Лубянке.
– Понял. – Новиков кивнул. – Кстати, сегодня вечером я жду вас у себя. Будем отмечать конец командировки.
– Съездили удачно? – нейтрально поинтересовался Готовцев.
– Более чем, Алексей Иваныч. Более чем. – Кирилл широко улыбнулся, а Вера, которая помогала грузить деньги в буквальном смысле лопатой, фыркнула.

Через два часа неспешной езды машина остановилась у контрольно-пропускного пункта, и после проверки документов продолжила путь. Строительная техника все еще работала, но центр города был практически закончен. Главная улица – Ленина и проспект Строителей Коммунизма, пересекаясь, образовывали площадь, на которой стоял огромный дворец культуры, городская администрация, дом кино с тремя кинозалами и стоявший боком к площади НИИ-6, куда собрали инженеров – ракетчиков, танкистов и несколько мелких лабораторий, типа майрановской лаборатории биохимии.
– Красиво как. – Вера так прижалась к стеклу, что чуть не выдавила его своим тренированным телом.
– Вера, сейчас приедешь к себе, переоденешься и гуляй хоть до рассвета, – урезонил ее Новиков. – Но чтобы вечером у нас. – Он внимательно посмотрел ей в глаза, и та вдруг сникла, словно нашкодивший щенок.
– Ясно, товарищ комкор.
Проехав совсем немного, машина свернула во двор высокого девятиэтажного дома с башенками и колоннами. Во дворе бегали и играли дети, а на лавочках сидели старушки с таким видом, словно их перебазировали сюда вместе со скамейками.
Лифт поднял их на самый верх, на этаж. Новиков остановился возле тяжелой даже на вид двери и осторожно коснулся дверного звонка.
Через некоторое время замок щелкнул, и Надя, увидев на пороге Кирилла, просто взяла его за руку и, не говоря ни слова, повела за собой.
В небольшой комнате с окнами во двор стояла кроватка, и Надя чуть сдвинула рукой одеяло, чтобы муж увидел крошечного человечка, который, прикрыв глазки, тихо сопел, пуская во сне пузыри.
– Ну привет, малыш. – Кирилл, не замечая, что плачет, осторожно коснулся щеки сына и, едва касаясь, провел по головке, приглаживая встопорщенные светлые волосы.
Позже, когда они наконец нацеловались и наобнимались, Надя усадила Кирилла за стол и начала кормить мужа, рассказывая, что произошло за это время. Оказалось, что из роддома ее вез целый кортеж, а забирать ребенка, не сговариваясь, приехали Буденный и Лаврентий Павлович Берия. Он же и подарил очень удобную детскую коляску, а колыбель сделали в мастерских третьего рембата. Всю мебель сделали они же, а холодильник прислал сам Молотов.
Потом, когда Новиков поел, Надя повела его смотреть квартиру. Восемь просторных комнат, среди которых была даже комната прислуги, довольно приличных размеров кабинет, выходивший окнами на проспект, и ванная комната с большой чугунной лоханью и новенькой стиральной машиной.
Быстро приведя себя в порядок, Кирилл переоделся в форму и отправился ревизовать свое немалое хозяйство. Адъютант уже ждал внизу с толстенной папкой приказов, ждущих подписи Новикова, и как только машина тронулась, сразу же начал докладывать по текущей ситуации.
Основная часть жилых корпусов уже была построена, и старые казармы в Монино переданы другим воинским частям, а подразделения корпуса переселялись в Дубну. Сейчас ударными темпами возводились казармы третьей очереди и еще один квартал домов командирского состава. Население города перевалило за восемьдесят тысяч человек и быстро росло.
Сам город был рассчитан на сто пятьдесят тысяч и, учитывая, что крупных заводов и фабрик на его территории не предполагалось, был спланирован довольно компактно. Небольшие комбинаты были размещены поближе к жилым массивам и ориентировались на занятость женской части семей военнослужащих. Две швейные фабрики обеспечивали потребности корпуса в специальном снаряжении, а опытные цеха готовили технику для серийного производства.

Сначала поехали посмотреть на полигоны, возведенные единым комплексом, на берегу Волги. Здесь уже шли занятия подразделений, и Кирилл, понаблюдав, как рота ведет бой в имитации городской застройки, отправился дальше.
А вечером был праздник, посвященный одновременно рождению Никиты Новикова, новоселью и успешному завершению длительной командировки.
Но вначале Кирилл завел Веру и Надю в дальнюю комнату и честно рассказал, что у них было во время командировки. Несмотря на то что служба Кирилла предполагала и не такое, в отношении Веры все было не так просто, и Новиков решил сразу решить эту проблему.
К его немалому удивлению, Надя отреагировала довольно спокойно, сказав лишь, что предвидела такое развитие событий.
– А теперь, Кир, иди к гостям. Мы тут по-женски пообщаемся, – спокойно произнесла Надя, но было в ее голосе нечто такое, что Кир слегка поежился и поспешил выйти из комнаты.
До чего договорились две тигрицы, Кир не знал, но появились они вполне довольные и сразу же взялись за домашние хлопоты.
Потом наступило время подарков, и Новиков с удовольствием раздал содержимое самого тяжелого чемодана. В основном там было оружие, холодное и огнестрельное, а дамам достались флакончики французских духов, причем все разные.
А ночью, несмотря на бурные ласки, пришлось вставать, чтобы написать отчет о командировке. Рано утром, поставив все необходимые печати и оформив рапорт в секретке, Кирилл поехал в наркомат.

Берия принял его с улыбкой, и даже вышел из-за стола, чтобы пожать руку.
– Ну, товарищ комиссар госбезопасности, план вы, можно сказать, перевыполнили. – Берия взял из стопки на краю стола верхний лист и положил перед собой. – О ликвидациях я не говорю, там у вас все традиционно хорошо, а вот финансовая комбинация превзошла самые смелые ожидания. Всего вашей группой добыто два миллиарда семьсот тридцать миллионов шестьсот сорок тысяч долларов. А если учесть, что география продаж расширилась и на Европу, то будет еще больше. Гораздо больше.
– Так может еще чего подбросить? – Новиков улыбнулся в ответ. – Товарищ Майрановский просто фонтанирует идеями.
– Нет-нет. – Берия шутливо замахал руками. – Этого выпустить, так и воевать будет не с кем. Я собственно вызвал вас, чтобы предупредить. Через месяц – комплексный показ новой техники на вашем старом полигоне в Монино. Было бы неплохо подготовить показательные выступления, ну как вы умеете, и продукцию ваших подшефных НИИ. Кстати, танкисты с первого ноября окончательно переданы в ваше ведение, так что все проблемы с А-тридцатым теперь полностью ваши. Приказ будет доставлен вам в корпус сегодня.
– Ясно. – Новиков кивнул. – А как там дела с проектом «Анадырь», он в последнее время совсем из сводок исчез.
– Нормально. – Берия улыбнулся. – Первая электростанция на десять мегаватт уже работает в опытной эксплуатации. Сейчас строится второй завод по очистке урана, и готовим площадку под опытно-промышленный реактор на пятьдесят мегаватт. Работаем пока на американском сырье, но и наше уже начало поступать. Да, и я хотел бы, чтобы вы посмотрели, как идут дела у Чкалова. Что-то они там забуксовали, а он же человек самолюбивый…
– Сделаю, товарищ нарком. – Кирилл сделал еще одну пометку в памяти. – Кстати, можем уже передать «Алдан-четыре». Пока, к сожалению, в единственном экземпляре, но зато с полноценным выводом и на экран и на печатающее устройство.
– Это хорошая новость. – Берия взял ручку и что-то пометил в своем блокноте. – Атомщики давно просили. Вот мы их и порадуем. Но и для вас у меня есть приятные известия. По результатам вашей командировки было принято решение о награждении всей группы орденами, а вас лично товарищ Сталин попросил представить к званию Героя Советского Союза.
– Служу трудовому народу! – Кирилл, как и полагалось, вытянулся «смирно» и после разрешающего кивка снова сел.
– Хорошо служите, товарищ комиссар третьего ранга. – Берия улыбнулся. – Теперь о главном. По данным нашей разведки, гитлеровская Германия все же решила форсировать подготовку к войне, и примерный срок нападения – май-август сорок первого. План «Барбаросса» уже готов, и если есть желание, можете с ним ознакомиться. Мы уже начали вывод гражданского населения с западных областей, но работа эта надолго. Скорее всего, успеем вывезти всех детей и женщин и какое-то количество мужчин. Населены те области довольно плотно, и нам просто физически не хватает жилья. Перевозим в основном за Волгу и Урал. Там места побольше. Сейчас на старой границе заканчиваются работы по укреплению оборонительной линии и организации опорных пунктов обороны. Курирует работу генерал Карбышев.
– Да, мы по его заявке уже отправили два сводных полка саперов-подрывников, – ответил Кирилл. – Будут там практику проходить, и заодно обкатаем новые схемы минирования и только что назначенных командиров.
– Но я хотел поговорить с вами не об этом. – Лаврентий Павлович снял пенсне и стал тщательно протирать их бархоткой. – К нам собирается пожаловать делегация из Японии. Там будут в основном представители генштаба, дипломаты и представитель императорской семьи принц Такамацу. Сути их предложений мы пока не знаем, но есть обоснованные предположения, что разговор в той или иной форме пойдет о разделе зон влияния в Юго-Восточной Азии. Я бы попросил вас подготовить соображения на тему, что мы им можем предложить в плане военно-технического сотрудничества и что у них можно взять.
– Ну, с тем, что у них можно взять, я вам могу сразу сказать. – Новиков усмехнулся. – Нет у них ничего, кроме судостроительных мощностей. А вот Сахалин, в исторической перспективе, нужно отжимать полностью, во что бы это ни стало. Единственный незамерзающий проход из Владивостока в Тихий океан – пролив Лаперуза, и если мы его не будем контролировать ко времени появления полноценного океанского флота, наши моряки на пару месяцев в году будут заперты льдами. А вот дать им мы можем очень многое. Начиная с авиационных двигателей, кончая продукцией нефтехимических производств. Наши двигатели сейчас, благодаря новым сплавам и улучшенному качеству обработки, ничуть не хуже немецких, а Япония так и не смогла создать нормальный авиационный двигатель. Учитывая, что уже через год пойдут в серию первые турбореактивные истребители, можно будет отдавать им поршневые двигатели совершенно спокойно. Япония сейчас и в исторической перспективе это бегун на короткие дистанции. Нет ни территориальной, ни экономической базы для длительных конфликтов, так что им любая помощь извне будет сверхценной.

11

Война – это великое дело государства, основа жизни и смерти, путь к выживанию или гибели. Это нужно тщательно взвесить и обдумать.
Сунь Цзы 

В Сергиевом Посаде (бывш. Загорске) продолжается Вселенский Собор, собранный для выборов Патриарха Русской Православной церкви. На собор прибыло более двух тысяч делегатов от всех епархий СССР и прилегающих областей, где исповедуют православие. Приветственную речь перед собравшимися зачитал председатель ЦИК тов. Калинин.
В своей речи товарищ Калинин особо отметил необходимость сплочения всего общества и вреде размежевания по религиозному, местническому, национальному или иным, столь же нелепым признакам.
Из статьи в газете «Труд» 3 апреля 1941 года 

Двумя неделями ранее в зале Совместного совещания правительства со Ставкойимператорского дворца в Токио было тихо. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: в присутствии императора японцы обычно очень сдержанны. Это если смотреть глазами европейца. Но если бы здесь оказался японец из числа тех, кого сюда не собирались допускать, он мог упасть в обморок от того, что и как здесь происходило. Приглушенный звук голосов, напоминающий рокот прибоя, показался бы жителю Страны восходящего солнца грозным предвестником надвигающейся бури, а преувеличенно часто повторяемые разными голосами, но одинаково сладким тоном «-сан», «-доно», «-сэнсей» и даже «-сама» – повергли бы любого сына Ямато в ужас: после ТАКИХ слов, сказанных ТАКИМ тоном, сеппуку – единственно возможный путь сохранить лицо.
Принц Котохито докладывал о ходе войны в Китае. Дела у японской армии шли ни шатко ни валко: китайцы сопротивлялись ожесточенно, компенсируя нехватку боевой подготовки и недостаток вооружения своей колоссальной численностью. Впрочем, у императорской армии с вооружением тоже обстояло не все гладко: остро не хватало танков, тяжелой артиллерии, ручного автоматического оружия. Да и авиации не всегда было в достатке…
– От имени всей армии я униженно прошу Сына Неба выделить больше средств на вооружение победоносных воинов, – произнес принц, низко склоняясь перед троном. – Западные дьяволы поставляют непокорным жителям континента противотанковые пушки, самолеты и даже танки – все то, чего так не хватает великой Императорской армии!
Император молча взглянул на премьер-министра, адмирала Еная. Тот встал, отвесил поклон в сторону повелителя и, обращаясь к Котохито, спросил:
– Можно ли мне просить достопочтенного принца Котохито пояснить его просьбу? Лишних средств у империи нет.
Котохито бросил взгляд на скамьи, где сидели генералы, ожидая поддержки. На его призыв откликнулся принц Коноэ. Отдав церемонный поклон императору, он, пристально глядя в глаза премьера, твердо произнес:
– Мы считаем возможным умолять Сына Неба о снижении тяжести военных заказов Императорского флота в пользу армии.
При этих словах министр флота Есидо Дзэнго не удержался и выдохнул: «Са-а!»
– Вот как? – спокойно спросил Енай. – Досточтимый Котохито, вероятно, позабыл из-за своей великой загруженности различными делами, что мощь Императорского флота – это гарантия спокойного существования Великой Империи Божественного Тенно. Япония, Котохито-сама, расположена на островах, и лишь сильный флот защищает от блокады.
– А кроме того, – вмешался командующий Объединенного флота Исороку Ямамото, – какие именно самолеты, танки и орудия хотели бы получить наши прославленные полководцы? Уж не те ли тип-89 и 94, которыми вы пугаете гоминьдановцев? Возможно, вы, многоуважаемый, имели в виду Ki-27 – те самые, которые новые самолеты советских сбивали, словно мальчишки – спелую хурму? Или есть какие-то новые виды вооружений, о которых я, в необразованности своей, не знаю?
Коноэ стиснул зубы, а его тонкое лицо пошло красными пятнами гнева. Ямамото ударил в больное место: проклятые «росске» хорошо осадили японскую армию у озера Хасан и на границах Внешней Монголии. Их диверсанты свирепствовали в тылах, а в воздухе самолеты Советов быстро показали самураям воздуха, кто на самом деле король неба.
– Нашей армии весьма пригодились бы те новые истребители, что летом испытывали на кораблях досточтимого Ямамото, – наконец выдавил из себя принц. – И артиллерийские системы, которые устанавливаются на корабли для защиты от воздушного нападения – тоже.
– Коноэ-сама, позвольте мне, недостойному, указать вам на невозможность ваших пожеланий, – сладким голосом проговорил Есидо Дзэнго. – У флота нет ни лишних самолетов, ни лишних орудий. Все, чем располагает флот, необходимо для его боеспособности. Запасов, кроме тех, что нужны для обновления и ремонта, у нас не имеется – все, что могло бы быть нам потребно, пошло на вооружение Императорской армии…
– Но, достопочтенный Есидо-сан, – Коноэ уже справился с гневом, который вызвали обидные слова Ямамото, – разве есть кто-то, кто угрожает нашему блистательному флоту? Великолепный Императорский флот – разве он не хозяин в Желтом море и в нашей части Великого океана? У вас сейчас нет врагов, а у нас, армейцев, они есть.
И он посмотрел на императора, ища у него поддержки. Но Хирохито сидел неподвижно, точно каменное изваяние, с ничего не выражающим лицом и пустыми глазами.
Енай веско произнес:
– У флота Божественного Тенно нет врагов, потому что каждый знает: Императорский флот вооружен самым современным оружием, а экипажи отменно подготовлены и готовы отразить любое нападение. Однако вы, многоуважаемый Коноэ, предлагаете ослабить наш флот. Уж не западные ли демоны нашептали это вам в уши?
Оба принца – и Коноэ, и Котохито – задохнулись от услышанного. Премьер осмелился упрекнуть их в предательстве?!
– Это переходит все границы… – начал Котохито звенящим от ярости голосом, но Ямамото перебил его: – Вот именно, достопочтенный синно: это переходит все границы! Как можно даже думать о том, чтобы ослабить наш флот?!
На некоторое время в зале наступила тишина. Но вот Котохито пошептался о чем-то с Коноэ и несколькими генералами, потом поднял голову и сказал уверенным тоном:
– Командование Императорской армии понимает и разделяет тревоги командования Императорским флотом. И если выполнить наши пожелания невозможно – что же, мы не вправе настаивать. Но тогда возникает другой очень важный вопрос: почему командование Императорским флотом так противится заключению договора с Германией и Италией? Эти страны могут помочь нам тем, чего нам не хватает: автоматическим стрелковым оружием, танками, авиационными двигателями высокой мощности. А кроме того, они готовы помочь империи отомстить большевикам за нанесенные оскорбления!
Армейские офицеры одобрительно закивали головами, превратив на мгновение свою скамью в подобие полки сувенирной лавки, на которой стоят фарфоровые фигурки кивающих мудрецов. Принц Котохито пылко продолжил:
– Сейчас – именно сейчас, когда войска Советов заняты на западе, самое время отомстить им. Мы должны заставить росске держать ответ за зверства, учиненные их бандами в тылу наших армий!
Принц гордо взглянул на императора, но тот все также хранил каменную бесстрастность. А в зале раздался голос адмирала Еная:
– Вы хотите, многоуважаемый Котохито-сама, расквитаться с большевиками? Очень хорошо. Очень. Нам всем понятны ваши чувства, досточтимый. Но… – он преувеличенно тяжело вздохнул, – как вы полагаете осуществить ваши намерения, синно?
– Наша армия до сих пор ни разу не терпела поражений! – Котохито приосанился. – И сейчас, когда Китай вот-вот падет к ногам Божественного Тенно точно перезрелая слива, результаты двух операций против русских провокаций порождают в солдатах ненужные раздумья и сомнения.
– Ненужные сомнения – это плохо, – согласился с принцем Исороку Ямамото. – Особенно сейчас, Котохито-доно, когда наши части нашей доблестной Экспедиционной армии из последних сил отражают наступление миллионной армии готового пасть к ногам Сына Неба Китая.
При этих словах присутствующий тут же командующий Экспедиционной армией генерал Тосидзо начал наливаться краской. А эстафету уже принял министр флота Есидо Дзэнго. Он склонил свою бритую, точно у монаха, голову и голосом полным сарказма спросил:
– Я бы хотел уточнить, сэнсей: считаете ли вы победами японского оружия Чаншайскую операцию и потерю Тайэрчжуана?
Котохито подавился несказанными словами, а генерал Тосидзо выглядел так, словно его прямо здесь и сейчас хватит апоплексический удар.
Адмирал Енай продолжил, обращаясь в основном к императору:
– Наша доблестная армия воюет на континенте уже больше десяти лет. Каких же результатов она добилась? У нас появился замечательный союзник – Маньчжоу-Го. Это прекрасно. Наш союзник так силен, что если убрать с его территории наших солдат – правитель Пу И продержится не более месяца.
– Неделю, – буркнул Ямамото. – И то, если местные сразу не поймут, что Императорская армия ушла.
– Маньчжурия – это зерно, это овощи, – сладким голосом напомнил принц Коноэ. – И как это вы, Енай-сан не понимаете значения этих территорий для империи?
– Коноэ-сан, поясните: что я должен понять? – спросил Енай еще более сладким голосом. – Да, в Маньчжурии есть сельское хозяйство, но о каких урожаях может идти речь, если зимой там свирепствуют морозы ниже тридцати градусов? И сколько мы вкладываем в эту землю, а?
– Вы предлагаете изменить погоду, Енай-сама? – саркастически осведомился Коноэ.
– Я предлагаю поменять территорию, – отрезал Енай. – За какими восточными дьяволами нам сдалась эта морозная степь? Если бы армия приложила те же усилия к южным районам Китая…
– Мы захватили Гуанси! – каркнул Тосидзо. – Мы захватили Гуанси!
– Правда? – холодно осведомился министр флота. – И что, наш флот уже может базироваться на Гуандун?
– Гуанси не Гуандун! – повысил голос Котохито. – Если бы флот не бездействовал…
– То он должен был бы принять участие в захвате Гуандуна, не так ли, Котохито-сан? – холодно осведомился Ямамото. – Жаль только, что наши корабли не могут ходить по суше…
Адмирал Енай снова заговорил:
– На юге Китая выше урожаи, теплый климат, развитая инфраструктура. И нет большевиков.
– Оскорбление, нанесенное красными империи… и нарушение правил ведения войны… – начал было Тосидзо, но Ямамото грубо его прервал:
– Разумеется, резня в Нанкине и Шанхае, которую учинили ваши подчиненные, полностью отвечает правилам и нормам, генерал. Лучше ответьте: у вас уже появились подразделения, способные бороться с красными диверсантами?
Коноэ, помолчав, ответил гордо:
– Союз, который предлагают нам Германия и Италия, позволит обрушить на большевиков всю мощь империи. А если они отвлекутся на нас, то в спину им ударят силы наших союзников…
– Хотелось бы знать, чем это поможет нам? – отрезал Енай. – Вы все никак не хотите понять, многоуважаемые, что Советы не воевали с вами. От вас просто отмахнулись, как от надоедливых мух, причем убили наиболее кусачих. Сколько у вас войск, генерал Тосидзо?
– Почти два миллиона… – начал тот, но Енай кивнул:
– Отлично. Против большевиков в Европе было вдвое больше, и что? Красным потребовалось два месяца, чтобы уничтожить их всех. Польша и республики побережья Балтийского моря прекратили свое существование. А Финляндию не присоединили только потому, что, в отличие от вас, досточтимые, большевики умеют считать деньги. И им не нужен еще один кусок тайги – им ее и в Сибири хватает!
Ямамото не преминул внести свои пять сен в общую потеху:
– Помнится, росске нанесли ракетные удары по вашим штабам и тыловым складам. Не будет ли достопочтенный синно Коноэ столь благорасположен, что снизойдет до объяснения мне, неразумному: что может помешать Советам ударить такими ракетами по нашим островам? Или даже по дворцу Сына Неба?
– Они так далеко не летают… – начал было Коноэ, но командующий Объединенным флотом грубо оборвал его: – Чушь! Что помешает росске установить свои реактивные снаряды на самолеты? Или кто-то забыл о бомбардировке листовками?!
Генералы содрогнулись от подобной перспективы и промолчали, а потому премьер продолжил:
– Я также хотел бы униженно молить Божественного Тенно обратить внимание на то, что эти так называемые союзники одной рукой предлагают нам договор, а другой – поставляют оружие нашим врагам. Буквально в прошлом году китайские бунтовщики получили из Германии и Италии почти шестьдесят танков и танкеток, много стрелкового оружия и зенитные орудия.
Котохито осталось только ненавидяще взглянуть на Еная и скрипнуть зубами: военно-морская разведка Японии оказалась на высоте! А премьер покойно закончил:
– Но даже если предположить, что мы заключим этот противоестественный союз и действия нашей империи, Германии и Италии будут иметь успех – подчеркиваю: если! – то что получим мы? Немцам и итальянцам достанется развитая часть России, с городами, промышленностью, шахтами, а мы? Мы получим много-много леса, хотя нам хватает корейского, много-много комаров и совсем мало железных дорог. А всего остального – еще меньше!
– Что вы предлагаете, Енай? – спросил вдруг император.
Премьер-министр подобрался, как пантера перед прыжком:
– Мы униженно молим Сына Неба отказать Германии и Италии и предложить союз России. Если хотят – пусть забирают себе Север Китая, но за это пусть помогут нам захватить юг. Для них Тихий океан – всего лишь задний двор, а для нас – парадное крыльцо. Нам есть что попросить у них, а взамен – взамен можно предложить им пересмотреть Портсмутский мир. Вернуть Сахалин, например…
– Как вы смеете, – начал Коноэ подрагивающим от бешенства голосом. – Как смеете вы, ничтожный, предлагать такое Божественному Тенно?! Это будет позор…
– Это будет выгодный обмен, бака! – коротко бухнул Ямамото. – Пусть дадут нам топливо для кораблей, новые самолеты, танки, сталь, уголь. Ради этого можно пожертвовать Карафуто. И пригласить в правительство принца Такамацу…
– Да это… бунт! – воскликнул Котохито. – Принц Такамацу – слабоумный! Он связан с Сэнгеем Танака!
В этот момент император поднял руку, и все смолкли.
– Во имя блага империи мы полагаем необходимым рассмотреть предложение адмирала Еная, – произнес Хирохито. – И будет правильным, если на переговоры в Советскую Россию отправится наш брат Нобухито.

Прибытие японской делегации в Москву было несколько неожиданным, но вполне обыденным делом. Не всполошились ни Германия, ни Италия – а что, собственно, случилось? Они и сами заключали с Советской Россией договора, пакты и тому подобное. Британская империя благосклонно взирала на то, как ее недавний союзник и младший партнер пытается наладить отношения с северным соседом – непредсказуемыми большевиками, совсем недавно открывшимися с другой стороны. И очень страшной стороны. Красные вломились в большую политику рассвирепевшим носорогом, от которого разумные люди стараются держаться подальше. Поэтому переговоры Японии с Россией вопросов не вызвали. Вот разве что в Нью-Йорке несколько человек задали сами себе вопрос: «А что это джапы забыли у красных? Так здорово воевали, и вдруг…» Но долго об этом не думали: в Америке с новой силой вспыхнула гангстерская война, и признанный босс мафии Фрэнк Костелло начал сдавать позиции под натиском «молодых да ранних», занявшихся сбытом наркотиков. Силы Костелло были многочисленнее, но «молодые» оказались лучше подготовлены и намного лучше вооружены. Чего стоили одни только малогабаритные высокоточные пистолеты-пулеметы, которые легко прятались под пиджаками, но по эффективности превосходили знаменитые «томи-ганы». Так что Америке было не до того.
И совсем уж никто не обратил внимания на включение в состав делегации Страны восходящего солнца некоего тюса по имени Нобухито. Конечно, если бы его поставили во главе делегации, да еще и назвали тронным именем – Такамацу, это вызвало бы значительный переполох среди дипломатов всего мира, а так… Ну кому, скажите на милость, есть дело до скромного тюса Нобухито?
В кремлевском зале царила напряженная тишина. Ждали японцев, среди которых в Москву прибыл и уникальный принц – принц-коммунист. Замер изваянием Молотов, Ворошилов и Тимошенко стояли навытяжку, точно в карауле у поста № 1. Берия чуть покусывал губу и слегка одергивал свой идеально сидящий пиджак, а Орджоникидзе переминался с ноги на ногу и все никак не мог отыскать удобную позу. Только Сталин, казалось, был совершенно спокоен – даже как-то расслаблен. Разве что под усами бродила легкая улыбка.
– Серго, если тебе так хочется танцевать – попроси, чтобы музыка была, – обронил Вождь небрежно. – Лезгинка. И товарищу Булганину, если надо руки вымыть – надо вымыть, – добавил он, глядя на Сергея Александровича, нервно потиравшего руки. – Лучше прямо сейчас вымыть, а то потом перед гостями неудобно будет. Как-то нехорошо получится: товарищ Булганин – заместитель председателя Совнаркома, а руки – грязные.
Нервозность ожидавших была понятна: в секретном меморандуме Японская империя предлагала СССР военный союз, передачу Маньчжурии китайским коммунистам, готова была вернуть КВЖД и юг Сахалина… Не задаром, конечно, но их требования были не так уж и велики. Или очень велики – как посмотреть. Советский Союз должен был немедленно вмешаться в войну в Китае, но теперь уже – на стороне Японии. Направить коммунистов Китая против Гоминьдана и помочь японской армии авиацией, танками и спецназом.
Это и так нелегко – повернуть штыки против недавнего союзника, маршала Чан-Кайши, а тут еще на носу большая война в Европе. И потом: не обманывают ли японцы? А вдруг? А если?..
Но все эти вопросы были забыты в тот момент, когда распахнулись двери, и в зал вошла японская делегация. Впереди семенил посол Мамору Сигэмицу – единственный из японцев, кто не был облачен в мундир. Следом за ним широкими шагами двигался сам министр Императорского флота адмирал Есидо Дзэнго. Он шел чуть раскачиваясь, словно находился не в Кремле, а на палубе корабля, попавшего в шторм. За ним, вежливо приотстав, шествовал министр иностранных дел империи Номура Китисабуро, торопились свитские, в основном в морской форме, за ними – сотрудники посольства, тоже облаченные в парадные мундиры. Именно там и шел невысокий, не старше тридцати пяти, тюса, в круглых очках на слегка удивленном, даже каком-то растерянном лицу. Он, единственный из всех, с любопытством разглядывал интерьер Андреевского зала Большого дворца, словно турист, пришедший на экскурсию.
Не доходя до руководителей СССР нескольких шагов, Сигэмицу поклонился, резко нагнувшись всем корпусом:
– Посланные Божественным Тенно просят принять их и выслушать! – провозгласил он.
Переводчики быстро перетолмачили, хотя в этом и не было большой нужды: дипломатический протокол не был в новинку ни для кого из присутствующих. Повинуясь почти незаметному жесту, вперед вышел нарком Ворошилов:
– Правительство Союза ССР радо принять посланцев японского императора и выслушать их. – Коротким движением руки он указал на стоящий чуть в стороне длинный стол: – Прошу…
Полтора часа ушло на то, чтобы озвучить предложения Японии, о которых уже было известно заранее, и выслушать ответ Советской стороны, который также был известен всем присутствующим. Все тяготились необходимостью соблюдать дипломатический протокол, особенно тогда, когда вот-вот должен быть согласован и заключен величайший союз, долженствующий перевернуть историю человечества.
Молотов встал и приготовился начать излагать конкретные предложения СССР, когда протокол вдруг был нарушен самым неожиданным образом:
– Простите мне, о солнцеликий, великий продолжатель дела Маркса и Ленина, – раздался высокий голос. – Могу ли я просить вас оказать мне честь и позволить познакомиться с тем удивительным человеком, что столь малыми силами смог усмирить могущество армии моего царственного брата?
Все посмотрели на Нобухито, который встал из-за стола и теперь стоял в полупоклоне, обращенном к Сталину. Принц Такамацу не смутился и продолжал:
– Мои товарищи по партии также владеют искусствами боя, но никогда у них не получалось так, как у вашего великого воина.
Сталин смотрел на тридцатипятилетнего капитана второго ранга, принца правящего дома Японской империи, и улыбался так, словно смотрел на ребенка, впервые попавшего в магазин игрушек. И вот, выбрав самую удивительную игрушку, он смотрит своими ясными глазами на взрослого и обещает вести себя хорошо – просто замечательно! – лишь бы получить это чудо в свои руки.
Иосиф Виссарионович бросил короткий взгляд на Берию. Тот вопросительно посмотрел на Сталина и еле заметно отрицательно качнул головой. «Ни в коем случае! – читалось в его взгляде. – Товарищ Новиков – носитель важнейших государственных тайн!» Вождь чуть покривил рот: «Дурак ты, Лаврентий. Ой, какой большой дурак! Плевать японец хотел на наши тайны, а вот увидеть подготовку спецназа… Если ему не дать, он же себе харакири сотворит! – говорили смеющиеся глаза Сталина. – Отправь-ка паренька в Дубну, вот ему и наука, и развлечение будет…»

Кирилл хлопнул ладонью по столу и укоризненно посмотрел на Чкалова:
– Валер, я же не лезу в твои летные дела, а ты чего же? Ну, где я тебе столько инструкторов возьму, когда у меня каждый на год вперед расписан? Ты же требуешь не просто инструкторов, а высшего класса, да еще и триста человек! Давай сделаем так. Я дам тебе человек двести ветеранов, из тех, кто по ранению не может пока скакать, и еще человек с полсотни специалистов именно по выживанию. Думаю, для подготовки летчиков этого хватит. Кроме того, пусть вместе с твоими людьми подумают об оснащении аварийного запаса. А то плитка шоколада и пистолет это несерьезно.
Валерий Павлович тяжело вздохнул. В принципе, он и не ожидал ничего другого – знал ситуацию с инструкторами в Корпусе специального назначения. Еще и получше многих знал: даром что ли они со Стальным Киром – друзья до гроба? Но попробовать-то все же стоило…
Новиков сочувственно посмотрел на товарища и собрался у было сказать что-нибудь утешительное – что обстрелянный ветеран это практически готовый инструктор, что он сам проконтролирует занятия с личным составом РККВФ, что… но в этот момент стоявший на столе телефон прямой связи с Кремлем взорвался оглушительной трелью.
– Новиков.
– Товарищ Новиков, – раздался в трубке чуть глуховатый легко узнаваемый голос. – Центральный Комитет просил сообщить вам, что в гости в Дубну выехал японский принц, член компартии Японии Нобухито. Товарищ Нобухито очень просил ЦК познакомить его и нескольких товарищей из Японской секции Коминтерна с методиками обучения войск специального назначения. Есть мнение, что просьбу товарища Нобухито желательно удовлетворить. Очень желательно удовлетворить просьбу товарища Нобухито.
– Слушаюсь, товарищ Сталин! – четко отрубил Кирилл, но тут же уточнил: – Товарища принца Нобухито ознакомить только теоретически? Или на практике – тоже?
На том конце провода возникла долгая пауза. А затем Сталин медленно произнес:
– Есть мнение оставить этот вопрос на ваше личное усмотрение, товарищ Новиков. По нашим данным, японские товарищи и сам товарищ Нобухито располагают удовлетворительной физической подготовкой. Но решать, товарищ Новиков, вам.
Теперь задумался Новиков. Но он размышлял значительно меньше.
– Вас понял, товарищ Сталин. Разрешите выполнять?
Трубка издала короткий сталинский смешок:
– Как же сильно любит товарищ Новиков эти старорежимные словечки. Удивительно сильно любит. Товарищ Нобухито прибудет с остальными товарищами через три часа, не раньше. Тогда и выполняйте.
– Мне нужно время на подготовку, товарищ Сталин.
– Тогда начинайте выполнять прямо сейчас, товарищ Новиков, – рассудительно произнес Иосиф Виссарионович. – Желаю вам успешно выполнить задание ЦК.
В трубке раздался прерывистый зуммер отбоя.
Чкалов вопросительно посмотрел на Кирилла, и тот коротко объяснил суть сталинского задания.
– Слушай, а на самолете мне его не покатать? – предложил Валерий Павлович. – Давай уж я ему новые «стовосьмидесятки» покажу. И «сушки» до кучи, чтоб уж совсем добить, а?
– Погоди, Валера, погоди. Сначала на этого принца коммунистического поглядеть надо, а там посмотрим, что ему показывать… – Стальной Кир поднял трубу другого телефона, внутреннего. – Первый. Четверку мне, бегом… Бажуков? Слушай, Игорь Львович, и запоминай: к нам едет делегация японских коммунистов во главе с принцем. Да, вот так тоже бывает: принц – а коммунист. Нобухито. Велено им показать нашу подготовку. Да, вот ты и займешься. Выводи своих орлов и будь готов. Приедут – сигнал дам.

– …В общем, я на вас надеюсь, парни, – подвел итог своей речи Бажуков. – Не опозорьтесь перед этим Нобухито. Хоть и коммунист, а все-таки – принц.
Он обвел взглядом стоявших перед ним спецназовцев.
– Сделаем, товарищ командир, – подал голос недавно получивший звание младшего лейтенанта Соколов. – Нормально все будет. Порадуем этого коммунистического принца. Тем более что имя у него наше, русское.
– У кого русское имя? – опешил так же повышенный за польскую кампанию до капитана государственной безопасности Бажуков.
– Так у принца этого…
– С чего ж это оно у него русское, Соколов?
– Да самое что ни на есть русское, товарищ капитан государственной безопасности. Да вы только вслушайтесь: «НА-БУХИТО»! – заявил Соколов под дружный смех спецназовцев. – Не может быть такого имени ни у кого, кроме нас!
Шутка разрядила общее напряжение. Бажуков посмеялся вместе со всеми, но затем приказал закончить ржать и начать подготовку к приезду высоких гостей.
– Товарищ капитан госбезопасности, а разве они высокие? – удивленно спросил старший сержант Геллерман. – А я вот помню, что японцы – мелкие против нашего.
Игорь улыбнулся.
– Они, конечно, в целом поменьше, но отличаются хорошей координацией и скоростью движений. Так что противник серьезный.

– …Здравия желаю, товарищ Нобухито!
Стальной Кир решил обойтись без званий, да и с японскими званиями он как-то не дружил. А уж именовать члена Коминтерна «принцем» было как-то совсем… не того…
Невысокий японец в очках взял под козырек, затем что-то сказал переводчику во флотском мундире со знаками различия тюи. Тот быстро поклонился, негромко крикнул «Хай!» и обратился к стоявшим перед ними командирам:
– Товарисц Нобухито спрашивать: кого он имеет стяастье рицезреть?
Новиков сделал шаг вперед и, не чинясь, протянул руку:
– Кирилл Новиков. Можно просто Кир.
Очкастый и лопоухий Нобухито поклонился, прижав руки по швам, и напряженно выдавил:
– Оуцшенно пириатна, – а затем снова что-то быстро проговорил, обращаясь к переводчику.
– Товарисцу Нобухито спрасчивает: это вы, Кириру-сэнсей, так рассбивата Нихон армия?
– Ну, не я один, – Кирилл усмехнулся. – В одиночку даже с армией Ватикана справиться трудновато.
– Но это вы ответцари за оператции? Вы готовири этих воинов?
Новиков только молча кивнул. Нобухито посмотрел на него с нескрываемым восхищением и такой мольбой в глазах, что переводчик не потребовался.
– Конечно, покажем. А захотите – попробуете сами… – Кирилл широко взмахнул рукой: – Прошу…

Доехав на третий полигон, Кирилл с гостями поднялся на наблюдательную вышку и, бросив взгляд на поле к которому примыкало двухэтажное бетонное здание, повернулся к принцу.
– Здесь расположен один из учебных полигонов для обучения подразделений по теме «штурмовая подготовка». Корпус, который вы видите, защищает рота солдат, прошедших начальный курс противодиверсионной подготовки. Они знают, что будет штурм, но не знают, как и когда. Обычно подобные занятия проходят как своеобразные соревнования между подразделениями. Те, кто выиграл, получают некоторое количество призовых баллов, которые можно потратить на увольнительные и другие приятные мелочи. Сегодня в честь вашего визита, товарищ Нобухито, приз составит тысяча баллов, что довольно много, так как позволит выигравшему подразделению пойти в увольнение в полном составе и получить солидную прибавку к довольствию.
– А откута они придут? – Принц уже освоился с мощным двадцатикратным биноклем и внимательно осматривал окрестности.
– Этого даже я не знаю. – Кирилл отрицательно качнул головой. – Посмотрим, что они придумают.
Атакующее подразделение в буквальном смысле слова свалилось с неба. Принц Нобухито и остальные японцы изумленно смотрели на удивительный летательный аппарат, который со странным шелестящим звуком вынырнул из-за леса. Крыльев у него не было – только на двух решетчатых конструкциях по бокам корпуса виднелись какие-то утолщения, над которыми дрожали прозрачные диски гигантских воздушных винтов.
Справившись с первым потрясением, Нобухито поклонился Новикову и гортанно спросил что-то. Стальной Кир ответил, не дожидаясь перевода:
– Это десантно-штурмовой вертолет «Омега-3». Летательный аппарат, в котором подъемная сила создается не за счет крыла, а воздушными винтами. Для специальных операций подходит отлично.
– Он зе – счтурмовой? Знатцит, воорузжен? – спросил Нобухито.
– Разумеется. В полном грузу может нести шестнадцать неуправляемых реактивных снарядов РС-132 на пилонах, двуствольную пушку Таубина ДТ-23 и два пулемета УБ. Но сейчас у него только два «эрэса» калибром восемьдесят два миллиметра и крупнокалиберный пулемет.
– Потцему?
Новиков усмехнулся:
– Потому что сейчас он несет другое вооружение…
Тем временем вертолет, вынырнув со стороны лесопосадки, сразу же прижался к земле и, снизив скорость до двадцати километров в час, пошел над землей, почти задевая колесами раскисшую землю. В днище фюзеляжа распахнулся люк, и оттуда начали по одному выпадать бойцы спецназа. Оказавшись на земле, спецназовцы сразу же бросились в сторону здания, а высадивший десант «Омега-3» прибавил скорости и ушел вверх.
Часть десантников споро подскочили к глухой боковой стороне здания, а несколько человек заняли позиции прямо на поле, расчехлив длинные винтовки.
– Оружие имеет вес и габариты настоящего, но стреляет маленькими пластмассовыми шариками. Не смертельно, но очень чувствительно, – пояснил Новиков. – Именно поэтому на всех участниках тренировки очки, чтобы не повредить глаза.
Вышедший на шум вертолета солдат был мгновенно «снят» подскочившей парой и уволочен в тень, а по заброшенным на крышу веревкам уже карабкались бойцы. Еще через минуту в корпусе забухали взрывы имитаторов гранат и защелкали выстрелы пневматических автоматов, и из окна вылетела красная ракета, означающая, что здание захвачено.
После захвата группа так же споро выскочила на поле, где уже снижался вертолет.
Подбор группы также осуществлялся на ходу, и не успел принц посмотреть на свой хронометр, как винтокрылая машина уже скрылась за деревьями.
Видя, как хмурится принц, глядя на часы, Новиков повернулся к дежурному по наблюдательному пункту.
– Хронометраж?
– Высадка – три тридцать шесть, штурм с подходом – пять восемнадцать, отход до потери визуального контакта – три сорок шесть.
Дождавшись, пока переводчик закончит, Новиков добавил:
– Хорошая работа. Немного задержались на высадке, но в целом сработали неплохо. Пойдем дальше?
На саперном полигоне как всегда что-то взрывали. На этот раз группа из пяти бойцов минировала мост, который был специально построен для тренировки. Могучее сооружение из толстенных стальных ферм выдержало не один десяток подрывов пусть и учебными, но все же довольно разрушительными зарядами. Но для усложнения задачи сегодня у входа на мост была расположена пулеметная точка, а чуть дальше наблюдательная вышка. Понадеявшись на огонь снайперов, группа подрывников сумела заложить взрывчатку, но была «уничтожена».
Командир подразделения, который тут же построил бойцов, не обращая внимания на начальство, стал что-то экспрессивно выговаривать, тыкая пальцем в складки рельефа и размахивая руками.
– Поцему он така баранитца? – поинтересовался Нобухито через переводчика.
– Он их ругает за то, что противники их «убили», – пояснил Новиков. – Вот и высказывает им, откровенно и нелицеприятно.
– Но моста взорван, они победири…
– Спецназ должен не только всегда побеждать, но и всегда возвращаться! – веско ответил Кирилл.
Выслушав перевод, Нобухито снова вытянулся по стойке смирно и поклонился…

…В зале гулко раздавались шлепки тел о физкультурные маты – группа майора Лесного вела показательную тренировку по рукопашному бою. Старшина Доморацкий повел могучими плечами, и старший сержант Геллерман пушинкой отлетел в сторону, а третий друг-приятель Соколов со всего маху впечатался в толстый кожаный мат. Перекатился, прыжком вскочил на ноги, одновременно выдергивая из пристегнутых к голени ножен узкий хищный клинок. Качнулся с ноги на ногу, перекинул нож из правой руки в левую и обратно и внезапно резко подсек старшину ногой. Теперь на маты звонко хлопнулся Доморацкий, и Соколов прыгнул к нему. Он попытался захватить руку и обозначить удар в печень, но не тут-то было: громадный, словно бык, Доморацкий с удивительной легкостью откатился в сторону, да еще и ухитрился извернуться так, что Геллерман, ринувшийся на помощь младшему лейтенанту, снова отлетел метра на три.
Нобухито с изумлением смотрел на великана-спецназовца, который успел прижать вооруженную руку своего товарища-противника к мату и теперь сам перешел в атаку. Он издал восхищенное «Са-а!», когда Соколов вырвался из захвата, правда, потеряв при этом нож, и поймал гиганта Доморацкого на контрприем. Алексей снова оказался на матах, и на этот раз Геллерман не сплоховал. Вдвоем с Соколовым они, наконец, с огромным трудом скрутили своего друга, который издал короткий возглас-выдох «Есть!» И почти тут же все трое поднялись на ноги. Схватка окончилась.
– Кириру-сэнсей, товарисцу Нобухито спрасчивает: мозжет ри он попрбовать себя в бою?
Новиков внимательно посмотрел на невысокого, не слишком крепкого японца и лишь хмыкнул:
– С этими?
Соколов и Геллерман были крупнее и шире в плечах раза в полтора, а Доморацкий – раза в два, не меньше! Однако Нобухито снова коротко поклонился и поискал глазами, где можно переодеться или хотя бы освободиться от сковывающего движения парадного мундира. Угадав его мысли, Кирилл подозвал Бажукова и велел проводить японца в раздевалку командного состава.
Через несколько минут Нобухито вышел на маты, одетый в стандартную тренировочную форму: мешковатые штаны из прочной зеленой ткани и такая же куртка, плюс – высокие ботинки. Он осмотрелся, подвигался, разминая суставы и разогревая связки. А затем подошел к Соколову и поклонился.
Слегка опешив, спецназовец неуклюже поклонился в ответ и… еле-еле увернулся от мгновенного бокового удара ногой в голову. Нобухито подпрыгнул, и от второго удара туда же увернуться Соколову уже не удалось. Пришлось блокировать предплечьем. Дальше последовало быстрое мелькание конечностей, из которого глазам наблюдателей удавалось выхватить лишь какие-то мгновенные картинки, словно бы высвеченные стробоскопом. Вот младший лейтенант далеко откинулся назад, пропуская мимо лица сэйкен – особым образом сложенный кулак. Вот Соколов вскинул руки и отвел, практически отпихнул ногу Нобухито, метившего ему в грудь. Вот Нобухито высоко прыгнул, пропуская коварную подсечку спецназовца, и тут же атаковал мощным ударом в корпус, в последнее мгновение сблокированным Соколовым…
Неожиданно японец отпрыгнул назад, поклонился младшему лейтенанту, а потом что-то быстро заговорил, обращаясь к Новикову:
– Кириру-сэнсей, товарисцу Нобухито почцитерно проусцит приказат этому сравному воину срадзжатся на самом дере и не счцадит его. Товарисцу Нобухито понимает, цчто вы заботицца оего здоуровье, но он хоуцчет срадзжатися.
Новиков улыбнулся. Ему приглянулся этот лопоухий принц-коммунист, который за пару минут схватки понял, что спецназовцы получили приказ щадить гостя. Он кивком подозвал к себе Соколова и негромко произнес:
– Валяй по полной, боец. Без фанатизма, но не щадя. Вопросы?
Младший лейтенант отрицательно мотнул головой и отправился на маты. А еще через пару минут Нобухито с остекленевшими глазами уже лежал и беззвучно открывал рот, пытаясь вдохнуть. Соколов, чье лицо было залито кровью из разбитой брови, опустившись рядом с ним на колени, несколько раз с силой надавил ему на грудь.
– Ты, японский товарищ, все правильно сделал, – приговаривал он. – Все – только в последней связке открылся напрасно. Вот я и…
Нобухито наконец вздохнул, потом повернулся на бок и мучительно закашлялся. С трудом поднялся на подгибающихся ногах, постарался сфокусировать взгляд и низко поклонился спецназовцу. Затем подошел к Кириллу и принялся кланяться и упрашивать обучить его и его товарищей такому же.
– Товарисцу Нобухито понимат, как его хватат воин. Дарьсце – не понимат. Как это быро?
Новиков хмыкнул.
– Переведите товарищу Нобухито, что я мог бы им заняться. У него неплохая техника, хорошая физподготовка, да и школа чувствуется. Сэнсей Фунакоси?
Нобухито удивленно кивнул, поразившись осведомленности русского сэнсея, а Кирилл продолжил:
– Полноценно обучить вас, товарищ Нобухито, наверное, не получится. У вас скоро будет много других забот, я полагаю. А насчет совместных тренировок с вашими товарищами можно подумать. Но несколько занятий я вам, товарищ Нобухито, обещаю.

12

Хороший дипломат импровизирует свои речи и тщательно готовит свои умолчания.
Шарль Морис де Талейран 

Объединенная комиссия Народного комиссариата внутренних дел, Генеральной прокуратуры СССР и Верховного суда СССР за текущий 1941 год рассмотрела 18 740 дел в рамках программы реабилитации и восстановления социалистической законности. Полностью освобождено 9 340 заключенных, с выплатой компенсации и восстановлением в правах. 4 321 заключенному были изменены сроки на меньшие или заменены на высылку на стройки народного хозяйства. Остальные 5079 уголовных наказаний были оставлены без изменения.
Из статьи в газете «Гудок»  
15 апреля 1941 года 

Сталин в упор смотрел на стоящих перед ним китайцев. Вчера вечером Чжоу Эньлая и Мао Цзэдуна доставили из Яньаня спецрейсом, и сейчас лидеры КПК стояли перед Вождем не выспавшиеся, замотанные и ошарашенные произошедшим. Увы, но из-за срочности вызова к товарищу Сталину доставку осуществляли «сотрудники» Новикова. А эти люди отличаются исполнительностью, аккуратностью, а также полным пренебрежением к чувствам и ощущениям «объектов». А потому китайские товарищи смотрели на хозяина кабинета с некоторым испугом, до конца не понимая, что с ними произошло: приглашение, похищение или арест?
– Здравствуйте, товарищи, – неторопливо произнес Иосиф Виссарионович. – Прошу извинить за несколько настойчивое приглашение, но дело не терпит отлагательств.
Кратко изложив суть предложений японцев, Сталин вопросительно взглянул на обоих азиатов. На слегка одутловатом лице Мао не отразилось никаких эмоций – казалось, что он просто принял к сведению сообщенное Вождем. Чжоу Эньлай являл собой совершенную, абсолютную противоположность: он покраснел, глаза вспыхнули огнем, а тонкий рот искривился в злобной гримасе.
– Вы хотите расплатиться Китаем за возможность союза со своими недавними врагами! – прошипел ненавидяще Эньлай. – Разве Ленин и Сунь Ятсен учили такому? Китай должен быть единым!
Он хотел добавить еще что-то, но тут Мао, крепкий и удивительно высокий для уроженца китайского юга, с удивительным проворством ухватил своего товарища за ворот сине-серого френча и, с силой встряхнув несколько раз, что-то жарко заговорил.
Переводчик вопросительно взглянул на Сталина и, дождавшись утвердительного кивка, начал быстро переводить:
– Ты – евнух, сын сколопендры, твои яйца меньше муравьиных! Как ты смеешь спорить здесь?! Как ты смеешь спорить с тем, кто сегодня для нас – живой Ленин и «Отец нации»?! Неужели ты не понимаешь, голова-тыква, что если сейчас мы отдадим Юг ваке, то потом получим тысячу крат больше: и Юг, и Провинции Жзяо, и Чосон, шанов, и таев, и лао, и даже самих коротышей!
Чжоу Эньлай мотался в крепких руках «Красного Тигра» подобно тряпичной кукле, не делая, однако, никаких попыток вырваться. Сталин наблюдал за этой сценой, ничего не предпринимая и внешне оставаясь безучастным, но в глазах его нет-нет да и проскакивали веселые чертики.
А Мао Цзэдун не унимался. Он повысил голос, и переводчику, чтобы быть услышанным, приходилось чуть ли не кричать:
– В твоем черепе – рисовая солома! Все советские добровольцы перейдут от маршала Чана к нам! Все оружие, которое Советский Союз поставлял Гоминьдану, пойдет теперь нам! Ты понял, гнилая ты рыба?! Мы сможем вооружить и подготовить наших бойцов! У нас будут патроны, снаряды, танки, рис, свинина, самолеты! Главное – рис, свинина и самолеты! Мы больше не станем голодать, ты, подданный Сунь Укуна!
– Очень верно подметил товарищ Мао… – начал Сталин.
При звуках его голоса Мао Цзэдун выпустил своего товарища и низко склонился перед Вождем. Отпущенный «на волю» Чжоу Эньлай не удержался на ногах и рухнул на колени, униженно взирая на Сталина. Тот чуть шевельнул пальцами, и двое охранников немедленно подняли китайца, утвердив его более или менее прямо.
– Очень верно заметил товарищ Мао, – повторил Сталин, – что теперь китайская Красная Армия получит новое вооружение, инструкторов и, на первое время, советских военных специалистов. И совершенно верно говорит товарищ Мао о том, что это – временные меры. Владимир Ильич Ленин учил нас, что иногда нужно отступать, чтобы собрать силы и нанести еще более сильный удар по врагу. Наш враг, товарищ Эньлай, не Япония, а международный империализм, а потому любой шаг, который приводит нас к общему усилению, а международный империализм – к ослаблению, это правильный шаг.
Он жестом предложил своим гостям сесть. Чжоу Эньлай, еще не пришедший в себя после заданной ему Мао Цзэдуном трепки, мешком плюхнулся на стул, но Мао отрицательно покачал головой.
– Садитесь, товарищ Мао, – с еле заметным раздражением произнес Сталин. – Сидеть, товарищ Мао, удобнее, чем стоять.
Но Мао Цзэдун снова упрямо мотнул головой, потом поклонился и произнес неожиданно:
– Ниет! Я ние сцядьте!
Затем быстро зашептал что-то переводчику, и тот заговорил:
– Товарищ Сталин, товарищ Мао Цзэдун говорит, что в присутствии Великого Вождя, кто подобно солнцу обогревает, точно лучами, своей заботой весь мир, он, ничтожный червь, скорее задушит себя своим собственным дыханием, чем уподобится обезьяне или псу, только и помышляющих о том, куда бы уместить свой зад, ибо…
Сталин усмехнулся и поднял руку:
– Достаточно, достаточно. Скажите товарищу Мао, что если ему удобнее стоять, пусть товарищ Мао стоит. А теперь давайте перейдем к конкретным вопросам…

Газета «Емиури симбун»:
«Плодотворная работа делегации посланников Божественного Тенно в Москве завершилась к обоюдному удовлетворению сторон. 
Советская Россия преисполнилась благодарности к Сыну Неба, милостиво повелевшему пересмотреть итоги мирного договора в Портсмуте и договора в Санкт-Петербурге . В ответ на щедрое предложение, проистекающее от милосердного сердца Божественного Императора, лидер Советской России Сталин трижды облобызал руки портрета Сына Неба и предложил максимально увеличить поставки тех товаров, которые правительство Божественного Тенно сочтет необходимыми для процветания Империи и в должных количествах. 
Всемерно заботясь о благосостоянии и процветании своего народа, Император повелел упразднить префектуру Карафуто , в связи с передачей ее Советской России. Подданные Божественного Тенно будут перевезены на Хоккайдо. Тем же из подданных, которые пожелают остаться, Сын Неба посылает свое благословение и выражает свое благоволение. 
В связи с пересмотром договора в Санкт-Петербурге, Сын Неба извещает своих верноподданных, что острова Оякоба, Сиринки-то, Маканру , Онекотан и Эторофу передаются Советской России, а острова Парамусиру, Симусиру и Сикотан-то находятся в совместном управлении Империи и Советской России. Также Советской России предоставляется право выбрать два или три из островов Хабомаи в зависимости от площади для устройства там поселений и военно-морских крепостей, направленных на защиту обеих держав. Также Божественный Тенно предложил России использовать уже имеющиеся крепости для размещения своих кораблей. 
Огорченный слабостью сил флота своего нового союзника, Божественный Император повелел построить на Императорских верфях два новейших линейных корабля для Советской России. Восхищенный и подавленный щедростью этого дара, премьер Сталин распорядился об ответном даре – продуктах питания, лекарствах, топливе, стали и вооружении на сумму четыре миллиарда йен. Первые транспорты были загружены в Дайрене и Владивостоке тогда, когда набирался этот номер. 
Испытывая чувство глубокой благодарности от милостей, столь щедро излитых на нее милосердной рукою Сына Неба, премьер-министр Советской России Сталин выразил всемерную готовность оказать помощь доблестным Императорским войскам в деле установления мира и спокойствия в Маньчжоу-го и немедленно распорядился послать свои лучшие военные части на территорию союзника Божественного Тенно. Сейчас войска северного союзника Сына Неба уже вошли в Харбин и Мукден, сменяя непобедимых воинов Императорской армии. 
Кроме того, Советская Россия немедленно объявила войну бандам гоминьдановцев, терроризирующим Китай. Вслед за этим войну Гоминьдану объявили коммунисты Китая, сраженные великой милостью Божественного Императора и мечтающие о его благосклонности. Руководители Китайской коммунистической партии Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай, пылая священной жаждой заслужить милость Божественного Тенно, раскаялись в прежних своих связях с бандитами и возглавили те силы, что проявляют благоразумное почтение к культурной и просветительской миссии Императорской армии на континенте». 

На лавочке под старым кривым вязом сидел и задумчиво смотрел куда-то вдаль молодой бритоголовый парень. Бело-голубая тенниска в полоску чулком обтягивала его могучие, налитые плечи, а тонкие, но сильные пальцы небрежно держали сегодняшний выпуск газеты «Гудок».
Несмотря на возраст, была в парне и мощь, и уверенность, а в глазах то и дело мелькали задорные искорки, и если бы не сидящая радом юная красотка в легком ситцевом платье, сновавшие по проспекту девицы, стрелявшие взглядами в сторону парня, уже давно бы сделали попытку познакомиться.
– Тебя-то каким боком? – негромко спросил Артем сидевшую рядом девушку, которая сидела рядом с видом довольной кошки и грелась на солнышке.
– Приказ, – лаконично ответила Евгения и поправила челку, которая все время норовила скатиться на глаза. Затем подсела ближе и, положив руку на плечо Артема, чуть наклонилась вперед, выгнув грудь вперед. – Не слышал, что по распределению? Говорят, «Бэ-первую» направят в распоряжение Главупра.
– Слышал, но думаю, туфта. – Артем улыбнулся и взял левой рукой Евгению за руку с таким видом, словно признавался в любви. – «А-вторая» сейчас на практике в Нарконтроле, а первая шустрит где-то на юге.
– Право шесть, серый пиджак, кепка и портфель. Рисует нас уже секунд тридцать. – Евгения, не отрывая взгляда от Артема, чуть отодвинулась и раскрыла небольшую изящную сумочку, чтобы достать круглую заточенную по краям стальную пластину, отполированную до зеркального блеска. Посмотрев в свое «зеркало», она положила пластину в небольшой кармашек на боку сумки, чтобы при необходимости мгновенно воспользоваться этим оружием.
– Понял. – Артем достал из кармана штанов часы-луковицу и, открыв, несколько секунд изучал соглядатая в отражении крохотного зеркальца на обратной стороне крышки. – Кстати, у ларька с мороженым товарищ Бажуков лично, с какой-то девицей.
– С какой-то! – Евгения фыркнула. – Веру-Тень не узнал? Она в модификаторах. Скулы подняла, нос вздернула и веснушки наложила. Канает под деревню. Внимание, пиджак начал движение!
– Здравствуйте, молодые люди. – Подошедший присел на скамейку и коснулся пальцами козырька кепки. – Замечательная погода!
– И вам не хворать, уважаемый. – Артем, услышав кодовую фразу, с которой должен был подойти сотрудник МУРа, подобрался. – Как дела у кошачьих?
– Мурчим потихоньку. – Мужчина улыбнулся. – Значит так. Войдете в подворотню, там небольшой флигелек во дворе. На первом этаже двое. Вооружены револьверами. На втором трое, но вас они не касаются. О них позаботятся другие. Из кухни ведет лесенка в подвал. Там две комнаты. Будет не менее шести человек, все вооружены. Из дальней еще один спуск и ведет он в подземный ход, который соединяется со старой ливневой системой, и если что, они уйдут с концами. Ваш командир сказал, что вы можете взять кое-кого живьем, но в принципе, острой необходимости нет. Но вот если все же получится… – Оперативник достал из портфеля газету и, развернув ее, показал фотографию мужчины лет сорока с тяжелым пронизывающим взглядом. – Остальных в расход.
– Спасибо, мы учтем. – Артем коротко кивнул, встал и, подав руку, помог подняться своей спутнице.

Невзрачное строение из красного кирпича стояло во дворе большого дома и вплотную примыкало к куче разнокалиберных сараев. Ворота и забор дома были давно разобраны, и Женя, побродив по двору, подошла к дверям.
– Есть кто? – Она несколько раз стукнула в дверь.
– Чего надо? – раздался хриплый мужской голос.
– Это дом шесть? Инспекция Главсанконтроля. – Евгения покопалась в сумочке и достала слегка потертую коричневую книжечку удостоверения. – Открывайте, гражданин. Иначе с милицией приду.
– Ну чего надо? – Распахнулась скрипучая дверь, обитая дерматином, из-под которого торчали клочки потемневшей ваты, и в щель просунулась небритая физиономия мужика лет шестидесяти, с седой всклокоченной шевелюрой.
– Сигнал на вас, гражданин. – Лицо Евгении стало строгим, и она потрясла своей книжечкой. – Мусор выбрасываете во двор, захламляете проезд…
– Какой двор? – Глаза его сфокусировались на лице девушки, но вдруг остекленели и закатились. А Женя аккуратно вытащила из шеи мужчины длинный тонки клинок, придержав труп за рубашку, распахнула дверь и шагнула вперед, прижавшись на мгновение к стене.
Артем проскользнул мимо Евгении и без лишних разговоров шагнул в комнату, где за столом сидели еще двое.
Между тарелок и бутылок громоздились какие-то объедки и три кучки засаленных мятых карт.
Первый еще вставал, когда Артем начал движение. Он с ходу полоснул ножом сначала одного, а потом и второго, загнав финку точно в сердце. Потом мгновенно сделал контроль и, усадив тела, вытер клинок о грязное полотенце.
– Чисто.
– Чисто.
Он переглянулся с напарницей и мягкими шагами двинулся вперед, отыскивая глазами спуск в подвал.
Евгения вопросительно посмотрела на нож в руках Артема, и тот, согласно кивнув, спрятал его в ножны в кармане и словно из воздуха вынул ПБ-40 – пистолет бесшумный, который только-только стал поступать на вооружение спецгрупп. Евгения достала точно такой же пистолет и, положив сумочку на стол, кивнула, давая понять, что она готова.
Беззвучно, словно огромный кот, Артем пошел вперед и, остановившись перед дверью, поднял руку. «Внимание!»
Из-за плотно прикрытой двери доносились неразборчивые голоса, музыка и женский смех. Артем уже хотел шагнуть вперед, но остановился и еще раз внимательно осмотрел проход, но не заметив ничего подозрительного, бросил взгляд на Евгению и ударом распахнул дверь.
Шесть человек, сидевших в комнате, не успели не то что схватиться за оружие, а даже встать, когда ПБ защелкал затвором. Сам звук выстрела был похож на приглушенный чих, после которого следовал шлепок пули, попавшей в тело.
Две полные женщины, сидевшие за столом в одних трусах, и невзрачного вида мужичок, сидевший у входа в соседнюю комнату, легли от пуль Евгении, и на несколько мгновений Артем с напарницей замерли, слушая пространство, а потом он, сменив магазин и рывком открыв дверь, шагнул в смежную комнату.
Как один из бандитов смог почувствовать опасность и вытащить ТТ, Артем так и не понял, но рефлексы уже уводили его от пуль, прочертивших полосу на стене, вслед двигающемуся на предельной скорости телу.
В движении Артем успел лишь ранить того, который сидел ближе, и, упав за стол, облегченно услышал двойной щелчок пистолета Евгении.
– Чисто! – звонкий голос напарницы прозвучал несколько напряженно, и, вынырнув из-за кресла, Артем увидел, что мужчина, которого просили взять живым, сидит, затыкая рану на правом плече, и зло озирается.
– Не шали, дядя. А то отстрелю в профилактических целях пару ненужных органов. – Артем выдернул из неприметного кармашка на штанах тонкий, но очень прочный трос, и, не обращая внимания на ругань бандита, связал его и пинками погнал на выход.

– Садитесь, товарищ Новиков. – Сталин, зло посверкивающий глазами, указал Кириллу на стул, и не в силах сам оставаться на месте, начал ходить по кабинету.
– Как вы могли такое придумать! Засунуть Артема в какую-то хавиру!!! Да еще и заставить его устроить там настоящую бойню. Совэтские законы – побоку! Бэзопасность моего сына – побоку! Я вижу, вы, товарищ Новиков, окончательно заигрались!!! Что молчите? Сказать нечего?
– Товарищ Сталин, – медленно начал Новиков. – Через месяц, самое большее два месяца, Василий сядет в кабину истребителя, чтобы сойтись в небе с лучшими пилотами в мире и показать, кто в русском небе хозяин. И если мы все сделаем правильно, через пять-шесть лет он будет настоящим боевым генералом, с авторитетом в войсках и опытом руководства людьми. Через те же пять-шесть лет Артем вырастет в специалиста, от одного имени которого наши враги будут прижиматься к стене и двигаться короткими перебежками. И те мальчики и девочки, которые сейчас учатся вместе с ним, встанут, если надо, плечом к плечу против всего мира, ибо нет братства крепче, чем боевое. А рядом с ними встанут все те, кто сейчас разгребают дерьмо в Народном контроле, и многие другие… – Новиков твердо взглянул в глаза Сталина. – Выхода нет, товарищ Сталин. Или мы научимся растить из наших детей воинов и мастеров, или нас сомнут. Не в этом поколении, так в следующем.
– А своему сыну вы какую судьбу приготовили? – Сталин немного успокоился и наконец сел.
– Я не господь бог, товарищ Сталин. – Новиков пожал плечами. – Судьбу определять не могу. Научу его всему, что знаю сам, а там пусть выбирает.
– Но как вы допустили до самосуда? – Сталин, наконец, справился с трубкой и чуть подрагивающей рукой раскурил табак.
– Вооруженное сопротивление при аресте. – Новиков пожал плечами. – К нам официально обратился МУР, с просьбой помочь в захвате особо опасных преступников, и мы помогли товарищам по наркомату. И будем помогать впредь. Вор, товарищ Сталин, должен не в тюрьме сидеть, а лежать в могиле. А на тех, кто сдох там, на блатхате, вообще клейма негде было ставить.
– Взяли, значит, на себя функции судьи, товарищ Новиков?
– Да. – Кирилл спокойно кивнул. – А также прокурора, адвоката и расстрельного взвода. Как и любой ответственный работник нашей страны. Конечно, когда-нибудь наступит время, и будут настоящие адвокаты, апелляции и прочая юридическая суета. Но сейчас, когда страна на пороге войны, от эффективности работы органов НКВД зависит слишком многое. Ведь полезут эти твари из всех щелей. Все равно будем вводить и военное положение, и суды военного трибунала, и расстрел на месте.
Сталин постепенно остывал и уже спокойно спросил:
– Ну и как он?
– Артем? На отлично с минусом. В одном месте немного ошибся, но Евгения Кострикова его подстраховала. Так что не будет Женечка Кострикова командовать танковой ротой. А будет она лет через десять уважаемой заведующей кафедрой психологической подготовки в военном училище сил специального назначения и мамой целого выводка семейства Сергеевых.
– А говорите, не можете определять судьбу. – Сталин пыхнул дымом и задумался. – Училище?
– Высшее военно-командное училище. – Новиков кивнул. – Офицеры оперативных служб, саперы, факультет экономических диверсий и информационной борьбы. И тут самое важное не то, чему мы их будем учить, а кого отбирать для дальнейшей работы. Просто еще одна ступень отбора. Но это дело далекого будущего. Пока даем знания нашим командирам в рамках подготовки командных кадров, и заодно ведем селекцию для дальнейшего продвижения. Кстати, такую же работу в своих частях начал и товарищ Чкалов. Уже договорились с товарищем Ворошиловым и объединим опыт с тем, чтобы распространить его на все вооруженные силы, но это все-таки после войны, наверное.
– После войны! – Сталин хмыкнул и покачал головой. – Вы сами-то в это верите? Из одной драки вылезли и сразу в другую. Последнюю сводку читали?
– По первому управлению?
– Нет, общую.
– Читал, конечно, – Кирилл кивнул. – Там в основном по Европе. Но пока вроде все тихо.
– Да, по нашим данным, немцы решили перенести начало войны еще на год. Получается, что у нас есть небольшой временной зазор, чтобы разобраться с делами на востоке. И вашему корпусу предстоит сыграть в этом очень важную роль. Общее командование операцией возложено на маршала Тимошенко, но у вас будет достаточно полномочий для принятия решений.

Сталин подошел ближе и дружески пожал руку коренастому, с мощной фигурой портового грузчикаяпонцу:
– Я рад, товарищ Бункити, что вы снова прибыли в Москву. Сердечно рад. И особенно рад видеть, что застенки токийской тюрьмы вам не слишком повредили.
– Я тоже очень рад снова быть в Москве и иметь великое счастье видеть вас, товарищ Сталин! – церемонно произнес японец.
По-русски гость говорил совершенно чисто. В отличие от большинства своих соотечественников, он за годы жизни в Советском Союзе освоил не дающиеся японцам звуки и лишь слегка пришепетывал. Сразу же после церемонного поклона Бункити открыто улыбнулся:
– И особенно я рад тому, что ваши рекомендации, данные нам в начале тридцатых, оказались верными!
При этих словах Сталин чуть вздохнул, помолчал, набивая трубку табаком, закурил и лишь тогда произнес:
– Не надо щадить наше самолюбие, товарищ Бункити. Совсем не надо его щадить. Все, что мы рекомендовали вам, было неверным. Совсем неверными, товарищ Бункити, оказались рекомендации Коминтерна. И неверными они оказались потому, что тогдашнее руководство Коминтерна пошло на поводу у некоторых безответственных товарищей из Исполкома Коминтерна и руководства китайской секции.
Он прошелся по кабинету, подошел к столу, оперся здоровой рукой о зеленое сукно.
– И неслучайно, товарищ Бункити, Коминтерн тогда не рекомендовал вам и вашим товарищам отказаться от курса на вооруженное восстание, заявляя, что решение это безответственное и несвоевременное. Вовсе неслучайно, товарищ Бункити. В руководство Коминтерна пробрались враги, которые воспользовались тем, что в китайской секции процветали местнические, узкособственнические, даже можно сказать – националистические настроения.
Имамото Бункити слушал Сталина, слегка наклонив голову, исподлобья разглядывая его в упор. Не каждый день бывает такое, чтобы Величайший Вождь Великой страны победившего социализма каялся в своих ошибках. Открыто каялся. Но про себя Бункити решил: все, что он сейчас услышит, умрет вместе с ним. Нет нужды, чтобы кто-нибудь мог усомниться в непогрешимости Великого Красного Вождя…
– Мы не были информированы о том, что членами Коммунистической партии Японии стали близкие к руководству дзайбацу люди, что в Токио и Иокогаме уже созданы боевые отряды, в Осаке идут настоящие уличные бои и что, наконец, в рядах коммунистов находится возможный претендент на императорский престол! Враги, пробравшиеся в руководство Коминтерна, тщательно скрывали эти сведения ото всех – от советского правительства, от советского народа! – твердо проговорил Сталин. – И в том, что Япония встала на путь социализма только теперь, почти нет нашей заслуги, но очень много нашей вины. Очень много нашей вины, товарищ Бункити.
– Как говорят у вас, товарищ Сталин: «Хорошо то, что хорошо заканчивается», – сказал Бункити, торопясь прервать и закончить эту речь. Ему было тяжело слушать и слышать это: ведь так приятно ощущать, что рядом есть кто-то, кто мудр и непогрешим.
Сталин понял чувства японца и чуть усмехнулся в усы:
– Очень верно подмечено, товарищ Бункити, очень верно. Еще великий поэт Руставели высказывал подобные мысли, а это доказывает, что мудрость не стареет.
Японец благодарно взглянул на Иосифа Виссарионовича, вынул из кармана пиджака пачку «Акино-кику» и собрался уже было закурить, когда хозяин кабинета остановил его:
– Товарищ Бункити, это – очень плохой табак… – И с этими словами Сталин протянул ему коробку папирос, – А это – хороший табак. Из Крыма этот табак.
Бункити осторожно взял одну папиросу, чиркнул дешевенькой зажигалкой и с наслаждением выдохнул клуб дыма.
– Спасибо, товарищ Сталин. Я очень давно не курил хороший табак. В тюрьме мы радовались и этой соломе…
– В тюрьме будешь курить то, что добудешь, – со знанием дела подтвердил Сталин.
Некоторое время они молчали, наслаждаясь процессом курения. Затем Иосиф Виссарионович выбил трубку о край пепельницы и снова обратился к японцу:
– Сейчас у нас возникла необычная проблема, товарищ Бункити. Очень сложная и очень необычная проблема. И эта проблема – проблема взаимного общения японцев и советских людей.
Бункити вопросительно взглянул на Вождя.
– Вам должно быть хорошо известно, товарищ Бункити, что вся прежняя пропаганда в Японии была нацелена на формирование у японцев чувства собственного превосходства, собственной исключительности. «Самые лучшие люди – это японцы, а самый лучший японец – это император». Не так ли, товарищ Бункити?
– Все так, товарищ Сталин, – кивнул головой японец. – Но мы сейчас уже готовим серьезную пропагандистскую кампанию, которая будет разъяснять ошибочность этих заблуждений. Правда, это будет достаточно сложно, и на первых порах мы можем столкнуться с негативной, отрицательной реакцией даже простого народа…
– Так вот, товарищ Бункити, – Сталин снова отошел к окну. – Есть мнение, что проведение данной кампании несвоевременно. И в данном случае мы не повторяем ошибок близорукого руководства Коминтерна, а опираемся на тщательно собранную полную информацию о положении дел в Японии в этом вопросе.
С этими словами он вернулся к столу, открыл потертую кожаную папку, лежавшую с краю. Перед Бункити легли четыре листа бумаги: два – с машинописным текстом и два – аккуратно исписанных иероглифами. Японец принялся внимательно изучать оба текста, затем поднял на Сталина изумленный взгляд.
– Товарищ Сталин, а это правда, что товарищ Ленин одобрил посылку поздравительных телеграмм императору? И император выразил ему свое расположение?
– И даже более того, товарищ Бункити. Более того, – Сталин снова чуть усмехнулся в усы, – полковник Акаси лично передавал деньги на наши газеты и принимал непосредственное участие в организации транспортов оружия в Россию. Эти документы есть и в наших, и в ваших архивах.
– Но товарищ Ленин действительно противопоставлял «деспотическое и отсталое правительство» России «политически свободному и культурно быстро прогрессирующему народу» Японии?
Вместо ответа Сталин подошел к полке и снял оттуда один из томов. Быстро пролистав страницы, он нашел нужное место и протянул открытую книгу Бункити.
– Развитие политического кризиса в России всего более зависит от хода войны с Японией. Эта война всего более… толкает на восстание исстрадавшиеся народные массы… – прочел японец вслух. Он ошарашенно помотал головой и тихо спросил: – Значит, товарищ Ленин уже тогда поддерживал Сына Неба?
– Именно так, товарищ Бункити. Так что вы скажете об этих статьях?
Японец посмотрел на Иосифа Виссарионовича взглядом набожного монаха, которому только что явился сам Господь.
– Если бы на площади в Токио взорвалась бомба… – начал он, но сбился и замолчал.
Сталин в третий раз спрятал в усы легкую усмешку:
– Значит, надо взорвать эту бомбу, верно, товарищ Бункити?

Газета «Емиури симбун»
«Божественныйо Тенно соизволил благосклонно высказаться о заключении союзного договора с Советской Россией, над которой теперь простерлась его могучая длань, защищающая отныне пределы Северного государства наравне с собственными. 
Сын Неба милостиво отметил, что еще его предшественник Богоподобный Тайсе оказывал искреннюю поддержку и выказывал дружеское расположение к первому лидеру Советской России Ленину. Тот же неоднократно выражал свой восторг перед Богоподобным, справедливо полагая, что приход к власти нынешних правителей Северной Державы зависит только от мудрой политики «Великой справедливости», которую проводила Япония под управлением Богоподобного. 
Божественный Тенно милостиво соизволил вспомнить о всесторонней помощи и поддержке, оказанной Ямато во время первой попытки нынешних руководителей России большевиков взять власть в страдающей под несправедливым и неразумным управлением русского царя Северной Державе. Однако Сын Неба отклонил пожеланиялидера Советской России Сталина возвратить этот долг, выговорив тому, что плата за дружескую помощь есть оскорбление искреннего друга. 
Также Божественный Тенно соизволил пошутить, что в темноте нелегко узнать друга, говоря о прискорбных событиях на юго-восточных границах Советской России. Сын Неба напомнил о событиях войны Тайра, когда, не узнав друг друга в темноте, самураи Тайра сражались друг с другом, совершив в том бою множество славных подвигов, а потом горько сожалея о друзьях и родичах, павших от родных рук. 
Божественный Тенно милостиво и сердечно приветствовал Советскую Россию, отныне и навечно ставшую Вторым Углом под Великой Крышей. Лидер Советской России Сталин был крайне растроган этим заявлением Сына Неба, ибо, осознавая свою низость, не ожидал подобной милости. Всю ночь он, уединившись в Кремле, возжигал благовония перед портретом Божественного Тенно, непрерывно вознося ему хвалу. 
Сын Неба изволил повелеть считать отныне жителей Северной Державы наравне со своими подданными и оказывать им всяческое содействие, буде в том возникнет необходимость». 

Газета «Правда»
«Вчера, в Кремле, на внеочередном заседании Центрального Комитета ВКП(б) рассматривался вопрос о военно-политическом союзе с Японией. На заседании присутствовали в качестве почетных гостей члены Коммунистической партии Японии. 
Выступавшие тт. Сталин, Берия, Булганин, Ворошилов, Микоян, Молотов, Орджоникидзе, Бункити Имамото и Хироси Сано подчеркивали, что Япония уже давно встала на путь демократического развития, вплотную подойдя к строительству социализма.“Еще Владимир Ильич Ленин, – отметил в своей речи тов. Молотов, – приводил в пример народ Японии как политически свободный и быстро прогрессирующий культурно. Именно потому вражеские агенты и шпионы мирового империализма неоднократно пытались стравить наши государства, стараясь вызвать тем самым абсурдную войну между двумя народами, активно строящими социализм!” 
Тов. Берия в своем выступлении подчеркнул, что компетентные советские органы уже давно обладали информацией о демократических и социалистических преобразованиях в Японии, благодаря чему все усилия мирового империализма и международного фашизма стравить в братоубийственной войне наши страны потерпели закономерный крах. “Некоторые горячие головы с обеих сторон все же вступили в боевые столкновения, – отметил тов. Берия, – но советское и японское руководство быстро остудило их, так сказать, боевой задор!” 
С интересом собравшиеся слушали выступление молодого японского коммуниста Хироси Сано, который рассказал о значительной пропагандистской работе Коммунистической партии Японии, приведшей в свои ряды многих руководителей крупных корпораций и даже родного брата императора Японии. “Они имели все, – сказал товарищ Хироси, – но предпочли отказаться от всего, став активными членами нашей партии”. 
Тов. Ворошилов рассказал о контактах в военной области между командирами РККА и Японии, отметив, что уже сейчас, в самом начале, эти контакты полезны для обеих армий. “Нам есть чему научить своих японских товарищей, – с гордостью произнес тов. Ворошилов, признав, однако, что, – и нам есть чему у них поучиться!” 
Но с особенным интересом и пристальным вниманием слушали члены ЦК и кандидаты выступление тов. Сталина. “Япония в очередной раз доказала нам очевидную истину: марксизм-ленинизм – не догма, товарищи, а руководство к действию. Японские товарищи избрали свой собственный, никем до них не пройденный путь к социализму, опираясь, в первую очередь, на многовековые традиции своей страны, своего народа. И идя этим новым, неосвоенным путем, они, товарищи, достигли впечатляющих успехов. Так можно ли и нужно ли ставить им в вину, что до сих пор в Японии, уверенно вставшей на путь социалистического развития, сохраняется должность императора или синтоистские храмы? Ни в коем случае, товарищи”. 
Также тов. Сталин в своем выступлении подчеркнул, что даже прежний император отличался демократическими взглядами и активно поддерживал революционное движение в России во время революции 1905–1907 годов, оказывая восставшим всестороннюю помощь. Нынешний же император Японии еще больше сочувствует демократическим преобразованиям в своей стране и активно поддерживает Коммунистическую партию Японии. “Однако в Японии еще сильны реакционные силы, – отметил тов. Сталин, – и наша с вами первоочередная задача, товарищи, всемерно помочь народу Японии в решении разнообразных политических и экономических вопросов для укрепления и закрепления тех завоеваний социализма, которых он уже добился и которых добьется в будущем”. 
Члены ЦК единогласно проголосовали за оказание Японии всемерной помощи в деле построения социализма. Бурными и продолжительными аплодисментами встретили собравшиеся сообщение о заключении военно-политического и экономического союза с братским народом Японии». 

13

В войнах всегда виноваты побежденные.
Десятник 1-й когорты 
2-го легиона Луций Карр 

Текущая задача колхозного и совхозного крестьянства показать своим примером высокую эффективность труда, не уступающую результатам фермерских и единоличных хозяйств. Трактора и прочая сельхозтехника должны эксплуатироваться грамотными специалистами и вовремя проходить плановые осмотры и профилактические ремонты. Станции первичной переработки сельхозпродукции вовремя принимать поставляемые колхозами продукты и отправлять на дальнейшую переработку в плодово-овощные станции. За несколько прошедших лет достигнуты значительные успехи в деле обеспечения советского народа продуктами питания и освоении новой техники. Повысилась сохранность продуктов, а естественная порча сведена к утвержденной Наркомсельхозом норме. Но у нас, товарищи, есть и недостатки, которые мы должны изживать со всей коммунистической принципиальностью.
Кое-где, товарищи, еще не перевелась практика приписок и сокрытий, с которыми неустанно борется наркомат внутренних дел. Также не всегда помогают крестьянскому труду партячейки, которые в погоне за отчетностью и победными рапортами, начинают руководить сельским хозяйством, что совершенно недопустимо. Зачем же мы, товарищи, учим нашу молодежь на агрономов, если им необходимы указания низовых партийных органов, когда и что сеять? Но гораздо более актуален вопрос, а нужны ли нам такие партийные органы и такие члены партии. Надеюсь, вышестоящие парторганизации сделают соответствующие оргвыводы и положат конец этой порочной практике…
Из выступления товарища Сталина 
на Третьем всероссийском совещании 
работников сельского хозяйства 

Народный комиссариат путей сообщения порадовал новыми вагонами «ВВ», что означало войсковой вагон, и был он не переделанной под перевозку людей теплушкой, а нормальным утепленным вагоном с трехъярусными лежанками, печкой и возможностью переходить в соседние вагоны в процессе движения. Всего в таком вагоне с относительным комфортом размещалось шестьдесят человек, а в четырех вагонах размещалась рота целиком. Тяжелое вооружение и имущество ехало в обычных теплушках, а собственные средства усиления и бронетехника на открытых платформах. Также новинкой был вагон-кухня, где готовилась еда на весь эшелон и после разносилась в больших тридцатилитровых термосах по составу.
К этому моменту НКПС уже накопил изрядный опыт перемещения крупных воинских соединений, так что сорокатысячный корпус был перемещен не только быстро, но и не размазывая в пространстве бесконечные эшелоны.
Когда передовые части корпуса прибыли в Хулун-Буир, часть китайского отрезка Транссиба уже контролировалась РККА, и корпус выгружался относительно спокойно. Через несколько дней наконец пришли эшелоны с техникой и лошадьми, так что разведчики и подразделения охраны сразу же выдвинулись вперед.

В сорок первом году север Китая представлял собой слоеный пирог из коммунистов, временно союзных им гоминьдановцев, японских подразделений и отрядов Маньчжоу-Го.
Кроме того, были и германские инструкторы, а также американские войска, тоже желавшие получить хотя бы часть китайского пирога.
По договору с японцами, Квантунская армия передавала весь север и часть Центрального Китая под контроль СССР, но взамен нужно было оказать им помощь в зачистке юга, так что многочисленным бандам, резвившимся на этой территории, пришлось совсем плохо. Китайские товарищи, закаленные в боях и получившие современное оружие со складов РККА, влились в армию, которой японцы постепенно отдавали контроль над территориями.
Чтобы пресечь возможную эвакуацию разведывательных органов и просто отдельных шпионов из Харбина, в ночь на двадцатое мая с самолетов Пе-8Д был высажен десант сводной группы общим количеством в тысячу двести человек. А поскольку такая массовая высадка в боевых условиях осуществлялась впервые, командование операцией Новиков взял на себя.
Самолеты заходили на посадку прямо на летное поле Харбинского аэродрома и высаживали бойцов, которые ротными группами входили в город. Первым делом взяли под охрану советское консульство на улице Яодзин и ключевые городские точки, такие как телеграф и железнодорожный вокзал.
Заинструктированные до жути бойцы и командиры корпуса косились на новых союзников – японцев, которых, казалось, совсем не волнует то, что Императорская армия передавала контроль над городом своим недавним врагам. Но особенный инструктаж касался бывших граждан Российской империи. До солдат и командиров доводилось, что это такие же русские люди, как и жители СССР, только оказавшиеся за границей. С теми, кто совершил преступления на территории Советского Союза, будет разбираться контрразведка, но никаких самосудов быть не должно.
Самые важные цели – одна из полевых резидентур германской СД и штаб Гоминьдана, были взяты практически мгновенно, что позволило советским контрразведчикам вдумчивым и внимательным образом ознакомиться с захваченными документами и людьми.
Вторая волна десанта еще летела к городу, когда Новиков вошел в городскую управу Харбина. Несмотря на вечернее время, в управе было полно народу, все суетились и бегали с какими-то бумагами, а охранявший здание взвод японцев ушел сразу же после того, как командир взвода зафиксировал прибытие советских союзников.
Проконтролировав порядок и накрутив китайских коммунистов о недопустимости самосудов, Кирилл наконец вздохнул спокойно. Его личный штаб – Горшенин, Надя, Вера и сержантское отделение под командованием капитана Умида Ходжаева, расположился, словно готовился к войне со всем миром. Даже его адъютант, переведенный в корпус сравнительно недавно, нагрузился оружием и боеприпасами так, словно был живой иллюстрацией правила «патронов много не бывает».
Кирилл, чуть прищурившись, посмотрел на своих бойцов и довольно улыбнулся. Даже по меркам двадцать первого века они не выглядели смешно. Короткие автоматы, боеприпасы и снаряжение на разгрузке, шлемы полусферической формы и у каждого хвостик антенны радиостанции. Конечно, такие средства связи были пока довольно дороги, но Новосибирский радиозавод уже вышел на проектную мощность, и полупроводниковые радиостанции все больше и больше поступали в войска. Удалось даже наладить выпуск галогенных лампочек для фонарей и коллиматорных прицелов, так что под цевьем АК-40 находился нормальный тактический фонарь, а сверху удобный прицел. Боец в полной боевой выкладке, по здешним меркам, напоминал скорее космонавта, чем солдата, и это неизменно изумляло всех, кто первый раз сталкивался с советским спецназом.
– Тащ комкор, прибыла группа от старшего лейтенанта Мирского.
– Отлично. – Кирилл кивнул. – Пусть принимают тут хозяйство под охрану.
– А мы? – Надя подняла защитный плекс шлема наверх и развернулась к Новикову.
– Так время уже… – Кирилл задумчиво посмотрел на жену. – Надо бы перекусить… Пойдем. Отыщем тут какой-нибудь ресторан. Насколько я помню, здесь должны неплохо кормить.
Два бронетранспортера, пыхнув сизым дымом, лихо развернулись и покатили по улице, распугивая своим видом конные экипажи и автомобили.
Ресторан Хуамы, известный на весь Харбин русской и западной кухней, впервые принимал таких гостей.
Похожие на рыцарей в доспехах, они прошли группой до большого сдвоенного стола, и когда Надя стянула горшок шлема с головы, подвесила его на специальный крючок разгрузки и надела берет, зал тихо ахнул. Красотка с короткой стрижкой выглядела совершенно неземной. Следом сняли шлемы Вера и шифровальщица Анастасия, ввергнув публику в совершеннейший шок.
Захват города произошел так быстро и тихо, что большинство горожан так и не поняли, что живут уже в новой реальности. Поэтому улицы и рестораны были заполнены хорошо одетой публикой, а газетчики продавали уже неактуальные новости.
Тихо посмеиваясь, Новиков стянул свой горшок и, сняв разгрузку, остался лишь в камуфляже и с парабеллумом в поясной кобуре.
Официант уже ждал заказ, и, быстро договорившись с ним, Кирилл устало откинулся на спинку стула.
– Я, честно говоря, ожидала другого. – Надя обвела взглядом зал.
– Золотых погон и звяканья шпор под мазурку? – Кирилл негромко рассмеялся. – Так любая форма уже истрепалась бы за такое время. В форме только какие-нибудь деятели Российского общевоинского союза или им подобных организаций.
– А кто они? – Вера также внимательно смотрела вокруг.
– РОВС? Да сволочь всякая белогвардейская. – Кирилл скривился. – Есть, конечно, и среди них приличные люди, но основной костяк именно убежденные враги советской власти.
– А мы их?.. – Вера кровожадно сверкнула глазами.
– Кто замазан в крови – разумеется, – Кирилл кивнул. – А остальные пусть катятся своей дорогой.
– И многие, как вы говорите, замазаны? – Владимир Всеволодович Ракитин, бывший генерального штаба подполковник, а ныне капитан НКВД и заместитель начальника штаба первой бригады, поднял внимательный взгляд на Новикова. – В эмигрантской среде такими подвигами хвастаться было не принято.
– В финской войне – против СССР сражался сводный полк так называемых русских добровольцев. А еще были Испания, Польша… да и здесь, на Дальнем Востоке, они немало дел натворили. Вы расспросите Петра Вольского. Он довольно долго белобандитов гонял. А уж что они творили с людьми, так того даже дикари не придумают. Кроме того, есть даже русская фашистская партия под предводительством некоего Родзаевского. В общем, всякой твари по паре. Слава богу, не нам этот гадючник чистить. Завтра-послезавтра прибудут люди из армейской контрразведки и наши парни из наркомата, вот у них пусть голова и болит.
Как раз в это время начали накрывать стол, и на некоторое время разговор затих.
– Кстати, товарищ комкор, как вы относитесь к дракам в кабаках? – Ракитин отставил свой салат в сторону и вытер губы салфеткой.
– Прохладно. – Новиков усмехнулся. – А что, уже есть повод?
– Еще какой! – Ракитин посмотрел куда-то вбок, на встающих из-за стола подтянутых мужчин в светлых пиджаках. – Известный бретер и дамский угодник штабс-капитан Арматов. Я в свое время обещал оторвать ему голову, да с революцией и гражданской войной все как-то… – он неопределенно развел руками.
– А из-за чего скандал?
– Арматов – сволочь и жулик, о чем ему было сказано в лицо.
– Добрый вечер, господа. – Подошедший коротко поклонился и вперил острый взгляд из-под кустистых бровей в Ракитина. – Благоволите уделить мне несколько минут, господин подполковник.
– Охотно, господин штабс-капитан. – Ракитин встал и, поправив ремень с пистолетом, кивнул Новикову. – Кирилл Андреевич, я отлучусь буквально на пять минут.
– Хамид, Вера, составьте компанию товарищу капитану.
– Товарищу? – Бывший штабс-капитан резко развернулся на каблуках. – Так вы «товарищи»? – последнее слово он буквально выплюнул словно ругательство. – А что, позвольте спросить, делают краснопузые сволочи здесь, в свободном Харбине? – Владимир Арматов дружил не только с японской контрразведкой, но и с некоторыми деятелями хунхузов и Гоминьдана, так что чувствовал за собой немалую силу.
– Не хамите, – Кирилл с неприязнью поднял взгляд на мужчину. – А то не будет никаких выяснений отношений и прочего этикета. Я вас просто отметелю до полусмерти, а потом прикопаю еще живого на ближайшей помойке. У меня к вашей своре весьма длинный список претензий, так что не нужно его ворошить.
– Да я тебя… – Губы бывшего офицера сжались в тонкую ниточку, и он начал разворачиваться плечами, двигая рукой куда-то в сторону бокового кармана, но вдруг глаза его закатились и тело мешком осело на пол.
Что произошло, успели увидеть только Ходжаев и Вера, но даже для них движение руки командира выглядело словно размазанное, подернутое полупрозрачной дымкой.
– Умид, не в службу, а в дружбу: отнеси это во двор и брось в помойный бак, пока не завоняло. – Кирилл развернулся в сторону остолбеневших дружков покойного. – А вас я не задерживаю… пока. Прошу простить мою несдержанность, товарищ капитан. – Кирилл, уже потеряв интерес к происшедшему, покаянно склонил голову перед сидевшим напротив Ракитиным. – Я лишил вас возможности рассчитаться со старым долгом…
– Пустое, товарищ комкор. – Владимир проводил задумчивым взглядом группу, уносящую под руки, словно пьяного, штабс-капитана, а к месту происшествия уже спешил распорядитель зала, но Новиков остановил его чуть раньше, чем тот успел что-то сказать.
– Простите, как вас?
– Наум Григорьич Сумской. – Администратор, одетый в черный фрак, коротко поклонился.
– Я полагаю, Наум Григорьич, не нужно вмешиваться в беседу джентльменов. Мои люди хорошо обучены, и шальных пуль не будет. – Новиков вложил в нагрудный карман метрдотеля полусотенную долларовую купюру и улыбнулся так, что господин Сумской слегка съежился. – И кстати, почему это оркестр не играет?
– Сегодня, кстати, выступает сам господин Вертинский.
– Я, к стыду своему, не большой поклонник его таланта. – Кирилл покачал головой и оглянулся на сцену, где под аплодисменты раскланивался популярный певец, композитор и поэт Александр Николаевич Вертинский, дававший последнюю гастроль перед отбытием в Советскую Россию.
– Сегодня, мои дорогие друзья, я хочу спеть песню одного очень талантливого композитора и поэта, слава которого пока… Только пока еще не перешагнула границ и не стала мировой. Но я уверен, что это произойдет в скором будущем.
Оркестр негромко заиграл вступление, и Вертинский чуть склонился к микрофону.

На ковре из желтых листьев…

– Это он о тебе, Кир? – Надя с довольным лицом обернулась к Новикову.
– Возможно. – Кирилл пожал плечами. – Кстати, горячее стынет. – Он пододвинул тарелку с борщом ближе и взялся за приборы. – Насколько я знаю, товарищ Вертинский неоднократно закупал за свой счет медикаменты для Красной Армии, да и вообще не замечен в белогвардейской возне. Так что его похвала дорогого стоит. Не только поэт и музыкант, но и человек чести. Чего не скажешь о многих других эмигрантах. Я думаю, еще пообщаемся… в Москве.
Красная Армия по КВЖД быстро продвинулась до Харбина и превратила этот стратегически важный город в узловую точку снабжения войск. Многочисленные русские эмигранты рванули от Красной Армии кто куда. Часть сбежала в Циндао, где их аккуратно принимали японские полицейские, грузили на корабли и отправляли во Владивосток, Справедливо полагая, что северные союзники сами разберутся со своими эмигрантами. Основная же часть подалась в Гонконг.
Войска Гоминьдана, разорвавшие соглашение с коммунистами, тут же развязали партизанскую войну против Красной Армии и, как это часто бывает в Китае, начали с похищения и показательной казни двух десятков бойцов Красной Армии из хозвзвода и трех медсестер второго танкового корпуса.
Некоторые из них были еще живы, когда место казни обнаружил один из конных разъездов.
На следующий день на совете командиров Дальневосточного фронта было принято решение в плен гоминьдан не брать, а маршал Тимошенко подошел к Кириллу и, глядя ему в глаза, произнес:
– Я знаю, ты можешь. Найди мне тех, кто это сделал.
– Поищем, товарищ маршал. – Кирилл кивнул. – Живьем, или как?
– Ну, ты что-нибудь придумай, ладно? – Глаза Тимошенко сверкнули яростью. – Такое, чтобы они все там ох…ли.
– Есть, придумать. – Кирилл коротко козырнул и вышел из здания. Его разъездной БТР-40, внешне почти не отличавшийся от выпускавшегося в его время восьмидесятки, подрулил ко входу, и Новиков ловко вскочил в машину.
– Давай в наш штаб.
Взревев трехсотсильным двигателем, шестиколесный бронетранспортер быстро набрал скорость и понесся к окраине городка, где располагался штаб корпуса.
Разведчики были ориентированы на поиск информации еще с ночи, когда Кириллу поступила информация о захвате советских бойцов, и к этому моменту уже шел допрос первых пленных.
– Что нарыли?
Начальник штаба корпуса комиссар госбезопасности третьего ранга Готовцев поднял голову от документов и пару секунд вникал в вопрос.
– Пока немного. – Он устало снял очки и провел ладонью по лицу. – Установили, что казнь совершила группа под командованием некоего Чжоу Цзы, и что они, скорее всего, переместились в район Далай. Поисковые группы уже работают в этом районе. Кроме того, подняли воздушную разведку и местных коммунистов.
– Это хорошо. – Новиков кивнул. – А тебя, Алексей Иванович, не смутило в этой истории ничего?
– Так бывало и не такое, – начштаба пожал плечами. – Женщин, правда, еще не казнили, но все когда-нибудь происходит впервые.
– А мне почему-то кажется, что без режиссера тут не обошлось.
– Возможно. – Начальник штаба кивнул, соглашаясь.
– Передайте по подразделениям, пусть задерживают любых иностранцев, включая русских. Журналистов, ученых и так далее. Тут уже разберемся.
– Понял, Кирилл Андреевич.

Натасканные на противопартизанские и противодиверсионные операции подразделения мгновенно локализовали банду, совершившую казнь. Прикинувшиеся крестьянами боевики предпочли сдаться без боя, рассчитывая, что их, как это уже было не раз, просто отпустят после допроса, но за них взялись так, что уже через час по радио передавали приметы человека, оплатившего провокацию.
Дитер Копп расстался с обреченной бандой еще сутки назад и теперь в составе «группы археологов» двигался в сторону побережья, в Даньдун, где находилась полевая резидентура Абвера.
То, что банда обречена, он понял сразу, как только оценил масштаб поисковых операций. Высотные разведчики, винтокрылые машины невиданных очертаний и механизированные патрули, которыми, как казалось, просто кишит китайская земля, грамотно перекрывали все возможные пути отхода и отлавливали все мало-мальски подозрительные группы.
Караван из трех грузовиков и двух легковых машин уже покинул территорию, контролируемую красными, и теперь оставалось всего лишь добраться до Даньдуна.
Грохот и рвущий барабанные перепонки шелест рассекаемого лопастями воздуха раздался прямо перед колонной, и машины были вынуждены остановиться.
Два десятка солдат в желто-коричневой пятнистой форме высыпали из зависшего над дорогой вертолета и быстро окружили машины.
– Документы! – Высокий подтянутый мужчина с коротким автоматом на груди требовательно протянул руку, и Дитер, уверенный в своей легенде на все сто процентов, достал из кармана удостоверение и сложенный вчетверо лист с приглашением от Пекинского университета.
– Wir Archologen zurck von der Expedition.Nehmen Siebitte.
– Danke. – Капитан госбезопасности Бажуков сухо поблагодарил и, взяв в руки документы, стал внимательно рассматривать фотографию и печати. То, что перед ним тот, кто ему нужен, он понял сразу, но в машине кроме него сидела молодая женщина, лет двадцати пяти в ярко-голубом ципао, и преклонных лет мужчина в белом парусиновом костюме, вот он-то и мог оказаться настоящим археологом, и поднимать стрельбу не хотелось.
– Куда двигаетесь? – Немецкий у Бажукова был с сильным баварским акцентом, так что Дитер Копп удивленно округлил глаза.
– Нам пришлось свернуть экспедицию, и сейчас мы направляемся в порт, чтобы вернуться в Берлин.
– Ясно. – Капитан кивнул, одним движением распахнул дверцу машины и выдернул фальшивого археолога наружу, шмякнув его лицом в дорожную пыль. Трое спецназовцев уже вскинули автоматы, и девушка, сжимавшая в руках маленький вальтер ППК, бессильно опустила руки.
Очнулся Дитер уже в вертолете. А через два часа гауптман Копп уже облегчал душу, торопливо исповедуясь следователям контрразведки.
По результатам беседы две спецгруппы, несмотря на ненастную погоду, вылетели в ночь, и уже через пару часов сотрудники Абвера участвовали в русской национальной забаве под названием «зачистка». Чистили основательно, так что к утру на месте солидного особняка была лишь куча дымящихся развалин и трупы тех, кому повезло. А тем, у кого с удачей было не очень, пришлось проследовать в расположение советских войск, для беседы.
Следователи тоже работали быстро, и к утру две папки с документами легли на стол маршала, а в подвале задания штаба стояли три стула с накрепко привязанными людьми.
– Ну?
– Вот, товарищ маршал. – Кирилл подошел к крайнему слева стулу, на котором сидел пожилой китаец. – Чжоу Цзы. Майор Гоминьдана. Именно его подразделение произвело захват, а позже казнило наших солдат. Это – гауптман Дитер Копп. Он подготовил операцию и передал тысячу долларов серебром за жизни наших ребят. А это – подполковник Карл Майер, глава резидентуры Абвера в Китае. Он собственно и отдал приказ о проведении провокации. Распоряжение о подготовке провокаций отдано непосредственно аппаратом адмирала Канариса, но он по уважительным причинам сегодня отсутствует. Но надеюсь, что я еще вас с ним познакомлю.
– Не сомневаюсь. – Тимошенко крепко пожал руку Кирилла. – Спасибо, Кирилл Андреевич. Можно сказать – образцовое исполнение приказа. Оформите наградные, я все подпишу. И… – маршал сделал паузу. – Знаете, я был против организации войск специального назначения, но теперь вижу, что вам удалось почти немыслимое – создать новый и весьма эффективный военный инструмент. Так что теперь держитесь, Кирилл Андреевич. При планировании операций ваш корпус будет учитываться в полной мере.
– Постараюсь оправдать. – Кирилл кивнул. – А с этими что? Отдадим контрразведке, или…
– Да хоть в мясорубку. – Тимошенко небрежно взмахнул рукой. – Но контрразведка вам за них, безусловно, спасибо скажет, так что не будем их разочаровывать.

14

Барабанщик! Играйте гимн!
Неизвестный командир батальона 

Что может быть опаснее войны с Европой, объединенной под флагом национал-социализма? Я скажу. Опаснее этого может быть только нависающая с Востока угроза бесчисленных большевистских орд. Вот перед чем мы должны сплотиться и забыть все былые недоразумения и страхи. Да, национал-социализм как строй глубоко чужд Великобритании и нашему монархическому духу, но он по сути наш, европейский, тогда как большевизм олицетворяет все то, что мы искренне и всем сердцем ненавидим, в этой чудовищной и невозможной стране. И только полное уничтожение всего, что близко русским, и попало в поле тлетворного влияния новой России, может нам гарантировать выживание белой расы. Сейчас, как никогда, белые люди должны сплотиться, чтобы противостоять этой угрозе всей нашей цивилизации…
Из речи лорда Климента Эттли в парламенте 
Великобритании 20 мая 1941 года 

Через двое суток напряженной работы, когда Кирилл отдыхал в тени изящной беседки в небольшом саду, он внезапно обратил внимание на странную процессию. Первым шагал Глеб Россохин, ведя, что называется, «в поводу» удивительно высокого – для китайца, разумеется, человека. В отличие от уже виденных и принятых Новиковым ранее «китайских товарищей», этот был не в обносках, а в тщательно отутюженном френче серо-голубого цвета, в многоугольной, похожей на шоферскую, фуражке. Следом за высоким китайцем семенила тоненькая китаянка редкой красоты в таком же костюме. Рядом с ней двигались двое спецназовцев, внимательно отслеживавших каждое движение гостей, а замыкали процессию еще парочка китайцев, теперь уже более привычного вида – какие-то помятые и пропыленные, и уже знакомый Кириллу тощий и лопоухий японский лейтенант Гаяси, занимавший при штабе спецназа должность главного переводчика с китайского на понятный. Ну, в смысле, на более или менее понятный…
Процессия явно направлялась к нему, но Новиков решил не обращать на нее внимания. Хоть последние секунды на цветы посмотреть спокойно…
Глеб, подойдя поближе, кашлянул:
– Э… Кир, тут вот… Рвется к тебе…
– Да? – Новиков отвлекся от любования цветами и посмотрел на китайца. Кого-то он ему напоминал, но кого, вспомнить было решительно невозможно. – И зачем я ему понадобился?
– Это товарищ Мао, глава Совета народных комиссаров Китайской Советской Республики…
– Мао… Цзэдун? – Кирилл рывком развернулся к гостям. – Однако… Постой-постой, как ты сказал? Какой республики?
– Китайской Советской, – хмыкнул Россохин. – Особый район Китая, не слышал, что ли?
– А-а-а, этот. Ну, и что же понадобилось лидеру Советской республики и китайских коммунистов вообще от простого красного командира?
– Председатель Мао хотел бы задать Стальному Киру несколько вопросов, если, конечно, тот располагает временем для беседы, – ответил один из китайцев, оказавшийся переводчиком. По-русски он говорил намного чище японцев, лишь с каким-то странным мяукающим акцентом. – Товарищ Мао знает Стального Кира как прославленного воина и уверен, что беседа с ним очень важна и нужна для нас.
– Прошу. – Кирилл показал гостям на свободные кресла и бросил взгляд на Глеба. – Распорядись, пожалуйста, чтобы принесли, ну я не знаю, чай или еще чего.
– Сделаю. – Глеб коротко козырнул и вместе с бойцами растворился между деревьями.
– Председатель Мао говорит, что тоже любит любоваться природой. Она так возвышенно прекрасна…
– Природа это здорово. – Кирилл внимательно посмотрел в глаза Мао Цзэдуну. – Но ведь не за этим товарищ Мао проделал долгий путь? Давайте же будем уважать время, как единственную неизменную ценность в этом мире.
Мао дождался перевода и быстро что-то ответил.
– Это мудрость вашего вождя – Сталина.
– Можно и так сказать. – Кирилл кивнул. – Товарищ Сталин так много успевает сделать, что кажется, будто в его сутках не двадцать четыре, а сорок восемь часов.
– Председатель Мао благодарит Стального Кира за возможность прикоснуться к мудрости великого Сталина и хотел бы узнать, как вам понравился Китай.
– Китай… – Кирилл задумчиво смотрел, как девушки из второго взвода снайперов споро расставляли чайные приборы и ставили угощение. – Китай очень похож на Россию. Десятки народностей, языков и смесь жизненных укладов. Где-то еще можно увидеть на поле соху, а где-то мчатся автомобили и летят самолеты. И если Россия уже начала свое восхождение к заоблачным вершинам, то Китаю этот путь еще предстоит.
– Но у нас совсем нет времени. Или есть, но очень мало. Теперь, когда Великий Северный сосед повернулся лицом к японцам – как нам быть? Ведь и раньше нас ждали война и разруха, которые нужно было быстро преодолеть, чтобы строить социализм. А теперь мы еще и разделены на несколько частей!
– А что такое социализм? – Кирилл усмехнулся. – Как говорил Владимир Ильич Ленин: социализм – это прусский порядок железных дорог плюс американская техника и организация трестов плюс американское народное образование. Мы и сами пока добились только успехов в народном образовании. Придет время – одолеем и остальные две проблемы. Но, – тут он положил на стол последний экземпляр харбинской газеты «Хон си», – вам даже с этим справиться будет сложно. Название этой газеты состоит из двадцати двух черточек! И писать их нужно кистью – иначе иероглиф может не получиться. А у нас в не самом простом в мире русском языке – всего-то тридцать три буквы. Причем обратите внимание, товарищ Мао: если ваши иероглифы будет писать ребенок – совсем не факт, что эту надпись поймут. А если тот же ребенок напишет по-русски – да хоть бы и с ошибками! – все равно будет ясно, что газета называется «Красное знамя», а не, к примеру, «Черный флаг».
Мао, задумавшись, молчал. Его взгляд блуждал вокруг, в поисках возможного решения. Внезапно он увидел, как к ним идет Надежда, и тут же что-то спросил.
– Товарищ Мао спрашивает: это – ваша жена? – сообщил переводчик.
– Да, это моя супруга, Надежда Новикова, – ответил Кирилл удивленно. – А как товарищ Мао узнал, что эта женщина – моя жена?
Мао слегка улыбнулся, а затем быстро заговорил, указывая рукой на сопровождавшую его китаянку.
– Товарищ Мао увидел, как на многоуважаемого Стального Кира посмотрела его жена. Товарищ Мао часто видел такой взгляд у своей жены, товарища Цзян Цин. Так смотрит добрый хозяин на лучшего коня в своей конюшне…
Новиков рассмеялся. «А ведь и правда: появляется в их глазах что-то такое собственническое? – подумал он. – Здорово Мао подметил, ничего не скажешь».
Не доходя нескольких шагов, Надя остановилась и вопросительно взглянула на Кирилла. Тот чуть заметно пожал плечами: мол, сама видишь, любимая – я занят. Надежда вздохнула и уже повернулась было уходить, когда вдруг передумала и решительно направилась к китаянке. Новиков и Мао Цзэдун смотрели на происходящее с интересом и любопытством. Вот женщины оказались лицом к лицу, вот Надя что-то спросила…
Легкий ветерок донес звонкий голос Цзян Цин и неразборчивое бормотание Гаяси. Затем обе женщины рассмеялись и уселись рядышком. Кирилл не смог разобрать искаженные японцем слова, но вдруг увидел, как круглое лицо Мао расплылось в веселой улыбке. Он вопросительно взглянул на китайского лидера, и тот тут же ответил на невысказанную просьбу:
– Товарищ Цзин Цин сказала товарищу Новиковой, что она – любимая сторожевая собака товарища Мао и кусает того, кого тот приказывает укусить, – быстро сообщил переводчик. – А уважаемая товарищ Новикова сказала в ответ, что она – любимая охотничья собака товарища Стального Кира и приносит головы тех, кого тот приказывает. Теперь товарищи Цзин Цин и Новикова смеются и договариваются о том, что им надо обсудить жизнь двух любимых собак.
Новиков снова засмеялся: Мао считает себя лошадью, а его жена полагает себя собакой. Какими странными и извилистыми путями идут иногда восточные мысли, приводя, однако, к одному и тому же итогу. Однако надо бы вернуться к исходному предмету разговора…
– …Товарищ Мао спрашивает: а другого пути построения социализма в Китае кроме расчленения страны нет?
– Ну почему же. Есть, как не быть, – Кирилл жестко усмехнулся. – Только при этом, вместо расчленения, произойдет фактическая потеря самостоятельности страны, при условии частичной потери суверенитета.
Возникла долгая пауза. Лишь было слышно, как оживленно беседуют женщины и бормочет свой перевод лейтенант Гаяси.
– Почему вы считаете, что других путей нет? – наконец спросил Мао Цзэдун.
– Простите, а товарищ Мао хорошо себе представляет географию Советского Союза? – ответил Новиков вопросом на вопрос. Тот кивнул, и Кирилл продолжил: – Вот вам простой пример. Есть у нас Закавказская Федерация. В ней имеются автономные республики: Грузия, Армения, Азербайджан. В принципе, республики вполне развитые в политическом плане: достаточно вспомнить, что товарищи Сталин, Берия, Орджоникидзе родом из Грузии. Но в социально-экономическом плане все эти три республики представляют собой удивительное собрание контрастов. Один-два промышленных района, с сильной коммунистической прослойкой, с интернациональным мировоззрением населения, с мощными индустрией и транспортом. До революции – нормальное капиталистическое общество. А все остальное – районы, в которых не то что капитализма не было, а даже феодализм находится в зачаточном состоянии. Родоплеменной строй. Так вот: социализм в этих республиках удалось установить и построить только за счет вмешательства извне. Причем не разового, а постоянного, непрерывного вмешательства. Ломалась сама основа жизни: уходили в прошлое семейные и родственные узы и связанные с ними обязательства, строилась мощнейшая система образования, которая, в первую очередь, учила людей мыслить по-новому, прокладывались дороги, решались вопросы с медицинским обслуживанием и так далее. Скажите, товарищ Мао: а что Китай, не похож он на эти республики?
– Очень похож, товарищ Новиков. Очень похож, только больше.
– Вот именно. Даже в этих республиках нам еще не удалось построить полноценный социализм. Еще совсем недавно руководство Грузии – люди, которым партия доверяла безоговорочно, подняли настоящее восстание, пытаясь сохранить старый, привычный уклад жизни. Так о каком строительстве социализма в Китае может идти речь? У нас с японцами просто-напросто не хватит сил, чтобы оказывать вам постоянную помощь, следовательно, кому-то из нас придется взять на себя обязанности «старшего брата», который будет руководить вами, причем первое время – что называется – силой.
Новая пауза была куда более затяжной. Надя и Цзин Цин чему-то засмеялись, потом донеслось громкое: «А давай-ка чайку попьем? У меня конфеты есть московские». Гаяси снова забубнил перевод. Кирилл поднял глаза на жену. Та в этот момент беззаботно махнула рукой:
– Вот чаю попьем, а потом я тебе свой автомат и покажу, хорошо? И ту сумочку, что мне Кир в Иркутске купил…
– …Товарищ Мао спрашивает: почему японцы? Доктор Сунь Ятсен был другом Великого Ленина, а теперь…
– А теперь, – твердо оборвал переводчика Новиков, – теперь учение Сунь Ятсена превратили в натуральный национал-социализм. И недаром германские и итальянские фашисты лезут в друзья к Чан Кайши. Гоминьдан ведет Китай вместо социализма к нацизму, а вы спрашиваете: «почему Япония?» Да просто потому, что Япония – развитая страна, которая с самого начала тяготела, в силу своих традиций, к общественному труду, к доминанте общественного над личным. И вот теперь мы видим результат: у вас была почти тысяча лет без вторжений извне. Если бы у России было столько времени, мы бы сейчас жили совсем по-другому. Но Китай наступил на все возможные ловушки и упал во все ямы. Междоусобицы, колониальные администрации, опиумные войны… мне продолжать? А маленькая Япония, имея стартовые условия даже хуже ваших: без ресурсов, без приличной продовольственной базы, совершила гигантский рывок. У них сейчас и своя авиация, и свои корабли, которые ничуть не уступают мировым лидерам. А чего добился Китай? Боюсь, вы упустили шанс на самостоятельное развитие.
Мао Цзэдун понуро опустил голову:
– Это не наша вина. Японцам повезло с императорами, которые хотели встать вровень с Европой, а мы…
– А у вас появляется замечательная перспектива построить на территории Маньчжурии и Центрального Китая сильную и развитую Китайскую Советскую Социалистическую республику. У вас здесь достаточно рек, на которых можно построить гидроэлектростанции. Да и угля в достатке, чтобы создать энергетическую отрасль. Так что это вопрос не такого и далекого будущего. А вот что действительно актуально, так это будущие кадры. Грамотные, политически и технически подкованные специалисты, которые поведут страну вперед. Но тут уж мы всемерно поможем. И своими спецами поделимся, и ваших обучим.
– А что будет с остальной частью моей великой страны?
– Да не было вашей страны, товарищ Мао! Парадокс в том, что великим Китай может и был, а вот единой страной – никогда. Тибет и вовсе независим, Внутренняя Монголия спит и видит себя объединившейся с Внешней, Восточный Туркестан скорее признает себя частью Африки, чем Китая, в Южном Китае свои традиции и даже свои языки, а в Маньчжурии – совсем другие. Так что говорить о некоем мифическом едином Китае неразумно. Все его единство поддерживалось только силой и более ничем другим.
– Значит, Юг отдадут Японии?
– В самое ближайшее время. И эти территории японцы быстро начнут модернизировать в соответствии с современными требованиями.
Мао вздохнул:
– Товарищ Мао говорит, что Стальной Кир, к его глубокому сожалению, прав, когда дает столь нелестную характеристику Китаю. Но он говорит также, что пламя великой освободительной войны охватит весь Китай!
– Охватит, конечно. – Кирилл кивнул. – Но ненадолго. Японцы и свои жизни не ценят, так что уж говорить о жизнях новоприобретенных граждан. Но в целом вы проиграете эту войну. При японцах крестьянам будет жить и сытнее, и спокойнее. Банды повычистят, продажные суды – разгонят, так что через пять-шесть лет все будет тихо и спокойно. А если мы поможем, то и вовсе – больше пары лет эти безобразия не продлятся. Ну, а простым людям, что коммунисты, что империалисты – все едино. Лишь бы жилось нормально. А взявшая курс на социализм Япония этим озаботится.
Мао Цзэдун собирался что-то сказать, однако Новиков опередил его:
– А вот если вы затеете партизанскую войну здесь, на севере… – Новиков нехорошо усмехнулся. – Да, это будет большая неприятность для нас, даже я бы сказал – гадость. Вот только тогда и мы сделаем вам в ответ еще большую гадость, которая только вообще возможна. Мы просто уйдем из Китая, и возитесь сами, как хотите. Без кадров, без помощи извне, вы не сможете эффективно противостоять японцам на юге, а здесь вы, скорее всего, очень скоро вновь столкнетесь с новыми завоевателями. Американцами, немцами или еще кем-нибудь, кто рискнет пойти на недружественное соседство с нами. Если вы отобьетесь от очередного нашествия – а я полагаю, что такое вполне возможно, то сможете построить свое единое государство. Лет через сто. Конечно, лично товарищ Мао будет иметь все блага. Дворец, деликатесы и много умелых женщин. Но страна в целом будет тихо загибаться, время от времени устраивая себе великие достижения, типа победы над воробьями. Вот, правда, захочется ли товарищу Мао быть главой такого государства, я не знаю. Да и никто не знает, кроме самого товарища Мао.
Китайский лидер какое-то время молчал, переваривая услышанное, затем поднял голову и пристально посмотрел в глаза Кирилла.
– Я понимаю товарища Новикова. Но только независимый и неделимый Китай сможет построить коммунизм! Или я снова ошибаюсь?
– Ошибаетесь, – Новиков утвердительно кивнул. – Ни Россия, ни Япония, ни Китай, ни одна страна в мире в одиночку коммунизм не построит. Ну не получится, задачка не для одного государства.
Мао словно бы весь обратился в слух, напряженно внимая шепоту переводчика, а Кирилл продолжал:
– А вот если СССР, Китай, Япония и еще два-три государства объединятся – вот тогда коммунизм может получиться. Не сразу, и не без мучений, но результат того стоит, верно, товарищ Мао?
И совсем не удивился, когда китаец, не дослушав перевод до конца, встал и поклонился ему. Переводчик смущенно кашлянул:
– Товарищ Мао говорит, что он кланяется не Стальному Киру, и даже не Великому Сталину, а Советскому Союзу и его мудрому народу. Теперь он знает, что ему делать.
– Ну, тогда, может быть, мы присоединимся к нашим женщинами, пока они не съели все московские конфеты? – улыбнувшись, предложил Кирилл.
Через две недели войска Китайской Советской Социалистической республики выступили вместе с японскими и советскими войсками против гоминьдановцев на Юге.
Гоминьдан с их помощью понесли уже по всем кочкам и начали планомерно отжимать к югу, где уже ждали японские дивизии.
Корпус Новикова был на острие боевых действий, и поэтому вместе с японскими подразделениями чистил Пекин от Гоминьдана, и гнал разрозненные банды международных авантюристов к Гонконгу, который пока еще принадлежал Британской короне, но японцам такой сосед был совсем не нужен.
Оборонительные линии как таковые в Гонконге почти отсутствовали, так как британцы целиком полагались на силу своего флота и международные договоры, которые сами никогда не исполняли. То, что бритты называли оборонительной линией и постоянно сравнивали ее с «Линией Мажино», было всего лишь цепью редких дзотов, немного усиленных бетоном, и представляло собой яркий тип сооружений, которые лучше смотрелись на карте, чем на местности.
Пока англы не сообразили, что их явным образом выдавливают из Китая, и не начали подтягивать международное сообщество и союзников, было принято решение ударить по городу.
Тактические группы уже просачивались между опорных оборонительных пунктов британских и американских подразделений, готовя всем частям передовой линии «сталинскую побудку». Делалось все с размахом, и саперное имущество со складов уходило десятками тонн.
В назначенный частри японские дивизии поднялись в атаку, но адский грохот и облако пыли на оборонительной линии Джиндринкерсзаставили их остановиться. Даже артиллеристы прекратили обстрел, так как потеряли всякие ориентиры. Когда пыль и дым рассеялись, взглядам японских офицеров предстал лунный пейзаж, скрашенный торчащими из земли деталями вооружений и останками солдат.
Еще больший разгром постиг штабы и центры управления войсками. От штаба генерала Кристофера Малтби на острове Гонконг осталась только дымящаяся воронка, а резиденция губернатора Янга превратилась в кучу строительного мусора. Собственно, и штурма как такового не получилось. Парализованные уничтожением передовых частей и штаба обороны остатки гарнизона сдались.

Дайса Кендзобуро Хирикава сидел перед низеньким столиком, на котором стояли чайная чашка и ваза с одиноким стеблем тысячелистника. Дайса пребывал в раздумьях, и раздумья эти были тяжелы, точно гора Фудзи.
Бригада Кендзобуро, а вернее – то, что от нее осталось, занимала позиции между деревнями Махсю и Т’ангво. За спиной бригады императорских войск больше не было, зато там был город Чинчанг – крупный транспортный узел Южного Китая и два моста через реку Хунгчу. А перед бригадой были целые три дивизии Гоминьдана. И они собирались наступать: разведка донесла, что к китайцам прибыли танки – два десятка британских «Виккерсов» и столько же итальянских «Фиат-Ансальдо». А в бригаде дайса осталось всего-то десять 47-мм противотанковых пушек и не больше двадцати тяжелых противотанковых ружей. Нет, конечно, танки пехота остановит – дух Ямато в его солдатах не угас, но потери, потери… Кем заменять погибших? Чем возмещать потерянное вооружение? А еще эти американские самолеты, чтоб их любили в аду западные демоны! Прилетают каждый день и сбрасывают бомбы. Пусть немного и малого калибра, но это тревожит солдат, наводит на ненужные мысли. Да и в постоянном напряжении человек находиться долго не может. Он начинает плохо спать, часто думать о доме. А солдату это не нужно, нельзя…
Завтра Гоминьдан пойдет в наступление. Ну, может быть, послезавтра. И после этого наступления Кендзобуро Хирикава будет вынужден просить подкреплений. Сколько уже времени говорят о том, что с севера войска будут переброшены сюда, на юг, но пока их все нет и нет. И подкреплений пока не будет. А у дайса приказ: не допустить прорыва китайских войск к Чинчангу. И если подкреплений не будет, то для него останется один выход: уйти, как подобает потомку старого самурайского рода, пятнадцать поколений подряд служивших Императорскому дому.
– Господин дайса, разрешите? – в штабную фанзу постучался молоденький сеи Етаро.
Кендзобуро кивнул, и Етаро вошел. Поклонился, поправил очки, вытянулся:
– Только что передали радиограмму: к нам выдвигается подкрепление.
– Да? – дайса с трудом сдержал радость в голосе. – И сколько?
Ему очень хотелось добавить: «Надеюсь, не меньше полка?», но Кендзобуро, хоть и с трудом, подавил в себе это желание и остался внешне невозмутимым.
– Десять танков, господин дайса! – радостно блестя очками, сообщил Етаро и повторил: – Десять танков!
«Бака-дэс! – подумал Хирикава. – Чему ты радуешься? Что такое десять танков?»
Он кивнул, давая понять сюи, что он услышан и что он может быть свободен. Етаро поклонился и вышел, а Кендзобуро снова погрузился в свои невеселые мысли. Десять танков. Это, разумеется, совсем немного, но все же лучше, чем ничего. Особенно, если командование расщедрится и даст танки тип-97 «Чи-ха». Его орудие позволяет бить осколочными снарядами, довольно мощными. Это вам не ксатамикан легких танков, это уже хорошо… Жаль только, что мало. Совсем мало. Десять танков на десять километров фронта – можно считать, что и вовсе ничего…
А ведь могут дать и легкие танки. «Те-ке» или «Ха-го». Тогда это уже не почти, тогда это – совсем ничего! А ведь потом скажут, что дали подкрепления, а он – он не смог удержать свои позиции против атаки каких-то там китайцев. А то, что этим китайцам постоянно подвозят новое оружие американского, немецкого, английского и итальянского производства, то, что за них воюют западные дьяволы на своих самолетах – это никого не будет касаться!..
От огорчения Кендзобуро даже начал икать. Попробовал старинное испытанное средство от икоты: положил нурибаси крест-накрест на чашку с чаем и отпил по маленькому глоточку из каждого сектора. Не помогло. Совсем.
С улицы раздался какой-то странный звук, словно где-то далеко-далеко грохотал гром. Дайса вспомнилось, как в детстве бабушка рассказывала ему о боге грозы Сомбуцу и учила маленького Хирикаву молитве от молнии. И вдруг стало так грустно. Захотелось вновь увидеть маленький садик возле дома деда, попробовать сладких тянучек-амэ, приготовленных бабушкой, услышать сипловатые надтреснутые голоса своих стариков…
– Господин дайса! Господин дайса! – в фанзу вбежал – нет, не вбежал, а прямо-таки влетел тайи Тара. – Там! Там!
Кендзобуро с удивлением посмотрел на своего офицера, который был в этот момент похож на встрепанного кота, за которым гонится злой пес.
– В чем дело, тайи?
Даже икота прошла. Какой пример Тара подает солдатам? Что они подумают, видя офицера в таком виде?
Тот отдышался, поклонился и уже спокойно произнес:
– Прошу простить, дайса Кендзобуро, но там прибыли союзники. Десять танков и… – Тут Тара запнулся, и вдруг на его лицо наползла широкая улыбка. – Вам стоит увидеть это самому, Кензобуро-сан.
Дайса чуть поморщился, встал, поправил меч и, не глядя на ухмыляющегося Тара, вышел из фанзы. И замер, остолбенев…
На деревенской дороге стояли танки. Не «Чи-ха», но… Пресветлые боги и благосклонные духи! Откуда взялись эти бронированные чудовища, ощетиненные пулеметами, с орудиями такого огромного калибра, что японец мог бы легко просунуть в них руку по локоть?!
С головной машины спрыгнул высокий гайджин в кожаной куртке и танковом шлеме незнакомого образца. Рядом с ним откуда-то возник человек в форме сеи. Гайджин что-то произнес и вскинул руку к шлему.
– Товарищ майор Логинов докладывает о своем прибытии. Товарищ майор сообщает товарищу дайса, что вместе с ним прибыл третий механизированный батальон сто пятнадцатого механизированного полка из состава четвертой механизированной дивизии.
Кендзобуро козырнул в ответ, хотел произнести слова приветствия, но лишь судорожно сглотнул. Оказывается, что он не разглядел бамбука среди деревьев наги: кроме десяти танков на дороге вытянулась колонна разнообразной бронетехники. Тут были и бронеавтомобили, и бронетранспортеры, в которых виднелись каски солдат, и несколько легких гусеничных тягачей с большими минометами на буксире, и даже мотоциклы с пулеметами и еще каким-то орудиями с толстыми стволами. Отдельно стояли четыре бронированные зенитные самоходные установки, уставив в душное китайское небо увенчанные длинными конусами пламегасителей тонкие спаренные хоботы зенитных автоматов. Они охраняли группу грузовиков, три из которых были с радиостанциями: на крышах покачивались под легким жарким ветерком антенны. А еще четыре грузовика имели на прицепах полевые кухни, которые нещадно чадили трубами и распространяли вокруг себя вкусный дух чего-то, обильно сдобренного мясом и салом.
Наконец дайса сумел справиться с охватившим его волнением и, коротко поклонившись, спросил у все еще стоявшего перед ним майора:
– Вы, господин майор, русский? Советский? И сколько же прибыло вместе с вами?..
Тут он замялся, пытаясь сообразить, как сложить технику с людьми, но русский с непроизносимой фамилией пришел Кендзобуро на помощь:
– У меня десять танков. Правда, на новые «первые исы» перевооружили только первую роту, остальные – старенькие «двадцать восемь аэм», но оно, может, и к лучшему, товарищ дайса: экипажи с ними лучше сработались. С бронеавтомобилями – такая же петрушка: первая рота – на новеньких БА-12, остальные – на старых «десятках». Есть батарея 82-мм минометов, три взвода тяжелого оружия и батарея самоходных зениток. Стрелков, или как у вас принято, – тут майор широко улыбнулся, – «бойцов атаки», у меня немного – всего сто девяносто два человека. Зато при восемнадцати станкачах, да и крупняки имеются. Так что, товарищ дайса, – закончил русский, – определяй нам место, а то мы с утра не жрамши. Людей кормить пора.

Глава «Комиссии по аэронавтике» Гоминьдана, супруга генералиссимуса Чан Кайши Сун Мэйлин кокетливо обмахнулась веером, хотя на аэродроме и так было ветрено.
– Итак, господин генерал, что вы скажете о подготовке воздушного наступления? – Она лукаво улыбнулась. – Ваши «Летающие тигры» готовы преподать японцам урок?
Подполковник Шеннолт облил свою прекрасную начальницу масленым взглядом, затем мечтательно завел глаза к небу, в котором выписывала круги дежурная пара P-36 и, наконец, ответил:
– Парни уже уверенно освоились с новыми Р-40, а на «Хоуках» вы, госпожа моя, знаете и сами: мы летаем так, словно родились с ручкой управления в руках. Завтра же мы зададим джапам знатную трепку, – и Шеннолт незаметно погладил Сун Мэйлин по бедру. – Я молю бога только об одном: если бы завтра в воздухе встретить кого-то из их хваленых асов. Мы жаждем устроить им горячую встречу!
Госпожа глава «Комиссии по аэронавтике» нежно провела узкой ладошкой по щеке советника по противовоздушной обороне:
– Мой летающий тигр, мой герой, – проворковала она. – Я тоже мечтаю о том, чтобы вы, мой милый, показали коротышкам: кто хозяин этого неба!..

Майор Логинов с опаской взглянул на чашку, в которой Кендзобуро Хирикава взбивал что-то бамбуковой лопаточкой. Это «что-то» взбиваемое в маслянистую матово-зеленую пену имело странный терпкий запах, распространяющийся по всей фанзе. «Вот же чертовня, – подумал майор. – Небось какую-то приправу к чаю готовит. А для чего? Чай и без этих восточных штучек хорош. Эх, самоварчик бы сейчас сюда, да как усидеть стаканчиков пять-шесть… с калачиком или бубличком… с баранками, вот тоже…»
Дайса старался не смотреть на росске, но все же изредка бросал на гостя любопытный взгляд. То, что красный коммунист оказался большим любителем чая, его не слишком удивило: среди коммунистов Его Высочество принц Такамацу, который известен своими изысканными чайными церемониями, особенно ночными, в полнолуние. Правда, он – не сын Ямато, но Сын Неба повелел считать северян своими подданными, а значит… Значит, ни в коем случае нельзя опозорить себя.
На низеньком столике уже встала ваза с веткой сосны, двумя камышинами и одинокой хризантемой. Сосна – символ прочности и долговечности, камыш – готовности к неожиданностям, хризантема – чистота и открытость. А чтобы подтвердить свою готовность принять нового подданного Сына Неба в тесный круг офицеров Императорской армии, Кендзобуро Хирикава вывесил над входом в фанзу свиток с красивым хайку:

Сомкнулись руки
На рукояти меча.
Вместе легко им.

Он видел, как переводчик объяснил росске смысл написанного, и как тот в ответ поклонился. Значит, северянин – не варвар и чувствует благодать высокой культуры детей богини Аматэрасу-омиками.
Логинов следил за манипуляциями японца и тоскливо размышлял о том, что вместо нормального чая с нормальной едой его, кажется, ожидает, просто пустая вода с заваркой. Которой наверняка будет мало, если судить по тем закускам, которые дали к чаю. Несколько каких-то подозрительных рулетиков, черт-те во что завернутых, и всё! ВСЁ!!! Когда он, сняв грязные сапоги перед дверью – не пачкать же чистый пол, на котором японец ночью спит! – низко склонившись, пролез в маленькую дверь фанзы, то и представить себе не мог, что здесь будет. Логинов рассчитывал на нормальный чай: с хлебом, маслом и сахаром, раз уж нет чего повкуснее. Эти дикие японцы и знать не знают про варенье или шоколадные конфеты. А как было хорошо дома! Самовар, тульские медовые пряники, бублики с маком, сливочное масло, варенье… Вот это – чай, а тут… Переводчик сказал ему, что рулетики – это рис с сырой рыбой, завернутые в сушеные водоросли. И что – вот это есть? Они б еще живую лягушку ему предложили! Ну когда же чай подадут?..
Дайса Кендзобуро с уважением взглянул на майора с непроизносимой фамилией, когда тот отказался от кайсэки. Только истинный знаток и ценитель чайной церемонии отказывается от еды, не желая осквернять благородный вкус напитка грубой пищей. Русский ему нравился, и чем дальше, тем большую симпатию он испытывал к новому союзнику. Как приятно видеть, что и в снежных просторах далекой России воспарил божественный дух Ямато, наставляющий своих новых, еще не слишком разумных, но безусловно родных детей на истинный путь достоинства и благородства. «Интересно, а они слагают хайку или танка для своих чайных церемоний? – подумал вдруг дайса. – Надо будет как-нибудь вежливо разузнать». И он с удвоенным старанием принялся сосредоточенно мешать чай.
Майор Логинов посмотрел на медленные, ленивые движения японского полковника и с грустью подумал, что чая он, вероятно, не дождется. «Он же так свою жижу до вечера мешать будет. Впрочем, чего еще ожидать от японцев, когда они так питаются? Как вообще живы-то?» Логинов уже решил, что надо бы отписать командованию о недопустимости таких маленьких пайков у союзников. Как ни крути, а без уголька паровоз не поедет! Но тут японец с поклоном подхватил чашку и протянул ее майору. Над чашкой вился и дрожал горячий пар.
Ручки у чашки не было, и Логинов, чтобы не обжечь руки, подхватив с пола какую-то цветную тряпку, принял чашку на нее. Принюхался, затем осторожно заглянул в чашку. Да мать твою! В чашке вместо чая было что-то густое и непонятное. Толя осторожно пригубил странную жижу и еле сдержался, чтобы не начать плеваться. Напиток был так же похож на чай, как сам Логинов – на японского императора! Он перевел дух и чуть не силком всунул чашку переводчику – младшему лейтенанту флота Акано. Тот поклонился и, сделав глоток, вернул чашку полковнику. Кендзобуро. Тот в свою очередь отпил и замер. «Помер, что ли, от своего чая? – подумал Логинов. – Нет, вроде дышит. Вот же я попал…»
Русский был настоящим знатоком и ценителем чайной церемонии – в этом не осталось никаких сомнений. Подав ему с поклоном блюдечко с омогаси, дайса не удержался:
– Покорно прошу простить мою темность и необразованность, Рогиноффу-сан, но нельзя ли узнать: слагают ли в России стихи к чаю, и если да, то хайка, танка или иную форму?
Логинов чуть не подавился горячей горькой жижей, услышав вопрос о стихах. Ну есть что-то. Как же это там было? «У самовара я и моя Маша…» А дальше? Ничего в голову не идет. От злости на японцев, так обманувших его надежды на нормальный чаек, он выдал слышанное им в его дворе:

Девки в речке п…ы мыли,
А робята воду пили.
Они думали, что чай,
Вот и пили невзначай.

Майор выслушал перевод, помолчал, явно медитируя, а затем произнес нараспев короткое стихотворение сложной, необычной формы, однако же не лишенное приятности. Кендзобуро вопросительно посмотрел на переводчика. Тот замешкался, пытаясь осилить перевод, и, наконец, провозгласил:

Молодые воины пили чай,
А юные девы купались в реке.
Но вид их обнаженных прелестей
Не отвлек воинов от церемонии.

Слушая эти мудрые и глубокие строки, Кендзобуро едва не прослезился – так тронули его эти стихи северных союзников. Он снова низко поклонился гостю и, возможно, другу, отдавая дань уважения его мудрости, воспитанности и образованности.

Майор не сомневался, что после такого «перла» полковник отпустит его в батальон, где можно будет наконец выпить нормального чая, но японец почему-то низко-низко поклонился и снова протянул ему чашку. Логинов вздохнул: пытка продолжалась…

Младший лейтенант Антон Павликов последний раз шкрябнул по днищу котелка ложкой, подбирая остатки гречки со свиной тушенкой. Рядом с ним сидел на коленях сеи Юрисима Тадаеси, который уже расправился со своей порцией и теперь с любопытством смотрел на своего союзника-росске. «До чего же огромные порции у этих северян, – размышлял Юрисима. – Как он может съесть так много? Ведь он разделил свой паек со мной пополам, а я уже и половиной наелся так, что с трудом дышу».
Павликов тем временем отломил от половины ржаной буханки добрый кусок и вытер днище котелка от горячего ароматного жира. Прожевал хлеб, отодвинул в сторону пустой котелок и повернулся к союзнику-японцу:
– Чаем запьем, или сразу уж твое попробуем? – осведомился он.
Павликов принадлежал к той счастливой людской породе, которой легко даются чужие языки, даже совершенно непохожие на свой, родной. После Западного фронта и разгрома Польши он был отправлен на ускоренные курсы младших командиров, получил кубарь в петлицы, убыл вместе со своей дивизией на Дальний Восток и неожиданно для себя угодил в группу, изучавшую японский язык. Который и изучил в объеме, не достаточном для чтения стихов Басе или «Сказания о роде Тайра», но вполне удовлетворительном для общения как в бою, так и в быту.
Юрисима пододвинул к нему алюминиевый судок:
– Угощайтесь, Анатону-сан. Я больше не могу, – доверчиво улыбнулся сеи, – объелся.
– Да ты и съел-то всего ничего, – покачал головой Павликов. – Смотри, мало будешь есть – сил для боя не хватит.
С этими словами он придвинул к себе судок, открыл крышку и с изумлением воззрился на его содержимое:
– Это чего ж такое? Чем это вас кормят, Юрисима-сан?
– Это рис с мисо и итохики-натто. Никогда не пробовали? – Сеи снова доверчиво улыбнулся. – Попробуйте, это вкусно. Мисо – пшеничное, хорошее, деревенское, натто – свежее…
– Я так и понял, иху-мать, – пробормотал младший лейтенант по-русски и принюхался.
От покрытых липкой и неприятной на вид пленкой коричневых бобов явно несло аммиаком, тестообразная бледно-желтая масса пахла какой-то плесенью. «Хотелось бы знать, – подумал Антон, – если вот это – свежее, то как же у них гнилое-то воняет?» Он поковырял ложкой в судке, старательно избегая подозрительных блюд, зацепил немного риса, попробовал… И с трудом удержался, чтобы не сплюнуть: рис был клейким и совершенно пресным.
Павликов еще поковырял предложенное блюдо, но пробовать больше не решился, а лишь спросил японца:
– А мясо?
– Мясо будет завтра, в субботу, – охотно пояснил Юрисима. – И еще один раз. Обычно его дают в среду.
– И все?
– Часто есть мясо – вредно, – сообщил сеи. – От него может застояться кровь и растет живот. Зато еще три раза в неделю бывает сифудо-тяхан.
– А это что такое?
– О, это очень вкусно. Рис варят с рыбой, моллюсками, водорослями…
Младший лейтенант искренне понадеялся, что ему не придется пробовать это «очень вкусное» блюдо, и предложил:
– Ладно, а ну его. Давай, друг, чай пить. Немцов! – окликнул он взводного каптера. – Тащи-ка нам чаю и к чаю. И чтобы одна нога там, а другая – уже тут!
Юрисима ошарашенно смотрел на огромную медную кружку с дегтярно-черным напитком, совершенно непохожим на настоящий чай, на гигантские ломти хлеба с кусками сала, которые должны были, видимо, изображать кайсэки, и на несколько круглых, коричневых пирожков, похожих на камни, покрытые инеем. Судя по всему, это были омогаси…
Русский чай оказался сладким, а хлеб с соленым салом неожиданно вкусным. Росске протянул сеи один из коричневых пирожков:
– Угощайся. Это – пряник. Наша народная сладость. Немного зачерствели, но на вкус – законные. Если чего, ты их в чае размочи.
Юрисима взял пряник, с трудом надкусил, но вкус ему понравился. Какой-то неожиданный, отдающий медом и свежим хлебным зерном. Он благодарно кивнул и придвинул к Павликову картонную коробку с моти – маленькими сладкими лепешками из бобов и риса:
– Попробуйте, Анатону-сан.
После пайкового обеда Антон с подозрением отнесся к идее попробовать еще какое-то японское блюдо. Он осторожно взял одну лепешку, надкусил… Вкус был странным, но приятным. Павликов быстро расправился с первым моти и принялся за следующий.
Чайной церемонии не получилось, но расстались соседи-союзники очень довольные друг другом. Юримаса шагал в свой взвод и думал, что надо бы послать росске еще понравившихся ему моти, а если удастся, то и мидзуекан – их еще иногда дают в пайке. А Павликов размышлял, что неплохо бы подкинуть соседу ящика три-четыре тушенки, а то с такой еды, как у них, и ноги таскать не будешь!

За час до рассвета загрохотали орудия, и 29-я китайская пехотная дивизия под командой генерала У Фаня пошла в атаку на японцев, занимавших позиции на подступах к Чинчангу. Артиллерийская подготовка была непродолжительной – снарядов у гоминьдановцев было не слишком много, а потому и неэффективной. Остатки 9-й пехотной бригады дайса Кендзобуро не слишком страдали от бестолково летящих мимо китайских снарядов. В который раз японские солдаты убеждались, что если китайские артиллеристы ведут огонь самостоятельно, без помощи заграничных инструкторов, то это – пустая трата боеприпасов. Двухчасовая артподготовка обошлась японцам «дорого»: был убит повар офицерской столовой одиннадцатого пехотного полка, восемь мулов, приписанных к тому же полку, и прямым попаданием уничтожены двадцать три армейских велосипеда. Кроме того, полк потерял пятнадцать человек ранеными и восемь контужеными. В сорок первом полку потери были и того меньше: одиннадцать человек ранено, осколки снаряда старой 114-мм английской гаубицы в клочья изорвали рулон новенького брезента, добытого оборотистыми каптенармусами для починки истрепавшихся палаток, а еще один снаряд угодил точнехонько в фанзу, в которой хранились запасы воскресного саке на весь полк! Это была, пожалуй, самая большая потеря бригады: палатки могут еще обойтись без ремонта, раненых вылечат, велосипеды были особенно и не нужны, а толстого неопрятного повара Мосаку не любил никто, даже его жена. Но саке! Энган-сарю поплатятся за такое святотатство!
Примерно так бормотали сквозь зубы «бойцы атаки» и их офицеры сорок первого полка, крепче стискивая свои винтовки, пистолеты и рукояти мечей. Всем было понятно: сейчас артподготовка закончится и китайцы пойдут в атаку. Тогда и будет возможность посчитаться…

У Фань оторвался от немецкой стереотрубы – подарок дружественного Гоминьдану Германского Рейха! – и одобрительно цокнул языком:
– Очень хорошо стреляет сегодня артиллерия! Японских позиций почти не видно!
Он протянул руку к полевому телефону, взял поданную ему трубку:
– Полковник Лань! Приказываю вам атаковать противника, ворваться в его позиции, разгромить и уничтожить врага! Исполняйте!
Стоявший тут же военный советник, гауптман Блашке, чуть поморщился: этот опереточный генерал считал, что чем красивее команда, тем лучше ее исполнят. Впрочем, чего можно ожидать от бывшего торгаша, который в армии оказался сразу полковником – купил себе звание, год отирался в штабе, а потом, прикупив себе желтые петлицы, стал командиром дивизии?
Гауптман не питал иллюзий в отношении эффективности пальбы китайской артиллерии. Несколько дней тому назад его коллега гауптман Шварц был госпитализирован с острой дизентерией, а без советов офицера Вермахта китайцы могли попасть куда угодно – хоть в свой собственный штаб! – но только не в цель. Кроме того, артподготовка была слишком короткой, и к тому же шесть пушек и три гаубицы вряд ли вообще могут оказать на японцев серьезной воздействие. У Блашке еще теплилась слабенькая надежда на минометы, которых в дивизии было аж двадцать девять штук, но они пока молчали. Гауптман слишком много времени потратил на возню с минометчиками, так что теперь можно было надеяться на удачную атаку, прикрытую огневым валом.
Именно в этот момент залпом ахнули минометы. Ращке поднес к глазам бинокль и удовлетворенно улыбнулся: часы и дни учений потрачены не зря! Минометчики почти сразу же накрыли японские траншеи, проделав изрядные бреши в проволочных заграждениях.
С китайских позиций раздался нестройный многоголосый вой: «Цилай! Цилай!», и в сторону японцев покатилась, набирая скорость, волна в серо-желтых мундирах. Минометы дали новый залп, и китайцы попадали на землю, решив, что это стреляют в них. Немец аж зубами скрипнул от досады: эти вояки годятся только на смазку для штыков! Если бы здесь была не китайская дивизия, а два-три настоящих честных немецких батальона, эти «немцы Дальнего Востока» уже давно умылись бы кровью!
Тем временем китайцы поднялись, снова завыли свое «Цилай!» и пошли вперед – правда, теперь уже не так бодро. Минометы 29-й дивизии снова харкнули минами, над проволочными заграждениями снова поднялись и опали невысокие черно-рыжие кусты разрывов, и тут же в ответ гавкнули японские батальонные гаубицы. Несмотря на занятия с немецким инструктором, китайские артиллеристы безнадежно проигрывали японским в меткости: снаряды легли точно в середину китайских цепей. Даже сквозь грохот разрывов был слышен отчаянный визг раненых и умирающих. Грянул дробный перестук японских пулеметов. Японские пулеметчики били по заранее пристрелянным квадратам, так что минометный обстрел им практически не мешал. Вот как раз снова квакающий звук минометных выстрелов…
Но что это?! Блашке обалдело смотрел на разрывы мин среди залегших китайцев. Эти косоглазые мартышки умудрились врезать по своим?! Однако все оказалось прозаичнее: это со стороны японцев ударили минометы похожего калибра. Хотя Блашке показалось, что на слух звук выстрелов как-то отличался…

– …Молодцы! – рявкнул в микрофон Логинов.
В бинокль было хорошо видно, что минометчики батальона не опозорили высокого звания красноармейцев и как следует наподдали гоминьдановцам. Впрочем, японцы себя тоже показали с самой лучшей стороны: их пулеметчики выкосили первую волну атакующих точно косой.
Командирский ИС-1 стоял на самом краю рисового поля в зарослях какого-то высокого кустарника, названия которого Анатолий не удосужился узнать. Машина была забросана ветками по самую башню, а между двумя деревьями бойцы растянули маскировочную сеть. Другой ее конец, сброшенный в грязь залитого водой поля, прижали здоровенным булыжником, так что с воздуха командирский танк было не обнаружить.
Логинов еще раз полюбовался на работу своих минометчиков и саркастически хмыкнул: в японской армии минометов средних и больших калибров не было вовсе. Конечно, их гаубицы – вещь стоящая, и гаубица куда более многофункциональна: она может стрелять не только гранатами, но также картечью, зажигательными снарядами, да и бьет она заметно точнее. Но вот количество – количество несравнимое получается. Две гаубицы на батальон это куда меньше, чем четыре миномета, даже если не брать в расчет разницы в массе снаряда и мины. Масса залпа у японского батальона существенно меньше, чем у батальона РККА. Площадь поражения тяжелого оружия пехоты – тоже. Плюс куда меньшая маневренность, как вообще, так и на поле боя. А по цене так и совсем швах! За стоимость одной такой гаубицы целую минометную батарею можно сделать! М-да, многому – очень многому! – еще придется научить японских товарищей, а не только правильно чай пить!
Китайцы тем временем все-таки преодолели проволочные заграждения, и в дело вступили японские гранатометы – язык не поворачивался назвать эти хлопушки минометами! – которые в очередной раз остудили наступательный порыв солдат Гоминьдана, и китайцы снова залегли.
С китайской стороны опять загрохотали орудия, но теперь им ответила и японская сторона: 75-мм шестиорудийная батарея принялась садить залпами, нащупывая позиции гоминьдановской артиллерии. Логинов остро пожалел о том, что вместе с его батальоном не пришел хотя бы один взвод самоходок. Пусть бы даже не серьезных новейших гаубичных штурмовых САУ, а простеньких «сушек» со 122-мм гаубицами на базе стареньких «двадцать шестых». Сейчас и они были бы к месту и вовремя. Гаубиц у бригады Кендзобуро не имелось. А бороться одними пушками с орудиями более крупного калибра совсем не просто, даже с учетом низкого уровня подготовки китайских расчетов.
Словно подтверждая его мысли, ротный Ланцов, стоявший рядом с командирским танком, хрипло произнес:
– Тащ комбат, а, может, поможем союзникам? Их батарея, да наши роты… – он не договорил, но его крепко сжатый кулак, вспоровший воздух, был красноречивее любых слов. Мол, разделаем так, что черепаха, которую когда-то разделал лично господь, будет бога вечно благодарить: спасибо тебе, господи, что сам взялся, а не попросил советских танкистов поработать!
Майор и сам был бы не прочь пособить японским союзничкам, но вчера, после чайной церемонии был еще и военный совет, на котором японцы единогласно постановили: держать танки в резерве вплоть до крайнего предела. Дайса Кендзобуро охотно принял помощь советских минометов, согласился на использование ротных автоматических гранатометов в качестве кочующих огневых точек, с плохо скрываемой радостью включил в боевые порядки второй линии обороны красноармейцев с их тяжелыми пулеметами, но вот танки, бронеавтомобили и бронетранспортеры… Нет, этот козырь Кендзобуро решительно желал припрятать в рукаве своего кимоно. До поры до времени…
Логинов отрицательно мотнул головой, и снова приник к биноклю. Кажется, китайцы пытаются переломить ситуацию в свою пользу, и, кажется, им это удается…

…Гауптман Блашке подошел к генералу У Фаню и деликатно кашлянул. Генерал вздрогнул и обернулся к своему советнику:
– Да?
– Господин генерал, не следует ли выдвинуть в первые ряды легкие орудия? С их помощью можно подавить пулеметы и гранатометы противника.
У Фань, растерянно взиравший на расстрел своих батальонов японцами, ухватился за подсказанную советником идею и даже попытался ее «творчески» развить.
– Я пошлю в цепи четыре фиатовских танкетки. Они поддержат пехоту пулеметами и не дадут японцам поднять головы, а немецкие легкие пушки расстреляют окопы!
Он тут же принялся суетиться и отдавать приказы, размахивая при этом руками так, словно торговался на рынке. Блашке презрительно усмехнулся: этот генерал всем своим видом и поведением наводил на мысль об опереттах Штрауса или Кальмана. А осмысленностью поведения и приказов – о цирке и коверных клоунах! Пару раз гауптману пришлось вмешаться, чтобы отменить или скорректировать особенно выдающиеся перлы У Фаня, и, наконец, уже захлебнувшаяся атака обрела второе дыхание. В цепи, фыркая синеватым выхлопом, выползли творения итальянского военного гения, а за ними расчеты на руках катили Pak 35/36. С новой силой заквакали минометы, над полем боя повис надрывный вой «Цилай!», и китайские цепи рванулись к японским траншеям.
Гауптман прислушался и удовлетворенно улыбнулся: сквозь трескотню японских пулеметов и тявканье гранатометов в какофонию боя уверенно вплелся лай лицензионных MG-34, выпуск которых китайцы наладили в своих арсеналах. На станках с автоматами рассеивания германские пулеметы накрыли японскую линию обороны, и там теперь был сущий ад. «Наверняка японские мартышки теперь сидят и нос боятся высунуть! – подумал Блашке и тут же мысленно выругался: – Дерьмо! Как же, будут они прятаться!» Из окопов захлопали японские противотанковые ружья, и одна танкетка нелепо закрутилась со сбитой гусеницей, а втораятут же дернулась, замерла и окуталась дымом. Немец скрипнул зубами: почему эти тупые китаезы не пытаются использовать те четыре экспериментальных Pzkpfw-IV, которые буквально вчера прибыли вместе с экипажами для проведения испытаний в боевых условиях. Там же броня такая, что японские хлопушки просто не возьмут ее ни с какой дистанции! И пушка солидная: с близкой дистанции – почти в упор! – они эти окопы разнесут в один миг! А тут – дерьмо! Сраная задница! Эти узкоглазые засранцы уже и третью подожгли, а наши узкоглазые засранцы снова залегли! Хорошеньких союзничков нашла себе Германия, нечего сказать! Прав был фюрер, когда говорил, что китайцев надо сначала учить быть людьми, а потом уже – солдатами!
Но тут снова раздалось «Цилай! Цилай!», и в атаку двинулась новая волна солдат в желто-сером обмундировании. Но теперь впереди них шли штурмовые отряды, сформированные, обученные и экипированные по рекомендациям генерального военного советника Чан Кайши генерала Александра фон Фалькенхаузена. Они не бежали бестолковой оравой, а двигались перебежками, сжимая в руках пистолеты-карабины Маузера и ручные гранаты. Вот они уже на линии проволочных заграждений, вот преодолели их, вот…
Откуда-то из-за окопов ударили крупнокалиберные пулеметы. Они начисто выкосили несколько групп, но наступающих было слишком много. Полетели гранаты, и с яростным ревом китайские штурмовики ворвались в окопы. Уцелевшие японские пехотинцы встретили их штыками, саперными лопатками, ножами. В ход шли маленькие мотыги и саперные кирочки, в траншейной тесноте солдаты использовали все, что только подворачивалось под руку, от тяжелых фляг на ремняхдо колышек для палаток. Японцы сопротивлялись так яростно и упорно, что едва-едва не выбили атакующих – и выбили бы, если бы не подоспел двадцать пятый Хэйланьский полк. Японцев задавили числом, накидываясь на одного только что не вдесятером, но все равно – полностью вычистить первую линию траншей китайцам не удалось: около взвода японцев засели в большом блиндаже и, ощетинившись стволами, приготовились подороже продать свои жизни. Остатки штурмовых групп и простые пехотинцы бестолково топтались перед неожиданным узлом обороны, не зная, что предпринять. По правилам, у штурмовиков должны были быть тротиловые шашки, но то ли их не оказалось, то ли в запале атаки их израсходовали вместо ручных гранат. Гауптман Блашке пригляделся и увидел, как по полю ползут, прячась от очередей «крупняков», несколько подносчиков. Ну, значит, можно считать, что первая линия обороны взята…

Сеи Юрисима оказался единственным офицером, спасшимся в блиндаже. Правда, «спасшимся» – это, наверное, было слишком громко сказано. Так, ненадолго отложившим свою смерть. Совсем ненадолго…
Юрисима обвел глазами своих солдат. Оборванные, окровавленные, они смотрели на него – своего командира и ждали приказаний. Тадаеси вздохнул: что можно приказать? Разве и так не ясно?
– Божественный Тенно говорит нам, – хрипло произнес Юрисима и непроизвольно облизал разом пересохшие губы. – Сражайся жестоко, если боишься умереть, и ты умрешь в бою. А если не боишься – ты не умрешь…
Солдаты молчали. Сеи стиснул рукоять дедовского меча – отцовский меч достался старшему брату, и продолжил, возвысив голос:
– Сын Неба приказал: ни при каких обстоятельствах не сдавайся в плен! Если стал беспомощным – с честью покончи с собой!
Он не придумал, что еще сказать своим солдатам в последнем обращении и потому запел:

Кими га е ва
Ти е ни.

Голос Тадаеси сорвался, но внезапно рядом с ним запели двое нито-хей – рядовых второго класса.

Яти е ни.

Теперь пели все: пожилой хейсе – должно быть из школьных учителей, четверо пулеметчиков, гунсо из его взвода… Все дружно выпевали:

Садзарэ-иси но
Ивао то нари тэ
Кокэ но мусу мадэ.

Пропев, как полагается, трижды текст гимна, все встали по стойке «смирно» и трижды крикнули «Банзай!».
– Каково ваше самое сокровенное желание?! – сорванным голосом взвизгнул сеи.
– Наше самое сокровенное желание – умереть за императора! – нестройно проорали солдаты, после чего каждый занял свое место.
Юрисима проверил патрон в патроннике пистолета и вдруг подумал, что, к сожалению, не сможет передать сладости приглянувшемуся ему русскому с тяжелым именем и невыговариваемой фамилией. В голове сами собой сложились строчки:

Ночь в полдень придет
И веки мои закроет.
Вспомни меня, друг.

Юрисима вытащил из сумки блокнот, вырвал листок и, тщательно нажимая на перо ручки-самописки, вывел каллиграфическим почерком свое посмертное хайку. Помахал в воздухе бумагой, чтобы чернила лучше высохли, затем аккуратно сложил и убрал в нагрудный карман, в свою офицерскую книжку. Слушая тяжелое дыхание своего маленького гарнизона – своих сотоварищей по последней битве, Тадаеси позволил себе помечтать. Русский сеи Павфрикоффу Анатону найдет его тело среди развалин блиндажа, осторожно кремирует его на костре из бальзамической сосны, сам склеит футляр из рисовой бумаги, в который упакуют урну, и напишет письмо его матери и брату. И еще обязательно сложит стихи в его память. И на высокой горе поставит маленький инкикинейхи – могильный памятник. И посадит там вишневое деревце. А потом поселится рядом, станет ухаживать за могилой и деревом, каждую весну будет любоваться его цветением. И обязательно назовет одного из сыновей Тадаеси…
«Береговые обезьяны» снова заорали «Цилай!», значит, источник его жизни иссякает, роняя последние капли…

Младший лейтенант Павликов до хруста стиснул зубы. Японцев там добивают, а он тут стоит, как памятник Пушкину на бульваре! И безмолвствует, как народ из пьесы того самого Пушкина!
– Первый, девятка. В секторе двенадцать желтозадые союзников добивать готовятся. Разрешите помочь нашим? – произнес Павликов в микрофон.
В наушниках помолчали, а затем товарищ Логинов рыкнул:
– Запрещаю демаскировать позицию! Понял, девятка? Подтверди!
Примерно такого ответа Антон и ожидал, а потому, прижав тангенту, закричал:
– Не слышу вас, первый! Повторите!
– Девятка, твою мать! Не смей высовываться! Сидеть, х… тебе в задницу! Понял?!
– Первый вас не слышу…
– Сиди! Не смей лезть в бой!
– В бой?! Первый, первый, повторите!..
– В какой бой?! Сиди, б..!!!
– Идти в бой?! Понял, первый! Вас понял! Эска.
Павликов выключил рацию, последний раз затянулся папиросой и выбросил вверх руку с красным флажком. По этому сигналу оба бронеавтомобиля и оба бэтээра взвода разом запустили моторы. Антон выждал тридцать секунд, давая движкам прогреться, и крутанул флажком над головой. Два БА-10 м и два БТР-26, стоявшие в густой бамбуковой роще, натужно взревев движками, двинулись вперед, подминая под себя коленчатые стебли.
Китайцы не ожидали появления бронемашин – разведка не сообщала о японских танках или бронеавтомобилях на этом участке фронта. А потому первые пулеметные очереди стали для них неприятной неожиданностью. Первой, но далеко не единственной.
Павликов вывел свои бронеавтомобили параллельно траншеям, словно линкоры в морском сражении. И словно линкоры они засыпали противника градом крупнокалиберных пуль и осколочных гранат. А «двадцать шестые» под прикрытием этого торнадо огня, свинца и стали принялись методично выбивать расчеты мелкокалиберных орудий, а попутно – утюжить те участки окопов, где гоминьдановцы скопились особенно густо.

У Фань, задохнувшись, наблюдал, как солдаты его дивизии сгорают, точно солома в лесном пожаре, под огнем крупнокалиберных пулеметов, ливнем снарядов автоматических короткоствольных пушек, и не мог оторваться от окуляров стереотрубы. Бездушной оптике было наплевать на переживания гоминьдановского генерала, и она безжалостно показывала в деталях картину гибели двух полков китайской пехоты.
Вот большие трехосные броневики, формой корпуса похожие на лицензионные немецкие Sd.Kfz.222, разошлись по флангам, замыкая гоминьдановцев в огневые клещи, причем один из них походя поджег очередью из крупнокалиберного пулемета не вовремя подвернувшуюся танкетку. Вот две огромные танкетки, похожие на «Виккерсы 6 тонн» со срезанными башнями передавили гусеницами выдвинутые вперед противотанковые пушки. Приземистые орудия были грозными противниками танков, но только спрятанные в складках местности, а тут их застигли во чистом поле. Последние две пушки японские танкисты даже не стали давить, а под прикрытием плотного пулеметного огня выскочили из своих машин, зацепили орудия и уволокли на свою сторону.
Откуда-то из-за линии траншей грянуло дружной «Банзай!», и японские пехотинцы, воодушевленные атакой своих бронемашин, снова заняли окопы первой линии. Стиснув кулаки так, что побелели костяшки, У Фань смотрел на японцев, деловито очищающих свои траншеи от трупов убитых гоминьдановцев. Коротыши, нимало не смущаясь, выстраивали из тел настоящий бруствер перед своими окопами, а заодно подбирали трофейное оружие.
Тут в поле зрение генерала попал японский броневик, неторопливо отходящий назад. Вот он развернулся боком, и У Фань непроизвольно протер глаза. Должно быть, солнце сыграло с ним странную и скверную шутку: китайскому генералу почудилось, будто японская желтая звезда на броне залита кровью и стала красной…

Майор Логинов дико матерился, глядя на самовольные действия своего подчиненного, и если бы примета об икоте была верной хоть на десять процентов, младший лейтенант Павликов скончался бы в страшных мучениях, продолжая икать еще и после смерти. В том, что Павликов наверняка слышал категорический приказ не вступать в бой, Логинов ни минуты не сомневался. Младший лейтенант просто валял дурака, а потом, после боя, будет докладывать с честными глазами, что рация барахлила, что помехи в эфире, и что он неправильно понял приказ. Ничего нового: сам такой был, когда еще ротой командовал, но это…
Правда, надо отдать взводному должное – действовал он грамотно и умело. Отсек крупнокалиберными орудия ПТО, четко, словно на учениях, накрыл гранатометами противника в окопах, основательно прочесал пулеметами пытавшихся подняться в контратаку… А за пару увезенных орудий его и его парней по-честному надо бы к медалям представлять. Но ведь каков наглец: против приказа вылез! Против прямого приказа!..
– Тащ майор, к вам тут союзники! – доложил мотострелок в затянутом сеткой стальном шлеме. – С донесением, вот.
И с этими словами он пропустил вперед запыхавшегося и вспотевшего японского солдата-очкарика, который катил рядом велосипед армейской модели. Самокатчик откозырял, гортанно что-то доложил и протянул Логинову запечатанный пакет.
– От дайса Кендзобуро, – сообщил переводчик.
Толя вскрыл пакет, взглянул на лист белой бумаги, покрытый замысловатой вязью иероглифов, и протянул его младшему лейтенанту Таеко Саеки. Тот быстро пробежал глазами текст, а затем произнес, слегка нараспев:
– Досточтимый дайса Кендзобуро выражает тоуварисчу майору Рогиноффу свое высокое одобрение и брагораспорожение, за своевременную атак-ку в секторе да-венандц-тать. Высокочтимый дайса покорнейше приказывает тоуварисчу майору Рогиноффу передать ему список наиборее отричившихся в атаке воиноуфф с тем, чтобы дайса мог предъявить их достосравные имена у стоящим вверх, дабы вкрютчить их в докрад Сыну Неба, – при этих словах Таеко Саеки вытянулся и трижды поклонился. Затем он продолжал: – Досточтимый дайса Кендзобуро покорнейше приказывает тоуварисчу майору Рогиноффу оказать поддержку своими боевыми машинами в секторах семь, двенадцать и тринадцать, а также подотовит-тца к отражению воздушной атак-ки. Однако досточтимый дайса Кендзобуро покорнейше приказывает не пускать в бой росске танки. Досточтимый дайса Кендзобуро выражает надежду, что посре бой-йя, он будет иметь несравненное насраждение вознести хвару победоносному орузжию верных поданных Сына Неба и его Северной Тени – Верикого Старина! Тенно-хейко-банзай! Старин-сэнсей-банзай!
Логинов выслушал эту бредятину с каменным лицом, затем козырнул, как учили его делать при упоминании японского императора, и расслабленно подумал: «Вывернулся, Антоха, черт! Включение в доклад императору это, по-нашему, как к “звездочке” представить…»
Откровенно говоря, он был рад, что его товарищ еще по Западному фронту будет отмечен высокой наградой. А пока он так размышлял, руки уже сами, независимо от головы, нашли микрофон и щелкнули тангентой:
– Двойка, тройка, четверка! Поднимайте смешанных! Выдвигаться в сектора семь, двенадцать и тринадцать соответственно! Действовать по обстановке!..

…У Фань, надрываясь, кричал в телефонную трубку:
– Самолеты! Пришлите самолеты! Срочно пришлите самолеты!
От волнения и нетерпения он приплясывал, точно сумасшедший нищий, и размахивал свободной рукой, как будто ловил в воздухе мух. Гауптман Блашке вдруг подумал, что никогда еще не видел настолько испуганного человека, как генерал У Фань. А тот уже чуть только не рыдал в телефон:
– Скорее! Скорее! Если противник перейдет в контратаку, я ничего не смогу гарантировать! Скорее! Умоляю!..

Подполковник Шеннолт выслушал приказ, переданный по телефону из ставки командующего 6-го военного района Вэй Лихуана, и повернулся к командирам эскадрилий, сидевших в его кабинете:
– Итак, джентльмены, произошло то, что и ожидалось. Наши бравые желтозадые союзники в очередной раз обделались. Наступление пяти дивизий против одной бригады джапов ни к чему не привело… хотя нет – неправда! Привело, и еще как привело! Джапы поимели эти долбаные дивизии, просто-таки разделали их под орех! И вот теперь наш благодетель Вэй Лихуан, который каждую неделю отваливает нам по тысяче полновесных «зеленых спинок», решил спросить с нас за вложенные активы.
Шеннолт подошел к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем с желтым пятном от сигары в маленькую, ничем не примечательную точку:
– Вот здесь, джентльмены, находятся штаб и основные запасы девятой бригады пятой японской дивизии.
– Клэр, это «карпы», что ли? – лениво перебил подполковника командир первой бомбардировочно-штурмовой эскадрильи, полковник Джонсон. – Так мы их хорошенько потрепали за последнюю неделю.
– Это «карпы», Стив, но ты здорово ошибаешься, если думаешь, что зацепил этих долбаных джапов, – Шеннолт неодобрительно взглянул на старого приятеля, с которым выпил не один галлон виски. – Эти мелкие подонки чихать хотели на тебя и твоих ребят! Они дерутся, словно дьявол прижигает им задницы, и наши траханые желтые дружки не могут ничего с ними сделать. А вот очкарики очень даже лихо дерут задницы здешним прачкам! А мы тут сидим, сосем свое долбаное пиво и в ус не дуем!
Джонсон примирительно поднял руки:
– О’кей, Клэр, не стоит заводиться. Я сейчас слетаю с ребятами и вышибу джапам мозги…
– Нет, Стив, сейчас МЫ слетаем, все вместе, и вышибем джапам мозги! А если не получится с первого раза, то прилетим и второй, и третий, и сто хрен четвертый – до тех пор, пока желтяки не раздавят позиции коротышек! Надеюсь, все меня хорошо поняли? – И когда офицеры дружно кивнули, подполковник добавил: – Сообщите своим парням и хорошую новость тоже. Сегодняшний вылет – с премиальными. Каждому по четыре сотняги, за каждый вылет!
В боевой вылет двинулась вся смешанная авиагруппа «Летающие тигры». Эскадрилья одномоторных бомбардировщиков «Валти» – V-11G, эскадрилья двухмоторных «Мартин» 139WC и эскадрилья штурмовиков «Нортроп» 2ED. В прикрытии шли две эскадрильи истребителей Р-36 и Р-40.
Впрочем, название «прикрытие» тут было, скорее, данью традиции, чем отражением реального положения дел: противодействия японцев в воздухе не ожидалось, а потому истребители несли по четыре стофунтовые бомбы под крыльями, не собираясь быть лишь зрителями в предстоящем налете.
До цели «Летающие тигры» добирались чуть больше часа. Но вот, наконец, внизу показались японские траншеи. Они были видны четко и ясно – их словно бы опоясывали огненные линии выстрелов. Первая тройка «Валти» свалилась вниз и принялась за обработку вражеских позиций с бреющего полета. Но тут же им навстречу потянулись трассеры японских станковых пулеметов, поднятых для зенитной стрельбы. На подавление этих примитивных, но от того не менее действенных средств ПВО бросилась было еще одна тройка под командой первого лейтенанта Ченслера, но Шеннолт рявкнул в микрофон: «Не отвлекаться!», и «Валти» неохотно вернулись в строй. Впереди их ждала куда более вкусная цель – штаб бригады, подразделения обеспечения, лазареты…
Гордо, победно выли моторы. Америка – великая свободная Америка! – шла в бой за демократию, за PaxAmericana, за всемогущий доллар, за весь мир, который навсегда станет верным рабом дядюшки Сэма…

Дайса Кендзобуро с каменным лицом выслушал доклад о приближающихся американских самолетах, спокойно отдал приказания своей полубатарее зенитных орудий и, ничем не выказывая охвативших его тревоги и волнения, потребовал связь с командованием двенадцатого хикодана.
– Дайса Кодзиро? Я почтительнейше склоняюсь к вашим стопам и униженно прошу вас оказать нам помощь… – начал Кендзобуро, но его собеседник Кодзиро Мацумура грубо оборвал его вежливую речь:
– Если нужна авиаподдержка, то попроси ее у кого-нибудь другого! У меня сейчас нет ни одной исправной машины, за исключением учебного чутая… – Тут командир хикодана вдруг замолк, а потом Кендзобуро явственно расслышал, как Кодзиро обозвал себя идиотом.
Воспользовавшись паузой, он начал вежливо объяснять авиатору, что в воздухе свирепствуют заокеанские варвары-наемники, и если все же отыщется возможность оказать хоть малую помощь…
В этот момент совсем рядом со штабным блиндажом рванула первая двухсотфунтовая бомба. Часто-часто залаяла двадцатимиллиметровая зенитка, ее заглушил новый взрыв…
– Кендзобуро-сан, много ли американцев сейчас в воздухе? – спросил Кодзиро, прекрасно слыша звук разрывов. – Все, что у меня есть в готовности – это восемнадцать истребителей. Вы сможете справиться сами?
Кендзобуро подумал и честно ответил:
– Сможем, Кодзиро-сан, но это будет стоить нам очень дорого.
Кодзиро Мацумура гулко вздохнул:
– Продержитесь минут сорок, досточтимый. Мы вылетаем…

…Логинов видел, как двадцатимиллиметровка Тип-98, вокруг которой суетились фигурки артиллеристов, дотянулась дымными нитями трассеров до кружащих точно стая стервятников самолетов, один из них вдруг резко клюнул носом и огненной звездой устремился к земле. Из пламени вдруг вылетела какая-то черная черточка, распалась на две части и снова скрылась в догнавшем ее сгустке яростного огня.
Японцы тут же крутанули зенитку куда-то вбок. Снова дробный перестук, словно бригада кровельщиков со всей дури лупит молотками по крыше, снова пухлые, точно из некрашеной шерсти нитки трассеров, и еще один штурмовик, разваливаясь на части, ухнул вниз. Майор прикусил губу: молодцы япошки! Слаженности работы расчета любая армия позавидует, а уж наводчик и вовсе – молодчага! Вот только долго одна пушка против такой воздушной оравы долго не продержится. Навалятся с разных сторон и – привет, пишите письма!
То ли американцы подслушали его мысли, то ли они и сами были ребята не промах, но сразу же после того, как к земле, кувыркаясь, помчался третий самолет, они именно разделились и кинулись вниз, бешено паля из всех пулеметов. Майор стиснул кулаки, когда один из артиллеристов, бежавший к орудию с ящиком патронов, вдруг замешкался, как-то неестественно вскинулся, вскрикнул подраненным зайцем и упал ничком, закрывая собой так и не донесенные боеприпасы. И почти сразу же вслед за этим взвизгнул тот, что сидел на маленьком сиденье наводчика. Он схватился рукой за бок, затем поднял ее к глазам, разглядывая окровавленную ладонь, и снова впился в рукоятки зенитки. Мчавшийся прямо на нее штурмовик вспух облаком разрыва и осыпался на землю огненным дождем.
Логинов проводил взглядом сбитый самолет, а когда вновь посмотрел на зенитку, то увидел, что наводчик, скрючившись, лежит рядом с орудием, а последний уцелевший номер расчета ожесточенно крутит маховики наводки, одновременно зажимая подмышками три полных магазина. Откуда-то раздался гортанный выкрик, и к пушке бросился немолодой офицер в очках. Он очень спешил, но так и не успел добежать: на земле вспенились фонтанчики пулевых попаданий, задрожали и словно живые метнулись к офицеру. Тот с размаху упал назад, и Логинову показалось, что сквозь весь этот ад и грохот он слышит, как голова японца ударилась о жесткую пыльную землю…
– Шадрин! К пулемету! – рявкнул майор, соскальзывая внутрь бронированного исполина. – Связь, живо!
И когда в его руку ткнулся гладкий эбонит микрофон, закричал, срывая голос:
– Отражение воздушной атаки! Двойка, тройка, четверка! Отражение воздушной атаки! Огонь – по готовности!
Над головой уже басовито рокотал ДШК, пытаясь прикрыть японское орудие. Тут ИС ощутимо тряхнуло – где-то поблизости рванула авиабомба не самого малого калибра, пулемет было поперхнулся, но тут же снова зашелся яростным лаем.
Логинову не было слышно других пулеметов, но он точно знал: сейчас все четыре ЗСУ ивсе зенитные пулеметы танков, бронеавтомобилей и бэтээров от всей души лупят в зенит, ловя в прицелы силуэты вражеских самолетов. Ну, б… подлетайте!..

Шеннолт от души костерил и себя и своих подчиненных за глупость! Надо же: так хорошо проработать передний край обороны и так попасться в огневую ловушку над самой основной целью! Чертовы желтолицые так ловко замаскировали свои чертовы зенитные пом-помы, что обнаружить каждый следующий можно было не ранее чем он успевал сбить штурмующий самолет. А то и не один!
– Парни! Всем вверх! Хватит быть сидячими утками! Медные лбы Made in China в очередной раз облажались по полной! Нам обещали чистую цель, а тут того и гляди – схватишь чертову луковицу в задницу! Набрать высоту восемь тысяч!
«Летающие тигры» рванулись на спасительные восемь тысяч футов, выходя из-под обстрела зенитной артиллерии, и закружили там, словно воронья стая, выбирающая добычу. А потом подошли отставшие было «Мартины».
Неторопливо, похожие на раздутых икрой рыб, блестя на весеннем солнце обоими фонарями, они скользнули над японскими позициями и высыпали первую партию двухсотфунтовых бомб. Шеннолт из своего Р-40 наблюдал за встающими и опадающими султанами разрывов и испустил восторженный воинственный клич, чем-то похожий на знаменитый Rebel Yell конфедератов, когда внизу вместо очередного султана вверх взметнулся огненный столб. Попали!
Сто тридцать девятые неторопливо прошли вперед, развернулись и вышли на второй заход…

Подполковник Степан Супрун давно не чувствовал себя так уверенно и спокойно. Обучение японских товарищей на новые самолеты – дело, конечно, важное и нужное, но уж больно хлопотное. С этими ихними китайск… тьфу ты! – японскими церемониями: ты им объясняешь, а они – давай кланяться. И как заведенные: вперед-назад, вперед-назад… А поняли или нет – догадайся сам!
Правда, пилоты они неплохие, хотя, как говорится, бивали мы и не таких. Товарищ дайса Кодзиро вообще крестником оказался! В районе Чунцина в тридцать девятом пересеклись воздушные пути-дорожки, тогда-то и свалил Степан Палыч Кодзиро Мацумуру с китайских небес на китайскую же землю. Честно говоря, Супрун и знать не знал об имени своего крестника, да вот китайские това… от же, окаянствие! Какие ж они теперь товарищи, когда насквозь – империалистические гоминьдановцы?! Вот от этих пленных гоминьдановцев японские товарищи и узнали: кто это такой умелец, который ихнего аса на землю определил? Товарищ дайса Кодзиро в первый же день Степановой командировки явился уважение выразить, да еще бутылку своей водки – саке, с собой притащил. Ну, водка японская название свое полностью оправдала: только и слава, что водка, а так саке – саке и есть, и как бы еще – не лошадиные!
И с пайком у японских товарищей – примерно как с водкой. На завтрак летчикам – чашка вареного риса, в который сырое яйцо размешали, и всё! Всё!!! А ребятам потом петли и бочки в небе крутить! Нагрузки там – ого-го! Из иного полета вернешься – как будто вагон с песком разгрузил. Мокрый – как мышь, руки-ноги трясутся, а тут жрать не дают нормально! Нет, его-то как раз по нормам КВФ кормят – слова не сказать, но ведь за мальчишек же страшно делается!
Супрун усмехнулся, вспомнив, как он ругался со своим «крестником» из-за дохлых пайков японских истребителей, как заставил однажды, как говорится, «личным примером», щуплого тюи Курое съесть целую банку тушенки. Тот жалобно лупал своими раскосыми глазенками, но покорно ел, запихивал в рот мясо, жир, желе, смешно зажав в кулаке ложку, и часто-часто дышал, если вдруг раскусывал горошину перца. Зато потом, в полете на учебной спарке, Супрун прогнал Курое через настоящие, «взрослые» перегрузки, от которых даже у самого Степана нет-нет, да и темнело в глазах. Любой другой японец спекся бы уже в самом начале воздушного цирка, а Курое стоически перенес все – только кровь из носа пошла. Вот тогда-то Супрун и осознал: отчего и почему у японских самолетов такие свирепые ограничения по высшему пилотажу. Чуть круче в пике войдешь, чуть «перештопоришь» – тут-то крылья и отвалятся! А чего огород городить, повышая прочность машины, если сам летчик такого пикирования не выдержит?
Хорошо, что на питание японцев сразу обратили самое пристальное внимание. Еще когда из Союза уезжали, Чкалов прямо так и сказал: следите, мол, ребята, чем наших новых товарищей-союзников кормят. Недокормыши они, мол. Слабосильная команда. Шептались, что ему об этом не то сам товарищ Сталин, не то – Кир Стальной, дружок его закадычный, намекнули…
О, вот и черные черточки на горизонте прорезались! Ну, значит, сейчас и поглядим, как японские товарищи научились «сто восьмидесятые» пилотировать…
Супрун щелкнул клавишей рации и тщательно произнес в микрофон:
– Внимание! Лево, два часа, высота – три-три пятьсот. Гости!
На их базе сообщение перевели на японский, и через несколько секунд в эфире заквакали, зашипели и зарычали слова еще чужого, но уже смутно понятного языка…

Тюи Курое Ясухико принял на себя ручку, и «Тако», оправдывая свое гордое имя, легко взмыл вверх. Тюса Супуруну-сэнсей учит, что на новых самолетах надо бить врага, нападая сверху, как делают соколы и коршуны. Новые самолеты очень быстрые и очень удобные: все четыре ствола в один блок собраны, прямо на носу фюзеляжа. Они как крепкий и сильный клюв настоящего коршуна ударят врага, и тот станет добычей священной птицы императора.
Вражеские самолеты приближались, и Курое потянулся за Супуруном-сэнсеем вверх. Стрелка альтиметра поползла к отметке пяти тысяч метров, перевалила через нее и неумолимо двинулась дальше. Ясухико оглянулся, увидел, как следом тянутся остальные пилоты учебного чунтая и с удовольствием представил себе тот момент, когда они обрушатся на американских наемников береговых обезьян, точно божественный ветер на вражеские корабли. От этих мыслей на душе сразу стало спокойно и тепло. И очень захотелось обязательно показать Супуруну-сэнсею, что подданные Божественного Тенно не уступают в мастерстве пилотажа северным братьям…
Тогда, у Номонгана, тюи, летая на старом Ki-27, сбил один истребитель северян. И, кстати, не дал сбить себя, в отличие от многих своих товарищей, которых сбросили на землю северные «Абу». Но Супуруну-сэнсей показал ему и еще нескольким счастливчикам, избежавшим поражения в воздухе, что им просто повезло: если бы они встретили кого-то равного тюса – им не удалось бы вырваться из цепких лап старухи смерти. Это было не то чтобы обидно: самурай не обижается. Он либо благодарит за науку, либо мстит. Мстить тем, кого Сын Неба назвал братьями, – безумие, а за науку сэнсея благодарили чуть ли не каждую минуту. Даже дайса Кодзиро делал это постоянно, что же говорить о молодых пилотах? Но вместе с тем очень хотелось показать Супуруну-сэнсею, что его наука пошла впрок. Только вот до сегодняшнего дня все случая не было. Но ничего: этот бой все покажет, все определит и все расставит по местам…
В эфире снова зазвучал голос сэнсея, а через мгновение переводчик с базы взволнованно крикнул:
– Четные! Цель – двухмоторники! Нечетные – истребители! Атака!
Курое вознес хвалу небесам, что его «Тако» носит номер «шесть», и, значит, он будет атаковать вместе с сэнсеем, чей номер «два». Посмотрите, Супуруну-сан, как он усвоил вашу науку!
В прицеле появился странный силуэт с двумя кабинами – американский бомбардировщик «Мартин» 139WC. Тюи сделал небольшую «горку», уходя от заднего стрелка бомбардировщика, и всадил короткую очередь в правый мотор гоминьдановца. Должно быть, свою цель нашел тяжелый двадцатитрехмиллиметровый снаряд, потому что мотор не загорелся, а просто взорвался, отрывая крыло, и бомбардировщик закувыркался к земле. Ясухико хотел было проводить его взглядом, но он хорошо помнил уроки сэнсея. «Отвлекся в небе на секунду от врага – горишь! Не заметил в небе врага – горишь! Загордился своей победой – горишь!» Они заучивали эти слова, точно священную сутру, наизусть, хором повторяли их каждое утро и каждый вечер, а Курое еще и красиво написал эту северную мудрость и повесил надпись над своей кроватью. Вот потому он и не стал любоваться падением сбитого врага, а ушел резким набором высоты. И тут же увидел, как ниже него прошли трассы пулеметных очередей. Супуруну-сэнсей был прав: нельзя отвлекаться в бою и не стоит гордиться победой, пока бой не окончен…

Бойнтон Грегори грязно выругался: короткий и верткий самолет с алым кругом на фюзеляже резко рванул вверх, как раз в тот момент, когда он – «Пеппи-смерть япошек», нажал на гашетку. И промазал по этому долбаному сукиному сыну!!!
Грегори прошипел еще одно ругательство и тут вдруг сообразил: промелькнувший в прицеле джап был не «Оскар» и уж тем более – не «Нейт». Короткий, с широкими крыльями он был похож… он был похож… Да ни на что он не был похож! Во всяком случае – ни на один японский самолет, виденный Пеппи ранее. И он был явно быстрее и вертлявее всего того, что было у японцев до сегодняшнего дня! «А еще этот сукин сын куда более везуч, чем прежние джапы, – подумал лейтенант Бойнтон. – Надо же было угодить пулей прямо в карбюратор! Так двигатель взрывается от попадания “пом-пома” или если попали в карбюратор… Ну ведь не пушки же стоят на этом мелком засранце!..»
Он закричал в микрофон:
– Внимание! Новые джапы! – И вспомнив, как лихо удрал японец на высоту, прибавил: – Не вяжитесь с ними на вертикалях. Тяните в собачью свалку!
В этот момент перед ним снова промелькнул вражеский истребитель, нацелившийся на один из четырех оставшихся после первого лихого наскока «Мартинов». Грегори мгновенно дал вправо и, выжимая из мотора своего Р-40 все, что только можно, и даже то, что нельзя, зашел противнику в хвост.
Японский пилот, должно быть, заметил лихой маневр лучшего аса «Тигров», на счету которого было уже три сбитых самолета, потому что широкой дугой постарался выскочить из-под удара. Но Бойнтон знал, что это ему не удастся. Он, словно бешеный бульдог, вцепился в хвост джапа, осторожно доворачивая машину и загоняя японца в прицел. Вот сейчас… вот еще чуть-чуть…

Курое Ясухико увидел, как тюса Супуруну-сенсей свалил короткой очередью американский двухмоторник, и возрадовался победе своего наставника. Но тут же гневно сжал зубы: западный демон напал на сэнсея и даже зашел в хвост. Тюса, разумеется, увернулся от первых очередей американца, но тот висел у Супуруну-сэнсея за спиной, точно приклеенный. «Он так увлекся погоней за нашим тюса, что, должно быть, даже дышать забывает, – подумал Курое. – И уж конечно не заметит скромного тюи, который подойдет к нему чуть ниже…»
«Сто восьмидесятый» послушно нырнул вниз, и через мгновение тонкий и длинный вражеский истребитель уже заполнил прицел своим голубым брюхом. «Саенара, демон из-за моря», – прошептал Ясухико и нажал на гашетки…

Лейтенант Бойнтон Грегори уже почти загнал в прицел незнакомого японца и даже успел подумать о том, как и куда он потратит причитающиеся ему пятьсот долларов за сбитого врага, когда Р-40 вдруг вздрогнул, на приборной доске расцвел огненный цветок разрыва, и что-то невероятно тяжелое ударило Пеппи прямо в лоб. В глазах потемнело, а вокруг вдруг стало жарко-жарко, словно на пляже в Майями. Грегори показалось, что он прыгнул с вышки в голубой океанский прибой, только все никак не может долететь до воды. А потом он долетел, но удара о землю уже не почувствовал…

В наушниках раздался рокочущий голос сэнсея:
– Аригато-годзеймас, Курое-сан.
Курое чуть было не поклонился, да и поклонился бы – привязные ремни удержали. Сэнсей снова что-то произнес, и переводчик быстро проговорил:
– Вы все сделали правильно, Курое-сан. Дома сэнсей покажет вам еще варианты этого боя. Он поздравляет вас с очередной победой.
Курое Ясухико был обрадован похвалой Супуруну-сэнсея, но он прекрасно помнил: «Отвлекся в небе на секунду от врага – горишь! Не заметил в небе врага – горишь! Загордился своей победой – горишь!» А потому он лишь произнес: «Вас понял», и бросил своего «Тако» в крутой вираж – бой еще не окончен…

Дайса Кендзобуро Хирикава, прикрыв ладонью глаза от солнца и затаив дыхание, смотрел за тем, как несколько японских самолетов – меньше двух десятков! – в клочья рвали орду гоминьдановских наемников. Вспыхнул и сорвался вниз последний из двухмоторных бомбардировщиков врага, и почти сразу же за ним густо задымил и заскользил к земле американский штурмовик. Соколы Божественного Тенно взмыли вверх, словно хищные гордые птицы закружились над головами врагов. Те попытались было вспугнутыми цаплями бежать, бросившись врассыпную, словно брызги от брошенного в родник камня, но дети Ямато не собирались давать врагам спуску. Они ринулись на трусливо убегающих врагов, снова в небе раздалось грозное татаканье тяжелых пулеметов и дробный перестук авиапушек. Это северные братья прислали новые самолеты – скоростные, высотные, сильно вооруженные. Когда-то Кендзобуро думал, что слишком много оружия ослабляет крепость духа солдата, но теперь… Теперь же он увидел, как крепчает, закаляется точно сталь меча дух воинов Сына Неба, когда оружия много и оно высокого качества. Что делали с береговыми обезьянами эти тяжелые пулеметы северян?! Как били и уничтожали гоминьдановцев тяжелые броневики, как кромсали их на куски новые тяжелые минометы и автоматические гранатометы?!!
Дайса подумал, что если так пойдет и дальше, то вместо обороны можно перейти в наступление, опрокинуть этих притворяющихся солдатами бандитов и гнать их до самой Бирмы. Или Индии…
В этот самый момент возвышенные размышления дайса были прерваны самым грубым образом. Полевой телефон взорвался гудением зуммера:
– Первый, первый, это – пятерка! – загнусавила трубка голосом тюса Хитори – командира одиннадцатого полка. – Атака! На моем участке! Они идут!
Даже сквозь искажения и помехи было слышно, как взволнован Хитори. Кендзобуро мысленно осудил тюса. Хитори воюет уже не первый год, что же так переживать из-за атаки «береговичков»?
– Вы не сможете сами удержаться, пятерка? Прислать вам артиллеристов?
– Господин дайса, – Хитори от волнения перестал соблюдать секретность в переговорах. – Осмелюсь сообщить: Гоминьдан использует танки, против которых наши орудия бессильны! Один танк нам удалось сжечь: сеи Кинада бросился под гусеницы с гранатами и снарядами, но остальные…
На этом связь внезапно оборвалась. Дайса Кендзобуро несколько секунд молчал, а затем нажал на рычаг телефона:
– Первый. Семерку на связь. Немедленно!..

Майор Логинов вел свои танки навстречу внезапно объявившейся угрозе. Кендзобуро, несмотря на все его закидоны с лексиконом и подозрительным чаем, вояка опытный и попусту тревогу поднимать не станет. Четыре «ИСа» рвались вперед, ломая своими бронированными лбами встречные деревца и расшвыривая в стороны стволы бамбука. Следом торопилась четверка «двадцать восьмых» – два были потеряны во время воздушного налета. Но, несмотря на потерю двадцати процентов танков, батальон все еще был грозной силой – уж Логинову ли этого не знать! Недаром же он получил звание Героя Советского Союза за бой механизированной роты против целой польской бригады! Так что, если тут китайцы не заготовили чего-нибудь особенного – песец китаезам! Полный и окончательный!
Противник открылся внезапно. Логиновский «ИС» вылетел на пригорок, и тут же Анатолий увидел вражеские танки. Увидел и присвистнул: «Однако…»
Навстречу неспешно ползли три здоровенные машины неизвестной конструкции. Приземистые и угловатые, грозные даже на взгляд, с длинными орудийным хоботами в многоугольных башнях, на броне которых были намалеваны эмблемы Гоминьдана. Еще одна машина лениво чадила, замерев на руинах деревни. «М-да, – подумал Логинов. – Похоже, это будет не самый простой бой…»
– Двадцать восьмые! В драку не лезть! В засаду, и ждите приказаний! ИСы – за мной! Бить по готовности!
Четыре основных танка вылетели на полном ходу и с короткой остановки дали залп. У ближайшей вражеской машины прямым попаданием стасемимиллиметрового снаряда снесло башню, которая, нелепо размахивая хоботом орудия, отлетела на добрый десяток метров. Второй вражеский танк, надавленный двумя девятнадцатикилограммовыми бронебойными снарядами, встал как вкопанный и вспыхнул свечой. Но вот по третьему русские промазали. И он тут же ответил.
От удара в лобовую броню командирский ИС содрогнулся, а механик-водитель Фрадкин отчаянно заматерился, зажимая окровавленное лицо. Хотя вражеский снаряд и не пробил сто миллиметров хром-никелевой брони, усиленной титаном, но от удара с внутренней стороны полетели раскаленные крошки. Одна из таких крошек чуть не выжгла сержанту Фрадкину глаз, а вторая изрядно располосовала скулу. Логинов прорычал: «Огонь!», и танк снова содрогнулся, но на этот раз от собственного выстрела.
Однако в китайском танке сидели совсем не новички. В последний момент гоминьдановец резко сдал назад, и дымные трассеры двух бронебоев прошли мимо. ИСы метнулись вперед, обходя противника с разных сторон, а Логинов, наплевав на возможные попадания, попер на китайца лоб в лоб. Гулко ахнули тяжелые башенные орудия, и гоминьдановский танк, подскочив от попаданий, окутался бурым дымом и заполыхал. Громыхнул взрыв, от китайца полетели какие-то ошметки…
– Песец, – сообщил майор в микрофон. – Боезапас сдетонировал.
В этот момент ожила рация.
– Товарищ командир. Тут вас товарищ Кендзобуро спрашивает…
В наушниках танкошлема зазвучал голос переводчика:
– Дайса Кендзобуро спрашивает тоуварисча майора: ударось ли остановить атаку врага?
– Удалось? – нервно хмыкнул Логинов. – Скажи дайса, что китаезам полный песец пришел. Сейчас двадцать восьмые подтянутся – мы сами в атаку перейдем! Пусть полк нас поддержит!
И не дожидаясь ответа, переключил волну:
– Двадцать восьмым – подтянуться! Атакуем противника! Построение – левый уступ! – тут он позволил себе чуть расслабиться. – За мной, ребята! Сейчас мы этих китайцев научим, как правильно зубы чистить!..

В который раз дайса Кендзобуро поразился поэтичности мышления северянина. Полярная лисица, которая растаскивает кости умерших, разжиревшая от трупов, пришла к береговым обезьянам. Как образно, как тонко и как верно сказано! Он отдал приказ одиннадцатому полку поддержать атаку танков, а сам принялся писать донесение командиру дивизии Мацуи Такуро. Тщательно выводя иероглифы, Кендзобуро подумал, что обязательно воспользуется сравнением Рогиноффу-сана. Иероглифы ложились на бумагу, образуя красивые ряды: «Две дивизии Гоминьдана были уничтожены и теперь лишь ночные лисы и шакалы приходят на могилы их солдат…»

Эпилог

В кабинете Гитлера было тихо. Сам фюрер сидел за столом и, глядя в одну точку, сосредоточенно ломал карандаши, не замечая, что руки уже почернели от крошащегося грифеля. С некоторых пор все его планы летели к черту, и в этом была какая-то мистика. Отличное начало, когда была побеждена Испания и присоединена часть Чехии, словно подкосило мощь империи. Польшу, которую он хотел триумфально захватить, ему бросили будто кость, а Франция до сих пор не успокоилась и отнимает и так не бесконечные силы СД и гестапо.
Подготовка к восточной кампании шла своим чередом, когда выяснилось, что советские танки и самолеты совсем не те, что воевали в испанском небе. Хорошо вооруженные истребители и штурмовики, с мощными моторами и толстой броней, они просто не пробивались, словно были сделаны из броневой стали. А для их танков основная немецкая пушка была просто мишенью. Да и с более крупными калибрами тоже было не все гладко. Докладывали, что даже попадание семидесятипятимиллиметровой пушки в лобовую броню не способно остановить этих монстров.
Последнее донесение ведомства Риббентропа ввергло Гитлера в глубочайшую депрессию, и все из-за того, что японцы каким-то мистическим образом смогли договориться с русскими и поделить Китай. Теперь все ресурсы и материалы, которые раньше шли в Германию по контрактам о взаимопомощи, были перенаправлены в Японию, которая от этого только выиграла. А станки русские закупали через подставные фирмы в той же Америке за наличные и золото, которого у большевиков оказалось просто неприлично много.
И все было бы ничего, завязни русские в этой бесконечной китайской мясорубке, но по информации Канариса, в боевых действиях участвуют всего три корпуса общей численностью не больше ста пятидесяти тысяч человек, причем из центральных областей, самых боеспособных подразделений было переброшено всего шестьдесят тысяч. Остальная русская армия численностью в два миллиона так и осталась на западных границах. Теперь у русских был фактически неисчерпаемый мобилизационный ресурс, и они, если будет нужно, выставят и десять миллионов, и двадцать. Вся европейская армия, собранная с таким трудом, будет просто перемолота этими бесчисленными азиатскими ордами. А потом уже некому будет остановить их движение. А тут еще оживились банкиры, оплатившие восстановление Германии. Им, видите ли, нужно оправдывать вложения, а для этого необходима большая война. А с кем воевать?!! С этим азиатским монстром? Мозг Гитлера, подстегнутый амфетамином, судорожно искал выход из тупика.
Собственно, кроме старой Европы, которую рейх уже, так или иначе, подмял под себя, и России, существовала лишь одна сила, способная бросить вызов азиатской угрозе – Соединенные Штаты. Но осторожные и трусливые богачи никогда не ввяжутся в войну с непредсказуемым результатом. Можно было бы, конечно, попытаться подтянуть страны Латинской Америки, но там североамериканцы чувствуют себя, как дома, и на любое шевеление в тех краях реагируют крайне болезненно.
Очередной карандаш сухо треснул в руках, и острый обломок неприятно царапнул палец.
Возможно, стоит вернуться к идее блицкрига? Мгновенным концентрированным ударом захватить западные области СССР до Москвы, а там окопаться, и пусть большевики сами штурмуют собственные города?
Не обращая внимания на то, что обломок царапает бумагу, Гитлер быстро строчил на бумаге пункты нового плана покорения России.

Стратег

Хочу от всей души поблагодарить Евгения Свирельщикова, Степаняна Карена Степановича и Анатолия Старухина за деятельную помощь в работе над книгой.
А. Земляной 

Пролог

В этом году зимний сезон в Нью-Йорке был особенно ярким и праздничным. Богатое убранство «Рокфеллер-центра» поражало воображение, и даже искушенные, много чего повидавшие зеваки Большого яблока замирали, ошеломленные переливами электрических огней, блеском стеклянных и никелированных украшений фасадов, подсвеченными флагами, что развевались на искусственном ветру. Громадная статуя Атланта, похожего на Муссолини, заменившая фасадную фреску Ривера с изображением ненавистного Ленина, омытая лучами прожекторов, внушала спокойную уверенность в незыблемости мирового устройства.
В большом зале «Радио-сити» гремел оркестр, и сотни пар сходились, кружились и вновь расходились, подчиняясь магическим командам музыки. Негры-официанты в белоснежных куртках скользили монохромными призраками, подавая шампанское и канапе с белужьей икрой, ароматы дорогих духов смешивались с ароматами дорогих сигар, создавая удивительное, неповторимое ощущение богатства, счастья и довольства. Изящная девушка в тысячедолларовом платье прильнула к своему партнеру в семисотдолларовом костюме и прошептала: «Дорогой, ведь рай так и выглядит, правда?..»
Но на пятьдесят шестом этаже Ар-Си-Эй в офисе Рокфеллеров обстановка была далека от райской благодати. Прескотт Буш и Джеймс Варбург кружили вокруг Джерома Стоунволла Басса и Джозефа Кеннеди, точно хищные гиены вокруг стада буйволов. Сходство усиливалось своеобразной внешностью Басса, который и впрямь походил на здоровенного быка.
– Скажите, Басс, а вам не кажется, что ваши красные протеже зашли слишком далеко? – прошипел Варбург. – Какого черта? Откуда возник союз японского императора и этого дикого горца?
Прескотт Буш резко кивнул, соглашаясь с мнением своего компаньона, в настоящий момент – друга. Сидевший за столом Джон Дэвиссон Рокфеллер-младший – впрочем, уже не младший, а единственный – метнул короткий взгляд из-под насупленных бровей на Басса и Кеннеди, но промолчал, ожидая ответа. И тот не замедлил воспоследовать:
– Какого черта?! – рыкнул Стоунволл Басс. – Это у вас надо спросить, Буш, и у вас, Варбург. Какого черта вы и ваши мальчики допустили, что Германия активно влезла в Китай, где у япошек и русских есть свои интересы? Вы что, всерьез полагали, что эти вооруженные до зубов парни будут спокойно смотреть, как ваши нацистские приятели тырят бифштексы с их тарелок?!
Теперь Рокфеллер метнул такой же взгляд в сторону «гиен».
– Свободная торговля… – начал было Виктор Ротшильд, расположившийся в кресле с изготовляемым по особому личному заказу «перфекто колорадо» в руке, но Кеннеди перебил его:
– Свободная торговля – это прекрасно, Виктор. Только где была эта свободная торговля, когда вы отказались визировать русским кредит на высокоточные станки? Где была свободная торговля, когда, благодаря вашим немецким банкам, Япония оказалась на голодном стальном пайке? – Он несколько театрально взмахнул рукой. – Вы, джентльмены, сами толкнули русских и японцев в объятия друг друга, а теперь спрашиваете, куда смотрели мы?
– В самом деле, Виктор, – подал голос скромно сидевший в углу кабинета Аарон Зелигманн. – Немцы готовятся к войне? Прекрасно. Русские готовятся к войне? Еще лучше! Японцы готовы влезть в мировую драку? Совсем хорошо. Но нельзя же быть такими близорукими, чтобы позволять немцам играть на нашей  лужайке. В конце концов, мы здесь все договорились, что драка должна быть честной и большие парни с большими дубинками будут поставлены в равные условия. А что вышло на деле?
Он сделал маленький глоток слабого чая из саксонской фарфоровой чашки восемнадцатого века и продолжал:
– Ваши немецкие партнеры пошли по пути ограничения свободной торговли, за которую мы все здесь ратуем. Перехватили все запасы железной руды из Швеции и оставили японцев с носом, ввели новые пошлины, а вернее сказать – эмбарго, на поставки оборудования в Россию, да еще и ввязались с обеими обманутыми сторонами в торговую войну в Китае. Чтобы совершить такую глупость, – Зелигманн говорил тихо, но казалось, что его голос звучит точно грохот горного обвала, – мало быть просто дураком. Для этого нужно иметь могучую поддержку за спиной. И вы, Ротшильд, это знаете не хуже меня.
Повисла тяжелая пауза. Зелигманн вошел в союз с Бассами и Кеннеди и держал сторону Советской России, если, конечно, так можно было сказать. Этот триумвират противостоял союзу Бушей-Варбургов-Ротшильдов, выбравших своей стороной Третий рейх. Оба союза, разумеется, не прекращали своего сотрудничества с «противной» стороной, просто на «своей» стороне было несколько больше интересов и вложено несколько более средств.
– Вот что я вам скажу, джентльмены, – Рокфеллер, так и не принявший ни одной из сторон, подался вперед. – Сейчас не время искать виноватого. Гораздо важнее сейчас решить, как поступать в создавшейся ситуации. Союз Советской России и Японии носит характер чуть ли не унии, а такое единение создает для нас недопустимые условия: они – самодостаточны !
Варбург хотел что-то сказать, но Джон остановил его примирительным жестом:
– Подождите, Варбург. Разрешите мне, на правах хозяина, – тут Рокфеллер позволил себе слегка улыбнуться, – договорить. Мне известно, что каждый из нас в той или иной степени уже столкнулся со снижением деловой активности в контактах с Россией и японцами. Острова закупают все меньше и меньше сырья, и это не удивительно: зачем им покупать что-то у нас, если русские отдают им это даром? Русским больше не нужны наши машины и наше оборудование, и это тоже понятно: в отличие от нас, честных торговцев, Япония поставляет им не отдельные станки, а заводы целиком.
Да еще зачастую и вместе с персоналом! Но это бы еще полбеды: гораздо хуже то, что ни Россия, ни Япония больше ничего не продают нам. Нам ! Их больше не интересуют доллары! Между собой они рассчитываются без денег вообще – система взаимозачетов, которая всегда позволяет оставить в плюсе того, кого нужно в данный момент. А на внешнем рынке они ведут торговлю либо под твердое обеспечение драгоценными металлами, либо по бартеру, обменивая свою продукцию на то немногое, что им все еще нужно. И нас с вами, джентльмены, в этой схеме нет! Совершенно и абсолютно!
Теперь молчание было не просто тяжелым: оно грозно нависало, точно многотонная скала над головой неосторожного туриста.
– Джон, старина, а вы не сгущаете краски? – наконец подал голос Стоунволл Басс. – Три месяца тому назад эта, как вы выражаетесь, «самодостаточная уния» приобрела у нас добрый десяток тонн платиновых катализаторов для производства высокооктанового бензина. И вот у Варбурга есть заказ на шесть танкеров, из которых четыре он уже, кажется, сдал и получил оплату.
– Мы поставили русским оборудование для трубопроводов, – добавил Кеннеди. – И разборные нефтяные резервуары – джапам.
– Мне тоже кажется, что вы несколько преувеличиваете опасность, – осторожно произнес Буш. – Через одну из наших компаний прошла закупка огромной партии грузовиков…
Угрожающая тишина развеялась. Все наперебой заговорили, стараясь припомнить побольше подробностей о последних сделках с Россией и Японией. И успокоить себя: положение не столь страшно, как говорит Рокфеллер.
– Джентльмены, – Джон Дэвиссон одним движением руки остановил эту Ниагару информации. – Джентльмены, а позвольте спросить: чем рассчитались с вами ваши контрагенты?
– Как это «чем»? – удивленно переспросил Буш. – Долларами, сэр, долларами. Настоящими билетами ФРС.
– Не нефтью, не продукцией машиностроения, не текстилем и шелком-сырцом, не сталью, а именно долларами? – уточнил Рокфеллер.
– Постойте, постойте, Дэвиссон, – Ротшильд раздавил недокуренную сигару в чеканной пепельнице. – Вы хотите сказать, что мы продали свои товары за… – тут он сбился, задохнулся и взялся за сердце.
Остальные недоуменно смотрели на беззвучно хватающего ртом воздух Виктора Ротшильда, когда Джером Стоунволл Басс вдруг с размаху хлопнул себя по лбу:
– Гром и молния, Джон! Уж не хочешь ли ты сказать, что мы отдали этим комми наши товары за простую резаную бумагу?! – взревел он, окончательно став похожим на дикого быка. – Ты хочешь сказать, что нас надули, точно негров на ярмарке?!
– В самую точку, Басс, – Рокфеллер тоже перешел на язык реднеков. – За долбаную резаную бумагу, покрашенную долбаной зеленой краской!
– Но как?.. – снова начал Варбург, однако Кеннеди немедленно перебил его:
– Все очень просто, Прескотт. Они расплачиваются с нами долларами, на которые нам у них ничего не купить. Они избавляются от ненужной им бумаги…
Снова повисла долгая пауза. Тревожная пауза. Нехорошая пауза.
– И что теперь делать? – осторожно спросил Аарон Зелигманн. – Что вы предлагаете конкретно, Джон?
Только что оба могучих союза – прогерманский и прокоммунистический, прекратили свое существование. Перед лицом угрозы своему идолу, своему фетишу – доллару, а значит, угрозы и самому своему существованию, закулисные мировые правители отринули все разногласия и готовы были выступить единым фронтом по первому же приказу. И раз уж Рокфеллер озвучил эту угрозу, пусть он и отдает такой приказ.
– Во-первых, нам необходимо немедленно свернуть любую торговлю с этим коммунистическим союзом, этим двухголовым монстром, – жестко произнес Джон Дэвиссон. – Отныне и впредь не давать им ничего, даже если они попросят у нас пачку жевательной резинки или английскую булавку – заколоть подгузник!
– Но неустойки… – заикнулся было Варбург, но Рокфеллер коротко отрезал:
– Заплатите долларами, Джеймс. Если у вас не хватит – лично для вас ФРС напечатает еще.
Басс и Кеннеди синхронно кивнули. Ротшильд щелкнул пальцами, и безмолвный слуга подал ему бокал хереса.
– Второе. Надо нажать на «старую маму», чтобы они вмешались в будущий конфликт по полной, а не изображали из себя девочек из пансиона! Раз у монстра выросла вторая голова – нужно бить по обеим. Пусть Британская Индия и АНЗАК покажут себя! Помогут китайцам – им сейчас особенно туго, и заодно не дадут комми захватить такой огромный рынок сбыта.
Ротшильд и Вабург, чьи позиции в Британской империи были самыми сильными, утвердительно покивали, остальные обозначили согласие многозначительным молчанием.
– Третье. Кеннеди и вы, Басс. Возьмите на себя Конгресс: продавите для немцев программу помощи. Что-нибудь вроде сдачи в аренду техники, оружия и тому подобного. Наци не выдержат в одиночку против двухголовых комми. Пусть Вандербильт и его мальчики развернут кампанию в поддержку общеевропейских и мировых ценностей. Вылейте на русских и японцев столько грязи, сколько сможете найти, а потом добавьте еще несколько ведер.
– Сделаем, Джон, – утвердительно мотнул головой Басс. – Наши парни найдут нужные слова.
– И четвертое, – Рокфеллер приостановился, словно собираясь с мыслями. – Нам надо подготовить Америку к вступлению в эту драку. Не знаю, как именно и каким образом, но каждый янки, каждый джонни-реб, каждый паршивый ниггер и каждый грязный индеец должны спать и видеть, как их пошлют в Европу или в Китай. Подключайте радио и мальчиков из Голливуда, покупайте музыкантов, писателей, художников и газетчиков. Джонни снова должен взять свое ружье и плыть за океан!
В наступившем молчании из невообразимого далека доносились звуки джаза. Большое яблоко встречал Рождество – последнее мирное Рождество. Но это знали только те, что собрались в офисе 5600…

Главное – настойчивость, остальное – вопрос времени.
Ричард Бах. Бегство от безопасности 

ЗАКОН О ЛЕНД-ЛИЗЕ 

Решением совместной сессии сената и палаты представителей Конгресса Соединенных Штатов Америки одобрить настоящий Закон, который может именоваться Законом по обеспечению защиты Соединенных Штатов. 
… 
Раздел 3
а) Несмотря на положения любого другого закона, президент может по мере необходимости, когда он сочтет это отвечающим интересам национальной обороны, уполномочивать министра обороны, министра военно-морского флота или руководителей любого другого правительственного ведомства или агентства:
1) производить в арсеналах, на заводах и судоверфях, находящихся в их юрисдикции, или иным образом заготавливать любой оборонный материал, предназначаемый для правительства любой страны, чью оборону президент считает жизненно важной для именных Штатов;
2) продавать, передавать в собственность, обменивать, сдавать в аренду, давать взаймы или поставлять иным способом такому правительству любой оборонный материал… 
3) испытывать, проверять, ремонтировать, оборудовать, переделывать или иным образом приводить в хорошее рабочее состояние любой оборонный материал, предназначенный любому такому правительству, или же обеспечить какой-либо или все виды такого обслуживания по частному контракту;
4) передавать любому такому правительству любую оборонную информацию, относящуюся к любому оборонному материалу, поставленному такому правительству в соответствии с параграфом 2 настоящего подраздела;
5) разрешить экспорт любого оборонного материала, передаваемого любым образом любому такому правительству в соответствии с настоящим подразделом.
б) Сроки и условия, на которых любое такое правительство получает любую помощь в соответствии с подразделом «а», должны определяться президентом как удовлетворительные… 

Раздел 6
а) Настоящим разрешается выделять по мере необходимости из средств Министерства финансов, не предназначенных на иные цели, такие суммы, которые могут оказаться необходимыми для выполнения положений и реализации целей настоящего Закона.
… 
Одобрено 27 декабря 1941 г. 

1

Правило один, на первой странице «Руководства по ведению войны» должно гласить: «Никогда не ходите с войной на Россию».
Генерал Монтгомери 

Второй месяц Новиков находился на западе СССР, в ожидании европейского нашествия. Орда, которую в этот раз собрали для броска на Россию, впечатляла даже его, знакомого с той, уже не случившейся историей. Более двенадцати миллионов солдат и офицеров накапливались перед границей в ожидании приказа. И уже почти полгода из-за океана могучим потоком в Европу шли грузовики: и порох, медь и никель, каучук и мясные консервы, взрывчатка и высокооктановый бензин – словом, все то, без чего немыслимо вести современную войну.
Высотные разведчики контролировали все, что происходило на сопредельной территории, не пересекая линию границы, а службы ПВО своевременно засекали попытки нарушений. На перехват, уже не особенно скрываясь, вылетали высотные И-220 Микояна и Гуревича и И-181 Поликарпова, оснащенные новыми двигателями, которые позволяли разгоняться до скоростей свыше шестисот километров в час. Кроме того, новые истребители имели усиленную конструкцию планера, что позволяло вести воздушный бой даже на максимальных скоростях. В этой истории не было никаких приказов о недопущении провокаций, и самолеты с крестами или трехцветными кругами на разодранных плоскостях украсили российский пейзаж задолго до начала войны.
Отселение людей с сопредельных территорий уже два года шло полным ходом, и эшелоны с гражданским населением уходили вглубь страны не под обстрелами и бомбежками, а планово, по графику. Там же, где население отселяться не хотело или не планировало, согласно тем же графикам создавались отряды самообороны, и уже к марту, например для Еврейской АССР, стал вполне обыденным вид вооруженных винтовками и ручными пулеметами мужчин, спешащих на службу или вышедших в поле. «Крепим оборону родной земли!» – этими плакатами, изображавшими улыбчивого тракториста, у которого под рукой лежит винтовка, или перетянутую портупеей с кобурой девушку-чертежницу у кульмана, пестрели телеграфные столбы и стены домов в приграничных областях. В стране полным ходом шла скрытая мобилизация.
В магазинах вдруг как-то разом стали дефицитом макароны и крупы, а любые консервы хватали чуть только не ящиками. Вначале милиция пыталась с этим бороться, но потом махнула рукой: все равно никому ничего не объяснишь! Да и что можно было объяснить жителям страны, лишь двадцать лет тому назад переживших страшную, жестокую и безжалостную Гражданскую войну?
Срочным порядком пополнялись запасы и стратегические резервы сырья, продовольствия и лекарственных средств. Невзирая на протесты и ссылки на большую загруженность, Сталин назначил в ноябре сорок первого года ответственным за Госрезерв Берию. Лаврентий Павлович взялся за дело с обычной тщательностью и скрупулезностью, прошерстил всю систему государственных складов и хранилищ, после чего многие безответственные товарищи сменили начальственные посты на должности вальщиков леса, сучкорубов и землекопов. К маю сорок первого запасы натурального каучука в стране выросли впятеро, продовольствия всех видов – вчетверо, цветных металлов – в три с половиной, а нефти, угля и стали – в два раза.
Вся полоса будущего вторжения уже была минирована, причем в некоторых местах не по одному разу, и организованы узловые точки обороны на всех крупнейших магистралях. Готовились запасные операционные базы, резервные аэродромы и точки радиотехнического контроля.
Как-то спокойно и в рабочем режиме в армию стали поступать вертолеты, которые сразу проектировались под высадку десанта и огневую поддержку. Инженеры Черемухин, Миль, Братухин и Камов, работающие в одном конструкторском бюро, сначала пытались сделать что-то вроде сверхлегкого вертолета, но Чкалов сразу прервал распыление средств, нарисовав на рабочем кульмане, прямо поверх эскизного проекта, то, что в другой истории получило название В-12, и под силуэтом выписал характеристики, которых нужно добиться. При этом у него был такое лицо, что никто из авиаконструкторов даже не подумал спорить.
Концентрация сил дала свои результаты, и первый винтокрыл В-1 успешно прошел все испытания и был принят на вооружение. Конечно, стоила машина довольно дорого, но три вертолетных полка смогли сформировать.
Кроме этого, на вооружение диверсионных частей поступили первые мобильные ракетные комплексы с управлением по проводам, и многое другое.
За лишний год, который страна сумела вырвать для подготовки к войне, были подтянуты многие критически важные «хвосты», сформирована мощная дальнебомбардировочная авиация и приняты на вооружение в достаточном количестве бронетранспортеры и танки трех модификаций. Основной танк ИС-1, тяжелый танк прорыва – ИС-2, и маневренная гусеничная БМП с автоматической пушкой, занявшая нишу легкого танка.

Европа тоже готовилась к войне, правда по-своему. Испания, Бельгия, Швеция, Италия и другие страны формировали дивизии для посылки на восточный фронт, усилив армию объединившегося с Францией рейха почти в два раза, что давало Гитлеру надежду на блицкриг.
Конечно, все это вооруженное и кое-как обученное стадо «просвещенных европейцев» армией не было, но в качестве войск второй линии, охраны коммуникаций и ремонтных подразделений вполне годилось, освобождая основную ударную силу – вермахт и французские части от обременительных небоевых задач.

Первые признаки подготовки к боевым действиям прогнозируемо начались с заброски диверсионно-разведывательных групп. Штаб Корпуса специального назначения уже давно перебазировался поближе к границе и располагался в Киеве на территории одного из эвакуированных заводов. В самом областном центре оставались лишь пищевое производство, необходимое для нормального функционирования города, ремонтные мастерские и некоторое количество вспомогательных военных производств – два патронных завода да ремонтное предприятие. Все остальное – целые производства с конструкторами, инженерами, станками и рабочими – было, на всякий случай, перевезено за Урал.
Группы «волкодавов» свободно перемещались по полосе, освобожденной от гражданского населения, отлавливая диверсантов, имевших зачастую кроме недействительных в этой зоне паспортов еще и документы несуществующих или отсутствующих частей и подразделений. Несколько самолетов СБ, оснащенных радиопеленгаторами, своевременно засекали радиообмен, и туда мгновенно вылетала тревожная группа на вертолетах.
Кобулов, который занимался всеми вопросами контрразведывательной работы, ходил именинником, поскольку общее количество пойманных шпионов уже исчислялось сотнями и постоянно росло. Попадались в этом потоке и этнические русские, завербованные в разное время германскими спецслужбами и переведенные в полк «Бранденбург». Но было и огромное количество перебежчиков, которые честно сообщали о концентрации войск Еврорейха на границе. Простые рабочие, крестьяне и служащие еще не забыли, сколько бед принесла им Первая мировая война, и не хотели становиться смазкой для русских штыков.
К первому мая основная часть подготовки к вторжению была готова, и даже бункеры линии Сталина полностью укомплектованы личным составом и вооружением.

Первое заседание Государственного комитета обороны, созданного по образцу того самого, появившегося в прежней, бывшей реальности на восьмой день войны, а здесь созданного совместным постановлением Президиума Верховного Совета ЦК ВКП(б) и Совета народных комиссаров еще до войны, двенадцатого марта сорок второго года, состоялось на следующий день после его образования.
Председательствовал, разумеется, Сталин. Перед членами ГКО лежали папки с перечнями вопросов, но сам вождь не сидел за столом, а по своему обыкновению неторопливо прохаживался вдоль длинного стола черного мореного дуба. Все молчали.
– Я полагаю, что нет необходимости объяснять кому-то, зачем мы все здесь собрались? – наконец спросил Сталин.
Общее согласное молчание служило ему ответом.
– Тогда давайте послушаем товарища Ворошилова. Товарищ Ворошилов, – Климент Ефремович поднялся, – доложите нам, как идет подготовка к отражению вражеского нападения на западных и юго-западных границах, а также, что предпринимается для защиты Союза ССР совместно с Социалистической Японской империей на Дальнем Востоке?
Ворошилов взял принесенный с собой бювар с документами и подошел к карте.
– Нами подготовлены контрудары с выходом на территорию Норвегии и Швеции вот здесь, – указка заскользила по карте, – и здесь. Сосредоточены один механизированный, два горнострелковых и четыре стрелковых мобилизационных корпуса. Для обеспечения наступления с воздуха, в район Мурманска переброшены четыре смешанных авиационных дивизии, плюс к ним – авиация Северного флота. И вот еще что, – Климент Ефремович внезапно улыбнулся и посмотрел на своего нового заместителя, тюдзю Масахару Хомма. – Японские товарищи настаивают на переброске Северным морским путем двух авианосцев, как минимум одного линейного корабля, одного тяжелого и двух легких крейсеров с соответствующим сопровождением легких сил для обеспечения наступления на Норвежском направлении с моря.
Хомма, понявший, что речь идет о нем, поднялся, поправил китель и быстро произнес несколько фраз. Переводчик вопросительно взглянул на Сталина, тот утвердительно кивнул.
– Воины Божественного Тенно, – переводчик трижды поклонился, – безмерно брагодарны братьям с Севера и рично вам, товаритч Старин-сэнсей, – тут он поклонился дважды, – за ту помотч и поддержку, которую они оказари армии Ниппон на юге Китая. Мы будем стчитать себя трусами, недостойными памяти своих брагородных родитерей и прародитерей, есри не поможем вам в войне с западными демонами. Сын Неба, – вновь три поклона, – узже утвердир график переброски сир в Мурманск.
Тюдзю добавил что-то еще, но вместо переводчика вдруг заговорил Ворошилов:
– Товарищи, наши соратники в Японии знают о слабости и малочисленности Северного флота, поэтому их предложение наркомат обороны считает необходимым принять.
Сталин обвел глазами всех присутствующих.
– Есть мнение, что это хорошее предложение, – не торопясь, с расстановкой, произнес вождь. – Правильное и хорошее предложение. Не стоит обижать наших японских товарищей. Товарищ Ворошилов, а Мурманская военно-морская база готова принять такие силы?
– Так точно, товарищ Сталин. Сейчас там заканчивают работы по подготовке к обслуживанию этих сил.
– Значит, надо выразить нашу глубокую признательность, – тут Сталин слегка усмехнулся, – товарищу Сыну Неба. И правительству Японии…
Молотов кивнул и сделал пометку в лежащем перед ним блокноте.
Ворошилов тем временем продолжал. Он расписал подготовительные мероприятия на Балтике, подробно остановился на подготовке оборонительных рубежей на границах с Восточной Пруссией и в Еврейской АССР.
– А как предполагается обеспечить соблюдение лояльности населения бывших Прибалтийских государств? – поинтересовался Булганин, отвечавший в ГКО за пищевое производство, а потому крайне переживавший за судьбу рыбных и консервных заводов Латвии и Эстонии. – Помнится, там весьма сильны сепаратистские настроения…
Сталин посмотрел на Берию, тот кивнул, потом улыбнулся одними губами:
– Оснований для беспокойства нет, товарищ Булганин. Органы НКВД последний год там не на пляжах отдыхали. Некогда им было отдыхать. В настоящий момент из Прибалтийского края депортированы уже один миллион восемьсот сорок три тысячи двести семьдесят девять человек, из которых двести три тысячи сто девяносто пять человек переданы прокуратуре в связи с их антисоветской или уголовной деятельностью. Кроме того, во время проведения этих мероприятий было уничтожено шесть тысяч семьсот пятьдесят один человек, оказавших активное сопротивление нашим сотрудникам. В результате сейчас мы можем с уверенностью сказать, что угроза сепаратистских и антисоветских выступлений в этом регионе устранена.
Берия помолчал, давая остальным собравшимся время осмыслить и запомнить эту информацию, а затем продолжил четко и жестко:
– Конечно, мы не можем рассчитывать в Прибалтийском крае на такое отношение, как, например, в Еврейской или Восточно-Туркестанской автономных областях, но все же гарантировать лояльность местного населения мы можем.
– Есть вопросы к товарищу Берии? – спросил Сталин мягким голосом сытого тигра. – Нет? Тогда попросим продолжать товарища Ворошилова.
Нарком обороны перешел к описанию подготовительных мероприятий на территории Белорусской ССР, плавно сдвигаясь на юг – в украинские области РСФСР.
– Днепровская флотилия выделила из своего состава четыре монитора, два ракетных корабля, две канонерские лодки, девять бронекатеров и шесть кораблей ПВО. Из них образована Висленская военная флотилия, основной задачей которой является сдерживание наступления противника на линии Висла – Буг – Сан, а также поддержка возможного контрнаступления на Львов с выходом на оперативное Словацкое направление.
– А непосредственного наступления на Германию Красная армия не планирует? – поинтересовался начальник Группы эвакуации ГКО Косыгин.
– На границах Германии создана серьезная укрепленная полоса, – ответил Ворошилов. – В связи с этим возможность контрнаступления через Померанию нами пока не рассматривается как чрезмерно затратное и ведущее к необоснованно большим потерям. Что же касается возможности наступления на Львов – Лемберг и далее, через Карпаты, то сложность проведения наступательных операций через горные массивы, пусть даже низковысотные, не позволит на начальном этапе войны обеспечить достаточный темп продвижения войск и их нормальное снабжение. Мы рассматриваем только два возможных варианта наступления на первом этапе ведения боевых действий: на Северном фронте и на Южном – в направлениях Плоешти и Бухарест, с возможностью дальнейшего выхода на глубокий фланговый охват наступающих группировок противника и принуждение их к значительному растягиванию линии фронта.
Присутствующие молча выслушали маршала, лишь Сталин слегка кивнул.
– А какие перспективы у Кавказского направления? – спросил руководитель Закавказской Федерации Орджоникидзе. – Что известно о планах турок и англичан?
– В настоящий момент, – Ворошилов взглянул в свои записи, – на Кавказском направлении сосредоточены шестнадцать турецких дивизий. К которым на помощь могут быть выдвинуты две британские дивизии и танковая бригада, а также французские колониальные части. Для первоначального противодействия возможной агрессии в приграничных районах ЗСФСР сосредоточены один горнострелковый корпус, одна горнокавалерийская и пять стрелковых дивизий, а также две механизированные бригады. Резерв составляют шесть стрелковых дивизий, две мотострелковые и до пяти корпусов второй волны. Кроме того, согласно вашим же данным, товарищ Серго, в приграничных районах проведена частичная мобилизация…
– Какая «частичная»? – прервал его Микоян. – Какая такая «частичная»? Да в Армении в ополчение записались все, кто только винтовку поднять может! Женщины приходят, указывают мужские фамилии! Мальчишки, лет тринадцать-четырнадцать, сами с винтовку ростом! – «А мне уже восемнадцать!» Тут из Еревана сообщили: самый старый ополченец – 96 лет! Так со своим оружием пришел!
– А чем недоворен тоуваритч Микоян? – поинтересовался Бункити Имамото, генеральный советник по японским делам. – Житери Армении, как самураи, проявири истинную сиру и красоту духа, достойных Сына Неба и Старина-сэнсея.
– Действительно, товарищ Микоян, – усмехнулся Сталин. – Поясните нам причину своего недовольства.
– Эта стихийная запись в ополчение ставит под угрозу срыва весенние полевые работы и, как результат, урожай всего года, – ответил вместо Микояна Орджоникидзе. – Любые же попытки пресечь это движение приводят к вспышкам паники и чуть ли не бегству населения.
– Они слишком хорошо помнят «Метс Егхеррн», товарищ Сталин, – пояснил Микоян, – боятся больше не за себя, а за детей, за семьи. И если их не берут в ополчение, они думают, что Армению решили сдать туркам без боя…
– Однако надо что-то делать с полевыми работами, – подал голос Булганин. – Госплан предупреждает о значительных проблемах с витаминами, а Армянская ССР – один из основных поставщиков цитрусовых…
Все посмотрели на Орджоникидзе, но ответил, совершенно неожиданно, Ворошилов:
– В Армении находится стрелковый корпус и две стрелковые дивизии второго эшелона. Наркомат обороны считает, что их личный состав можно привлечь для сельскохозяйственных работ, во всяком случае вплоть до начала боевых действий.
– Это очень хорошее предложение, товарищ Ворошилов, – горячо подхватил Орджоникидзе. – Участие бойцов в полевых работах успокоит гражданское население.
– Есть мнение, что это верное решение, – веско произнес Сталин. – Сейчас Союз ССР – основной производитель продуктов питания в нашем союзе с Японией. Любые потери в производстве продуктов питания недопустимы. Для товарищей из РККА должно быть понятно: за Днепром для них земли нет. Совсем нет. Потому что гибель в бою все же лучше смерти от голода.
Сталин хорошо изучил книги по Великой Отечественной войне и понимал, что в начале 1943 года в той, другой истории СССР, потеряв нивы Украины и Кубани, стоял буквально на грани голода. Тогда только поставки союзников и выемки зерна из неприкосновенного государственного фонда позволили избежать катастрофы. Но в этот раз помощи из-за океана не будет…
– И в связи со сказанным выше, – Сталин подошел к столу и оперся о него, словно бы нависая над остальными, – возникает вопрос: как обстоят дела с эвакуацией сельскохозяйственного производства в центральные и южные области? Товарищ Косыгин, поясните.
Алексей Николаевич встал, подошел к карте и, попросив подвинуться Ворошилова, взял у него указку.
– На данный момент полностью проведена подготовка к распашке целинных земель в районе Оренбурга, – указка побежала по карте, – Кургана, Кустаная. Ответственный за эти работы товарищ Брежнев сообщает, что готовность по тракторной и автомобильной технике составляет сто процентов, по ремонтным базам – девяносто шесть и семь десятых процента, по топливу и смазкам – девяносто восемь процентов. Некоторые проблемы с жильем работников – до тридцати процентов размещены во временных палаточных лагерях, но Управление по эвакуации считает, что этот вопрос будет решен в течение трех ближайших месяцев.
– А как обстоят дела в Средней Азии? – поинтересовался Берия.
– Площади посева хлопчатника, необходимого для производства порохов, будут увеличены в этом году на двадцать три процента. Соответственно предусматривается увеличение производства растительного масла из семян хлопчатника. Два маргариновых завода из Японии уже прибыли, будем просить товарища Бункити ускорить поставку еще двух. Совокупной мощности всех прибывших заводов с теми, что уже построены, хватит на то, чтобы удовлетворить потребности СССР и Японии в маргарине на сто процентов. И даже больше…
После Косыгина отчитывался Бухарин, за ним – Жданов, назначенный председателем Госплана, и нарком путей сообщения Ежов. Страна была готова к войне…

2

Мы, национал-социалисты, начинаем там, где остановились шесть столетий назад. Мы останавливаем вечное германское распространение на юг и запад Европы и обращаем взгляд на страны на востоке. Наконец, мы порываем с колониальной и торговой политикой довоенного времени и переходим к земельной политике будущего.
Если мы думаем о землях, то сегодня в Европе вновь мы должны иметь в виду в первую очередь только Россию и подвластные ей окраинные государства.
Адольф Гитлер. Моя борьба 

Патрулировавший границу ТБ-702, оснащенный мощным радиолокатором, первым засек взлет авиационных армад с приграничных аэродромов, и в четыре утра двадцать второго мая над Киевом в первый раз зазвучала сирена воздушной тревоги.
Новиков, получивший после переаттестации звание генерал-лейтенанта, был сразу же разбужен адъютантом и поспешил в штаб корпуса.
Война, которую так долго ждали, началась.
Но первыми в бой вступили не пограничники, а саперные подразделения, что превратили всю пограничную полосу в ревущий и взрывающийся ад. Мосты, дороги и переправы превращались в обломки и дымящиеся воронки, а по передовому краю немецких войск уже работала ствольная и реактивная артиллерия, превращая попавшие под удар войска в смесь грунта, металла и разорванных кусков плоти.
– Огонь! – И четыре новенькие гаубицы М-30, подпрыгнув на месте, изрыгнули из жерл почти сто килограммов воющей пламенной смерти.
– Товарищ капитан! – связист оторвался от радиостанции и, сдвинув наушники, поднял глаза на командира батареи. – Сверху передают: есть накрытие!
Капитан Уваров невольно поднял глаза к небу, где стрекотал корректировщик – автожир АК. «Муха» была еле видна в предрассветной мгле, но дело свое вела уверенно: вначале навела батарею на французскую полковую колонну, выдвигавшуюся к границе, а теперь направляла огонь на батарею 85-мм пушек. Те отчаянно пытались нащупать советскую батарею, но пока им это не удавалось: хотя утро еще не наступило, обе стороны границы были озарены тысячами вспышек выстрелов, так что целиться по отсвету орудийных выстрелов было задачей практически невыполнимой. А уж использовать звукоуловители и вовсе не имело смысла: вычленить во всеобъемлющем тяжелом грохоте звук гаубичной батареи – задача не то что не тривиальная, а и вовсе невыполнимая.
Вот и сейчас разрывы девятикилограммовых французских «гостинцев» встали на почтенном расстоянии от позиции батареи.
Уваров поднял руку:
– Батарея, прицел прежний, заряд полный, четыре снаряда беглым – огонь!
Осатаневшие от грохота номера опрометью кинулись к зарядным ящикам…

С борта камовской «Мухи» было хорошо видно, как на батарее еврофашистов встали огненные столбы разрывов. Летчик-наблюдатель младший лейтенант Трофимов толкнул в бок командира, старшего лейтенанта Сергиенко, и показал пальцем вниз. Командир кивнул и повел свой легкий аппарат на снижение. С минимальной скоростью они обошли по широкому кругу позицию бывшей батареи, Трофимов несколько раз отщелкал фотоаппаратом, чтобы иметь подтверждение успешного выполнения задачи, и АК неторопливо двинулся дальше – для батареи капитана Уварова найдутся и другие цели.
В это же время в воздухе столкнулись две воздушные армады. Бомбардировщики и истребители сопровождения Третьего Евросоюза – а именно так с легкой руки президента США Рузвельта начали называть объединившуюся Европу, летевшие на советские города, напоролись на поднятые по тревоге истребители ПВО и авиационные части РККА, шедшие на запад с ответным визитом.
Тот первый день запомнился выжившим пилотам на всю оставшуюся жизнь. Несмотря на категорический запрет таранных ударов, некоторые советские пилоты в ярости бросали свои машины в лоб атакующим немецким самолетам и прихватывали с собой в могилу еще нескольких врагов.

Майор Александр Покрышкин вел в бой эскадрилью двадцать шестого истребительного полка ПВО. За последние два месяца в полку редкий день проходил без тревожного вылета, хотя результат бывал не всегда. То ли это были учебные тревоги, то ли нарушителя успевали перехватить еще до зоны ответственности Варшавского района ПВО – Александр не знал, как не знал и того, почему их подняли по тревоге в четыре часа утра и бросили в небо. «Точно мальчишка поднял стаю голубей», – подумал он, вспомнив автомашину с ярко-желтым флагом на шесте, установленном в кузове, которая вывела его эскадрилью на взлетную полосу. Собственно говоря, майор Покрышкин Александр Иванович был не командиром эскадрильи, а командиром полка, но вот уже два дня, как комэск капитан Иванов был в госпитале. Банальный аппендицит – ничего страшного, но летать он, пожалуй, месяца три не будет. И хотя Александр, в принципе, вполне доверял заму Иванова – старшему лейтенанту Гилаеву, но все-таки… Вот почему-то сегодня, как говорится, сердце было не на месте, и майор решил вести эскадрилью сам. Тем более что кроме Иванова в эскадрилье не было летчиков с боевым опытом – только молодежь, закончившая училища уже после окончания Пограничной войны.
Сам же Покрышкин сбил в Пограничной войне двенадцать самолетов противника лично и два в группе, получил орден Красного Знамени и звание капитана досрочно. Так что он знал воздушный бой, умел его вести и старался обучить своих подчиненных всем хитростям и премудростям истребительной службы.
В кабине «Мига» – а именно так среди знающих летчиков именовался И-220, ожила рация:
– Сокол, Сокол, я Гнездо.
– Есть Сокол.
– В квадрате пятнадцать вам навстречу движется групповая цель. Высота три с полтиной. Скорость – четыреста. Как поняли?
– Понял вас, Гнездо. Количество?
– Неопределяемо. Сокол, Сокол, как поняли? Неопределяемо.
Покрышкин присвистнул. «Неопределяемо» – значит «очень много». Очень-очень! Это значит – война…
– Понял вас, Гнездо. Идем на перехват. Эска.
Быстро проинструктировав полк и задав построение эскадрилье, Покрышкин вывел полк на высоту шесть тысяч метров и пошел вперед. На всякий случай оглянулся: ведомый, младший лейтенант Голубев, держался как приклеенный. «Молодец, тезка, – тепло подумал майор. – Не зря я его гонял…» А потом время для размышлений закончилось: навстречу, построившись «свиньей», шли самолеты противника.
Покрышкин, сделав «горку», вырвался слегка вперед и определил по силуэтам – навстречу идут бомбардировщики Хейнкеля Не-111. Двухмоторные, без выделяющихся над фюзеляжами кабин, они несли по три тонны бомб каждый. Чуть выше держалось прикрытие – истребители Bf-109F и скоростные перехватчики Fw-190. «Около полка», – определил на глаз двадцатидевятилетний ветеран. И скомандовал по радио:
– Соколы один, два! Берете на себя конвой. Остальным – работать по брюхатым! Как поняли?
Командиры эскадрилий – Соколы один-два-три-четыре-пять – подтвердили прием, и уже через несколько минут все шесть с лишним десятков истребителей полка мчались вниз, атакуя незваных гостей.
Экипажи «сто одиннадцатых» «хейнкелей» не успели даже понять, что случилось, как четыре бомбардировщика, уже дымя и пылая, валились к земле. Пятый бомбардировщик, попавшийся в прицел советских перехватчиков, просто взорвался в воздухе, разбрасывая вокруг себя тучу раскаленных осколков. Видимо, снаряд калибра двадцать три миллиметра угодил аккурат в бомбоотсек. Пытаясь увернуться от осколков, два бомбардировщика столкнулись. У одного оторвало левую плоскость, второй лишился носового остекления, и оба рухнули вниз.
А над бомбардировщиками уже завязалась яростная схватка – «собачья свалка». Более тяжелые, но лучше вооруженные краснозвездные самолеты тянули «худых» и «фок» в бой на вертикалях, те же, в свою очередь, пытались навязать советским летчикам бой на виражах. Впрочем, на вертикалях детища Курта Танка уступали творениям Микояна и Гуревича лишь самую малость, а «Миги» не так уж проигрывали на виражах «Фридрихам», так что буквально через минуту в воздухе крутилась бешеная карусель скоростного воздушного боя с непредсказуемым исходом.
Стремительные «двести двадцатые» старались ударить сверху и тут же уходили с набором высоты. «Сто девятые» метались над своими бомбардировщиками, точно оводы над стадом, или вернее – точно овчарки, пытающиеся отбить отару от напавших волков.
Если бы в полку ПВО Варшавского района было больше ветеранов, наверное, немцам пришел бы конец. Но тут численное превосходство уравнивало шансы. Вот на одном из «Мигов» скрестились все шесть трасс яростно атакующего «сто девятого», и русский ястребок, густо задымив, вошел в глубокое пике, да так из него и не вышел. Вот у другого «двухсот двадцатого» от многочисленных попаданий оборонительных пулеметов «хейнкелей» зачихал мотор. Он отвернул и тяжело, словно раненный, качаясь с крыла на крыло, заковылял к своему аэродрому.
Но и немцам продолжало доставаться по полной программе. Один из «худых» поймал полную очередь – добрых шесть, а то и восемь двадцатитрехмиллиметровых снарядов, и исчез в пухлом облаке взрыва. Яростно рычащий двигателем на форсаже «фока» со всего маху налетел на тонкую огненную нить трассеров крупнокалиберного пулемета, перекувыркнулся в воздухе и камнем ухнул вниз. Один из «сто одиннадцатых», лишившийся обоих двигателей, заклиненных попаданиями, пытался планировать с грациозностью бетонной балки и, все ускоряясь, несся к серой предрассветной земле…
Наконец немцы, потерявшие добрых полтора десятка самолетов, отвернули назад. «Миги» рванулись за ними, успели сбить еще одного «хейнкеля», а потом на последних каплях бензина уползли на свою базу.

Благодаря хорошей выучке и мощному вооружению, истребители Красной армии в первый день сбили около двух сотен самолетов противника, а к концу недели общее число сбитых приблизилось к тысяче. Правда «сталинские соколы» тоже не обошлись без потерь, но невзирая на ожесточенное сопротивление противника, советские штурмовики перепахивали приграничные аэродромы, соединения фронтовых бомбардировщиков били по оперативным тылам, а подразделения спецназа уничтожали авиатехнику прямо на стоянках с помощью крупнокалиберных снайперских винтовок. Как итог, к восьмому июня битва за воздух была если и не выиграна советскими пилотами, то как минимум сведена к ничьей. Причем за ВВС РККА осталось явное преимущество.
Наземные части тоже несли потери. Управляемые минные поля, обстрелы дальнобойной артиллерией и перепаханные дороги настолько затрудняли перемещение войск, что ко второй неделе вермахт продвинулся лишь на пятьдесят – сто километров. Но огромная численность войск все же сказывалась, и многомиллионная волна захлестывала приграничную зону.
Части прикрытия отступали, постоянно контратакуя и не вступая в крупные сражения, а основной урон наносили авиация и артиллерия, целеуказание для которых обеспечивал спецназ.
Самым неприятным сюрпризом для фашистов стали ночные обстрелы и бомбардировки. Специально модернизированные СБ подкрадывались на низкой высоте, вываливали полтонны мелких бомб на головы агрессоров и спокойно уходили назад. Приборы ночного видения позволяли самолетам работать ночью не менее эффективно, чем днем, а учитывая, что шанс нарваться в кромешной темноте на немецкий истребитель стремился к нолю, то еще и гораздо спокойнее. Кроме того, использование объемно-детонирующих и кассетных боеприпасов позволило увеличить площадь поражаемой поверхности в два раза, и бомбардировщик мог накрыть одним ударом более двух тысяч квадратных метров.
Немцы пытались бороться с ночными бомбардировками с помощью прожекторов, но выкрашенный в черный цвет самолет был плохой мишенью в ночном небе. Кроме того, иногда из бомбардировщика вываливалась ФОТАБ, вспышка которой надолго лишала наблюдателей зрения, а наиболее удачливых – навсегда.
К первой линии обороны, основывавшейся на старых, еще царского времени крепостях Дубно – Ивангород – Польский – Варшава – Новогеоргиевска – Зегрже – Осовец – Ковно, европейско-фашистские войска доползли, потеряв в приграничных боях более пятидесяти тысяч человек и значительное количество техники. Стройный график блицкрига рассыпался в труху, но части вермахта упорно лезли вперед, словно их черти подгоняли.
Первое массовое танковое сражение произошло в районе Ломжи – Остроленки, куда с боями отходили части второй и десятой армий, а вместе с ними и формирования еврейских и белорусских ополченцев. Туда и наметила основной удар третья танковая группа генерала Гота. Более трех сотен танков Pzkpfw-IV и новейших, секретных Pzkpfw-V «Пантера», поддержанные самоходками, в ночь на второе ноября начали штурм позиций Западного фронта, намереваясь с ходу пробить оборону между крепостями Зегрже и Осовец, обойти старые крепости, которые за последние два года превратились во вполне современные укрепленные районы, и вырваться на оперативный простор. Принятые меры маскировки и секретности были беспрецедентными, что в ситуации низкой облачности и невозможности работы авиаразведки привело к тому, что танки смогли скрытно выйти на рубеж сосредоточения.
Первыми в атаку, словно стадо вспугнутых хищником антилоп, помчались устаревшие легкие танки немецкого и чешского производства. Именно они должны были выявить очаги обороны и позиции противотанковой артиллерии. Горели эти жестяные коробочки десятками, но все же упрямо лезли вперед. Многие остались на минном поле в виде развороченной взрывом конструкции, в которой уже невозможно было угадать ни марку, ни даже тип военной машины, а кое-кто ухитрился даже войти в зону поражения противотанковых пушек.
Семидесятишестимиллиметровые снаряды с сердечником из металлокерамики пронизывали тонкую броню, словно яичную скорлупу, разрывая легкие машины буквально на части. Но под яростным огнем вперед отчаянно ползли немецкие пионеры, снимавшие мины, резавшие проволоку и разрушавшие дзоты зарядами взрывчатки и огнеметами. Вслед за ними через проделанные проходы с упорством хищных муравьев лезли панцергренадеры. Они забрасывали траншеи гранатами, выбивая пулеметные гнезда и позиции автоматических гранатометов, и с яростью обреченных бросались на головы красноармейцев.
Первая линия окопов вскипела кровавой волной рукопашной схватки, а над головами насмерть сцепившихся бойцов медленно проползали, ощупью отыскивая безопасный путь, немецкие панцеры с тевтонскими крестами на крупповской броне.
В воздухе уже крутилась огненная карусель воздушного боя, когда, не обращая внимания на истребители, над полем боя прошлись штурмовики Павла Сухого и истребители-бомбардировщики Курта Танка. Совместными усилиями они превратили передний край обеих армий в один огромный костер, практически полностью уничтожив как первую волну атакующих, так и передовые части обороняющихся.
Гораздо лучше защищенные тяжелые и средние танки второй волны, расшвыривая останки своих и чужих, бронированным тараном пошли вперед, добили чудом уцелевшие противотанковые орудия и уже было окончательно прорвались сквозь оборону русских, когда им навстречу выдвинулись танки первой механизированной армии Москаленко. Через несколько тянущихся, точно сырой каучук, минут противники вышли на дистанцию действительного огня.
Стасемимиллиметровые болванки ИСов-первых грянули в крупповскую броню, а семидесятипятимиллиметровые подкалиберные снаряды «четверок» и «Пантер» – в уральскую. Разом замерли и задымили десятки броневых машин, наполняя воздух запахами горящих топлива, кордита и человеческой плоти. Советские ИС-1, лучше забронированные и вооруженные, но менее многочисленные, столкнулись лоб в лоб с танковой армадой рейха. Встречный танковый бой – беспощадный и кровавый, закипел…
Вновь брошенные в атаку штурмовики и истребители-бомбардировщики вернулись ни с чем. Может быть, рискнув потерять до пятидесяти процентов состава, они и прорвались бы к полю боя, но вот дальше… В безумной толчее стальных мастодонтов было невозможно определить, где свои, а где чужие. Все, что могла сделать авиация, это накрыть бомбовым ковром поле боя, уничтожая и правых и виноватых. Но воспользоваться древним принципом: «Убивайте всех! Бог на небе узнает своих!» – ни пилоты люфтваффе, ни красные авиаторы были не готовы.
На исходе второго часа боя две танковые дивизии шестого моторизованного корпуса вермахта постепенно начали теснить советскую вторую гвардейскую танковую дивизию. Гвардейцы отчаянно защищались, стараясь подставить под удар непробиваемые лбы своих машин, раз за разом отбрасывая немцев, но численное превосходство немецких машин начинало сказываться все явственнее: выстоять один против четырех было все труднее и труднее. И командир дивизии генерал-майор бронетанковых войск Василий Михайлович Алексеев принял решение ввести в бой свой последний резерв – тяжелые танки прорыва.
Батальон ИС-2 стремительно вошел в бой. На советские танки тут же обрушился град огня и стали, но усиленная многослойная броня и блоки динамической защиты не позволяли пробития вражескими снарядами даже практически в упор. Вокруг краснозвездных машин стаями кружились немецкие танки, но даже кормовые листы оказывались непроницаемыми для их огня. А они, похожие на могучих мамонтов, окруженных сворами шакалов, неторопливо ворочали своими могучими башнями и методично расстреливали машины с крестами на броне. Стадвадцатидвухмиллиметровые осколочно-кумулятивные снаряды, взрываясь рядом с вражеским танком, часто наносили фатальные повреждения, разрывая гусеницы и вырывая катки. Усиление брони, сделанное немецкими инженерами в виде накладной лобовой бронеплиты, мало помогало несчастливым «четверкам»: огненная струя прожигала аккуратное сквозное отверстие через все слои металла.
Батальон тяжелых танков прорыва потерял только пять машин, но ни одной – от огня противника. Три ИС-2 удалось уничтожить пионерам с помощью ранцевых и станковых огнеметов. Еще один забросали гранатами панцергренадеры, а когда от взрывов советская машина лишилась обеих гусениц, какой-то отчаянный фельдфебель вскарабкался на броню моторного отсека и успел прилепить магнитную мину – за мгновение до того, как его разорвала на куски очередь из крупнокалиберного пулемета. Последний пятый ИС-2 погиб, протараненный пылающим Pzkpfw-IV, за рычагами которого беспрерывно орал черными обугленными губами «Хайль Гитлер!» сгоравший заживо фанатик-шарфюрер.
Из сотни советских танков своим ходом вышли из боя сорок три. А на поле остались догорать сто восемьдесят девять германских машин…
Чудом уцелевшие немецкие танкисты повернули назад, на полном ходу сметя заградительные порядки полка СС «Дойчланд», которые, потеряв едва ли не треть состава, наконец поняли, что им не рады, и откатились назад.
В небе вновь разгорелось яростное воздушное сражение. Брошенные в бой истребители-бомбардировщики Fw-190 не сумели прорваться, наткнувшись на озверевший от того, что противник смог обмануть авиаразведку, смешанный авиакорпус. Он вылетел в полном составе на засеивание переднего края бомбами и реактивными снарядами. В начале немцев удалось легко отбросить, но те запросили подкреплений. Красные соколы не преминули ответить тем же, и целых два дня, то ослабевая, то разгораясь с новой силой, в воздухе вертелась гигантская мясорубка воздушного сражения.
А на земле грохотали в сотни стволов суровые боги войны, перемешивая с землей обороняющиеся и наступающие войска. Но и тут наследникам германского громовержца Тора не удалось преодолеть сопротивление красных артиллеристов. В какой-то момент, когда немцы подтянули свои тяжелые орудия калибром двадцать один сантиметр, казалось, что советская оборона вот-вот поддастся, треснет и рухнет, точно плотина под напором разбушевавшейся воды. Но с востока вдруг потянулись пламенно-дымные хвосты, и на германские позиции обрушился натуральный шквал огня. На сей раз уже разведка люфтваффе оказалась не на высоте: командующий Западным фронтом маршал Тимошенко, встревоженный ситуаций в районе Осовецкой крепости, ввел в сражение отдельный тяжелый ракетный полк Резерва Главного Командования. Мощные реактивные снаряды с инерциальной системой управления несли шестьсот пятьдесят килограммов взрывчатки каждый. С расстояния в сорок километров они накрыли позиции тяжелой артиллерии вермахта, а потом перепахали еще и ближние тылы немцев.

– Ну что ж, товарищи, первый бой и – не комом. – Маршал Тимошенко улыбнулся, от чего сделался похож на сытого людоеда. Он оглядел собранных на совещание старших командиров Западного фронта и продолжил: – Все отработали на «хорошо» и «отлично». Особенно мне хотелось бы отметить эффективные действия артиллеристов первой и четвертой механизированных армий. Оперативно подавляли батареи, вовремя переносили огонь по заявкам передовых частей, и вообще – молодцы! – Тимошенко кивнул генералам-артиллеристам. – Летчики тоже не подкачали и успешно реабилитировались за прохлопанный ушами прорыв. Ну и, как всегда, отличились наши диверсанты, сумевшие минировать дороги перед самым выдвижением частей вермахта. По данным авиаразведки, до переднего края не дошли примерно два танковых батальона, два моторизованных батальона, корпусной артдивизион и до двух полков пехоты.
Командир бригады, генерал-майор Бажуков, коротко кивнул, принимая похвалу маршала к сведению. Правда, к этой бочке меда примешивалась изрядная ложка дегтя: одна из диверсионных групп была полностью уничтожена, еще одна понесла серьезные потери, и Новиков уже успел «обсудить» эти печальные итоги, «разобраться как следует, и наказать кого попало». Попало в первую очередь самому Бажукову, так что похвалу маршала он воспринимал как попытку подсластить пилюлю.
А Тимошенко продолжал:
– Теперь о недостатках. Инженерные и саперные подразделения отнеслись к делу подготовки обороны недостаточно серьезно. Слабо развитая сеть траншей привела к необоснованно высоким потерям среди пехоты, а дзотов и блиндажей построено явно недостаточно. Кроме того, отмечены случаи пробития сводов укреплений полевой артиллерией противника. Все ссылки на недостаточное время подготовки штаб фронта и Ставка Верховного считают отговорками: разведка предоставила данные своевременно, соответствующие приказы и циркуляры были разосланы в войска, а результат?! Если некоторые товарищи полагают, что Красная армия может держать оборону и на неподготовленных позициях, то Особый отдел фронта готов помочь им избавиться от подобных заблуждений!
Несколько командиров слегка поежились, а начальник инженерных войск Западного фронта генерал-майор Галицкий просто-таки содрогнулся от перспективы общения с Особым отделом. Учитывая, что членом военного совета фронта был назначен армейский комиссар первого ранга Мехлис, такое общение с высокой степенью вероятности могло закончиться фатально.

3

Нужно быть очень смелым человеком, чтобы быть трусом в Советской армии.
Иосиф Виссарионович Сталин  

На Юго-Западном направлении боевые действия развивались по похожему сценарию. Два-три дня потребовалось войскам Евросоюза только на то, чтобы преодолеть линию государственной границы СССР. Пограничные войска НКВД и передовые части РККА отбивались упорно и яростно. Особенно жестокими были бои у крепости Дубно.
За последние два года старый Таракановский форт времен Империалистической войны был значительно улучшен, его территория расширена, появились новые замаскированные узлы ПВО и контрбатарей. Внешний периметр пополнился железобетонными дотами, управляемыми минными полями и противотанковыми надолбами, окончательно превратив берег реки Иква в серьезный оборонительный рубеж.
Французская авиация и люфтваффе предприняли попытку разбомбить сооружения Дубненской крепости. Особенно старались немцы, у которых наконец появилась возможность использовать пятисоткилограммовые бетонобойные бомбы. Они были заготовлены для преодоления линии Мажино, но после заключения Франко-Германского союза остались невостребованными.
Рано утром двадцать восьмого мая, в день пограничных войск, группы бомбардировщиков Ju-88, He-111, NC.150, Late 570 и LeO 45 одна за другой волнами взмывали с аэродромов Кракова, Катовице и Лемберга и, надсадно ревя моторами, шли на восток. Их сопровождали «Мессершмиты», «Фокке-Вульфы», «Девуатины» и «Блоши» – четыре истребительные группы, так что всего в небо поднялось более четырех сотен машин.
Рейд евроавиации засекли наземные службы ВНОС, и Юго-Западный фронт пришел в движение. Командующий фронтом маршал Буденный, получив сведения о массированном воздушном наступлении, размышлял недолго. Французские бомбардировщики, стартовавшие с Краковской авиабазы, еще не успели пересечь линию госграницы, а из оперативного тыла навстречу еврофашистам уже поднялась по тревоге вторая истребительная дивизия в полном составе.
Слушая по радиотелефону доклад командира первой воздушной армии генерал-лейтенанта Чкалова, который лично возглавил дивизию, Семен Михайлович с досадой прикусил ус. Вот же ведь! Валерка – мальчишка, сопляк, которого он не раз и не два валял по матам тренировочного зала корпуса, в бой идет! А его – боевого командира, заместителя командующего корпусом войск особого назначения, начальника наземных транспортных служб – в тыл загнали! А как он Кира просил, только что на колени не встал, а тут…
Впрочем, долго предаваться унынию Буденный не любил, да и не умел. Рявкнув в трубку: «Ты им покажи, волгарь, как спецназ бить умеет!», он тут же связался со Ставкой и сообщил о состоянии дел возле Дубно.
Начальник Генерального Штаба Антонов внимательно выслушал экспрессивный доклад маршала, помолчал и ровным, спокойным голосом поинтересовался:
– Что предпринимаете?
Узнав о вылете навстречу авиадивизии полного состава, снова помолчал, а потом тем же ровным и спокойны голосом посоветовал:
– Товарищ маршал, направьте туда еще два полка из состава Киевской ПВО. Там у вас сейчас перекомплект, так что можете слегка ослабить. И лучше пошлите двухмоторные истребители. Пусть поработают на перехват отступающих.
Буденный согласно кивнул и попросил доложить Верховному. Антонов согласился и отключился от связи, а Семен Михайлович связался с командующим Киевской зоны ПВО генералом Козловским и приказал выслать в зону перехвата два полка И-220. Посокрушавшись и поныв для порядка, а внутренне радуясь, что грозный «наш братишка Буденный» не затребовал четыре полка из пяти имеющихся, Козловский принял приказ комфронта к исполнению.
Первый контакт противоборствующих сторон произошел в десяти километрах от Дубно над селом Повча. Четыре истребителя «Девуатин» D-524 обнаружили пару И-181 и радостно кинулись к ним, словно охотничьи щенки, увидевшие первую в жизни дичь…

Командир передового звена лейтенант Смирнов заметил мчащиеся им наперерез черные черточки и, крикнув ведомому: «Держись!», бросил свой истребитель в крутой восходящий вираж. «Сто восемьдесят первые» проигрывали французам в двадцать пять километров горизонтальной скорости, но зато выигрывали добрых пять секунд в вираже, да и скороподъемность у них была повыше. Смирнов, закрутив разворот, скинул «Девуатинов» с хвоста и резко ушел в пикирование. Ведомый, младший лейтенант Латыпов, висел сзади точно приклеенный, так что советские летчики легко выскочили из-под удара. И тут же атаковали сами…

…Лейтенант Жан Демуазье Морло со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Эти русские, оказывается, умеют пилотировать! Попытка вписаться в вираж за этими краснозвездными привела к тому, что проклятый «пятьсот двадцать четвертый» так заскрипел, застонал и затрясся, что казалось, будто он развалится на куски прямо сейчас. Черт знает, из чего эти красные делают свои истребители, но то, что они многократно прочнее французских – факт!
Ну, ничего! Мы еще поборемся! Морло разогнался в пикировании и ушел в резкий правый разворот. Один из лобастых русских самолетов на мгновение оказался в прицеле, и Демуазье дал длинную очередь из всех стволов… Канальство! Этот русский крутанулся влево так лихо, что, как говорится, развернулся на пятке. И пушечные снаряды прошли мимо. Правда, очереди из крыльевых пулеметов в него все же попали, вот только не заметно, чтобы это ему хоть сколько-то повредило.
А неуязвимый русский ушел вверх, и первому лейтенанту было за ним не угнаться. Жаль только, что самолет с красными звездами на плоскостях и фюзеляже как-то не собирался уходить совсем: через минуту он и его ведомый уже свалились на французов сверху, и одного из «Девуатинов» коснулись дымные струи трассеров. Полетели обломки киля – как раз его увеличили на этой модели! Жаловались на недостаточную устойчивость – получите отличную мишень!
Морло заскрипел зубами: весельчак и балагур Марсель Рожетт так и не выпрыгнул из сбитого самолета. Но каким же калибром бьют эти проклятые коммунисты, если вот так, в секунду, от киля и руля даже ошметков не осталось: вниз валилось уже нечто странное, бесхвостое, бешено вращающееся…

Лейтенант Смирнов произнес про себя: «Это раз!» – и снова потянулся вверх – французы безбожно проигрывали им на вертикалях. Он бросил взгляд вниз, удостоверился, что вражеские истребители отстали, и внезапно понял, почему французов называют «лягушатниками». Пятнистая желто-зеленая окраска D-524 действительно чем-то напоминала лягушек. Или жаб. Он вдруг хмыкнул: народная примета гласит, как известно, что раздавленная лягушка – к дождю. А что насчет французских самолетов?..
Вот, кстати, еще один кандидат на вызов дождя. Смирнов насел на француза сверху, тот заметался, пытаясь уйти из прицела, но куда там! Снаряды двуствольной таубинской пушки ударили в пятнистый фюзеляж, в сторону отлетел изрядный кусок обшивки… Ага! Это вам не ваши плевательницы, пули из которых постучали было в борт «сто восемьдесят первого». Тук-тук, можно войти? А вот нельзя! Хрен вам, чай не голый дюраль. Этот титан свое дело добре делает. Снаряд, ясный день, не удержит, а вот пулю винтовочного калибра – вполне…
А ну-ка, брат мусью, а если мы тебе вот так сейчас? А-а-а, тварь!..

Морло еле выскочил из-под обстрела обоих русских истребителей – трассы прошли впритирку к правому крылу, – и рванул вбок, выписывая совершенно неожиданные вензеля. Своей цели – уйти от беспощадного, неожиданно меткого огня советских пилотов – он добился, правда только наполовину. «Пятьсот двадцать четвертый» его ведомого, су-лейтенанта Панкраса, влетел на вираже в услужливо протянутые счетверенные трассы сначала первого, а потом и второго русского истребителей и взорвался. Морло видел, как из облака вспышки вылетел маленький горящий комочек и болидом помчался к земле. Демуазье зарычал, словно хищный зверь, и, разогнав свой самолет в пикировании, рванулся лоб в лоб на краснозвездного крылатого врага. Враг рванулся было из стороны в сторону, попытался выскочить из прицела, но внезапно вдруг принял условия игры и пошел на Морло. В прицеле резко удлинились несущие плоскости, разбух фюзеляж…
В последний миг лейтенант понял, что русский не отвернет, и даже засмеялся.
– Хоть один, хотя бы один… – успел прошептать он, прежде чем обе крылатые машины превратились в грохочущий, пылающий клубок.

Смирнов скрипнул зубами и мысленно попрощался с Латыповым. Парень принял настоящую смерть летчика. Вечная ему слава!
По молчаливому согласию, оба оставшихся самолета – и советский, и французский – развернулись к своим. Каждый должен был успеть доложить основным силам о приближении противника, и каждому предстояло рапортовать о коротком воздушном бое, закончившемся со счетом три – один. Или один – три, это как посмотреть…

Две лавины самолетов, занявших эшелоны от четырех до восьми тысяч метров, столкнулись, и в воздухе началось настоящее побоище. Качественные различия как-то затушевывались: слишком уж много воздушных бойцов вертелось, виражило и бросалось в безумные атаки. Чкалов, успевший уже сбить одного особо нахального NC.150 – единственного, которому удалось выскочить из-под яростного натиска целых двух эскадрилий, оглянулся и поискал в воздухе «объект особого внимания». Ага, вон они… Эскадрилья новейших И-185, собранных с «незначительным отклонением» от общезаводской технологии, молнией пронеслась на максимальной скорости, с ходу завалила двух «фок» и ушла с набором высоты. «Молодчина Красный, – подумал про себя Валерий Павлович, ясно видевший, что одного из немцев сбросил на землю истребитель с бортовым номером «17». – Еще одного в свой актив записал!»
У Чкалова были все основания гордиться своим учеником. Старший лейтенант Василий Иосифович Сталин, отбракованный из спецназа безжалостным приказом Новикова, попал в крепкие и умелые руки красных военлетов, прошел обучение в Качинской авиашколе и отправился на фронт. Правда, вождь категорически приказал никаких поблажек его потомку не делать, но… Слишком уж хорошо знали летчики-истребители, что бой в воздухе зависит от удачи едва ли не наполовину. Бывало в воздухе всякое: и щенки, только-только три десятка часов налетавшие, валили с небес на грешную землю асов, не один год дравшихся и побеждавших. И мотор в полете отказывал, и падали подбитыми птицами опытнейшие и грамотнейшие. И повреждения случались странные и необычные: и гайки с моторов в кабину летели сквозь триплекс, и «ноги» у шасси на посадке подламывались, и парашюты в нужный момент не открывались…
Вот потому-то, закрыв глаза на приказ товарища Сталина, Чкалов лично съездил на завод и пояснил его руководству «задачу момента». Результатом стало появление на свет двенадцати самолетов И-185 с «вылизанными» титан-стальными корпусами, тщательно приработанными двигателями и тому подобными многочисленными доделками. Разумеется, ни одна страна в мире не располагала авиационной промышленностью, способной поставить самолеты такого качества на поток, но сделать несколько машин и обеспечивать их по необходимости частями на замену – легко! Так что сейчас в воздухе находилась «Стальная эскадрилья», в которой старший лейтенант с позывным «Красный» исполнял обязанности заместителя комэска.
Те из немецких или французских истребителей, кто попадался на зуб эскадрилье, оказывались относительно легкой добычей первоклассных бойцов, собранных в «Стальную». А бойцы были действительно первоклассными: старший лейтенант Бобров, сбивший в Испании девять самолетов; капитан Покрышев, сбивший четыре финских, два польских и даже один латвийский самолет; лейтенант Смирнов, успевший записать на свой счет четыре финских истребителя; Султан Ахмет-хан, отметившийся на польском фронте десятью победами…
Все они прошли тщательный отбор, и теперь были «лейб-гвардией» Сталина-младшего. Впрочем, эти асы щадили самолюбие сына вождя и никогда не показывали, что охраняют Василия: порывистый и самолюбивый Красный мог попытаться назло охранникам оторваться и влезть в драку самостоятельно, чтобы показать свои отвагу и мастерство.
Тут появилась новая волна бомбардировщиков, на сей раз немецких, и Чкалову стало не до рассуждений. Он бросил на перехват почти целый истребительный полк, на помощь своим кинулись «Фокке-Вульфы», и смертоносная карусель завертелась с удвоенной силой.

В это время на земле шестой танковый корпус волей командующего третьей танковой группой генерала де Голля пошел в лобовую атаку на Дубненскую крепость. Новые танки SOMUA S41 с длинноствольными орудиями 75-мм и RENAULT B3 с 85-мм пушками, грохоча траками, двинулись на линию советских укреплений. Они в упор расстреляли несколько линий бревенчатых надолб, затем, под прикрытием их брони, французские зуавы и мотострелки проделали толовыми шашками широкие проходы в жидкой полосе стальных надолб из рельсов, и… атакующая волна уперлась в реку Икву.
С восточного берега дружно ударили молчавшие до того пулеметы и казематные орудия. Снаряды короткоствольных орудий Л-17 не могли пробить броню французских машин, но в нескольких укреплениях оказались новейшие казематные установки ЗИС-7 и ЗИС-8, которые тут же поприветствовали незваных, но давно ожидаемых гостей. Два 57-мм снаряда лихо наживили пару танков SOMUA, а трехдюймовый подкалиберный снаряд ударил в борт неуклюжего В3. Все трое тут же весело запылали, остальные танки попятились, открывая мотострелков и зуавов. Пулеметчики старой крепости и полосы дзотов немедленно дали понять французам, что они их видят. После десяти минут пребывания под яростным пулеметным дождем французы отступили.
Попытка провести массированную артиллерийскую подготовку провалилась, толком и не начавшись. Сражение в воздухе уже закончилось, но именно в этот момент к Дубно прибыли истребительные полки ПВО. Обнаружив, что опоздали, советские летчики принялись лихорадочно разыскивать хоть какую-нибудь достойную цель, уничтожение которой могло бы оправдать их появление. И такая цель быстро отыскалась: две тяжелые французские артиллерийские бригады, которые как раз начали разворачиваться с марша.
На счастье французов, у истребителей не было ни бомб, ни эрэсов, но и град двадцатитрехмиллиметровых снарядов и ливень крупнокалиберных полудюймовых пуль успел наворотить немало дел. Батарея самоходных мортир «Сен-Шамон М280» была выведена из строя полностью – советские самолеты уничтожили все четыре сдвоенных транспортера. Из двух батарей 194-мм пушек GPF уцелело лишь одно орудие, а батареи стапятимиллиметровых пушек L13S потеряли половину своих полугусеничных тягачей, да и некоторым орудиям досталось изрядно – орудие, в казенник которого угодил авиационный снаряд двадцать три миллиметра вряд ли можно назвать боеготовым. Лишь вмешательство подоспевшего самоходного зенитного дивизиона, который с ходу выставил над избиваемыми канонирами зонтик мелкокалиберных снарядов, прекратило это побоище; И-220 удалились, унося несколько осколочных пробоин в плоскостях, но не потеряв ни одного самолета.

Командир пятой танковой группы генерал де Голль рвал и метал. Высокий и нескладный, он метался по штабу, воинственно выставив длинный породистый нос.
– Какого сатаны, вы, Леклерк, поперлись с танками на крепость в лоб?! Вы что, всерьез полагаете, что ваши SOMUA прочнее бетонных казематов, а?! И даже если и так, то с каких это пор ваши машины научились плавать?! Вы что, генерал, не видели, что на карте там обозначена река?! Или вы разучились читать карты?!
Возмущенный и грозный нос повернулся к генералу Пруа:
– А вы – вы, Мишель, вы, – мой старый единомышленник! Как вы могли потащить свой кирасирский полк, да еще и с мотострелками в прямую атаку на невзломанную оборону?! Вы разве забыли, что еще в тридцать шестом мы с вами сформулировали принцип правильного использования танков? Что канули в Лету времена Великой войны, когда танки ломали оборону бошей… то есть наших германских союзников, работая тараном. Эти времена ушли, Мишель, ушли – и больше их не будет! И вы лезете, словно вепрь на рогатину, на долговременную оборону противника. А чем же мы с вами будем уничтожать их танки? Привезем с собой линию Мажино?!
Французские командиры потерянно молчали, а де Голль расходился все больше и больше. Досталось всем: и артиллеристам, которые умудрились подставиться под удар вражеской авиации, и пехотинцам, которым не хватило соображения не лезть в атаку на пулеметные точки, и зуавам, которые раз уж пошли в атаку, так нечего останавливаться… Но особенно сильно досталось авиаторам. Де Голль с едкой иронией высмеял их попытку уничтожить крепость Дубно в одиночку.
– Вы, господа, кажется, слишком увлеклись фантастическими идеями мсье Уэллса и генерала Дуэ. И большевики ясно продемонстрировали вам всю порочность подобных, с позволения сказать, теорий. Впрочем, что еще можно ожидать от денди в белых перчатках, которые видят поле боя только с высоты нескольких километров?
Однако разнос этот, хоть и был полезен, но не давал никакого решения. А оно было нужно – просто необходимо. И как можно скорее, пока русским не удалось перемолоть все лучшие войска Третьего Европейского Союза прямо на своих границах.
Де Голль, который после трагического происшествия с Гейнцем Гудерианом остался единственным теоретиком использования танков в объединенных войсках еврофашистов, принял верное решение. Оставив заслоны против так и не взятой крепости Дубно, он бросил основную массу своих войск в обход, имея генеральным направлением Староконстантинов, Любар и Житомир. Французские танковые и моторизованные дивизии при поддержке венгерских и итальянских частей сбили легкие заслоны Красной армии и устремились вперед.
И тут же столкнулись с выдвигавшимися им навстречу танковыми и механизированными дивизиями РККА. На линии Белогорье – Теофиполь развернулось встречное танковое сражение, по сравнению с которым Осовецкая битва как-то не смотрелась…

Капитан Уваров сидел на чудом сохранившейся крыше некогда белой, а теперь закопченной до черноты мазанки. Тут располагался передовой НП его батареи, и хотя командиру торчать на передовой не пристало, но заметить вражеские танки нужно раньше, чем они заметят тебя. Только в этом случае у его гаубичной батареи, лишившейся во время вчерашнего налета французских самолетов половины тягачей, имелся хотя бы призрачный шанс уцелеть. Как и тех трех рот, которые еще вчера были полнокровным полком, а ныне – всего лишь жиденькой цепочкой передового охранения батареи да самоходного зенитного дивизиона, японский император знает каким ветром занесенного к ним в расположение. Спаренные двадцатитрехмиллиметровые самоходные орудия, прикрытые легкой противоосколочной броней, отлично действуют против вражеской авиации, но вот против танков у них нет никаких надежд. Неизвестно даже, хватит ли им скорости, чтобы удрать, если что.
Впрочем, командир дивизиона старший лейтенант Ланцов, судя по всему, никуда удирать не собирался, так как лежал на нагретой солнцем соломе рядом с Уваровым и покуривал, глядя в высокое летнее небо.
– Что там на горизонте, капитан? – поинтересовался он лениво, отбросив в сторону окурок. – Земли не видать?
Уваров поморщился: он не выносил пустого балагурства. Хотя Ланцов на пустышку был и не похож: пара медалей и Красная Звезда на груди свидетельствовали, что в прошлую войну старлей труса не праздновал и в тылу не отсиживался. Да и нашивка за ранение тоже кое о чем говорила. А потому Дмитрий на секунду оторвался от бинокля и ответил:
– Земли – навалом. Нас с тобой раз сто закопать хватит.
– Ну-у… – протянул Ланцов и закурил новую папироску. – Пусть сперва закапывалки отрастят…
С этими словами он перевернулся на живот и тоже поднял к глазам бинокль.
– О-па! А вот и первая отросла. Посмотри, Димон. Ориентир девять, лево пятьдесят…
Уваров тут же повернулся и посмотрел туда, куда сказал Михаил Ланцов. Левее ориентира – кривого разлапистого одинокого вяза, ползли три танка. «Сомуа». Два новых с длинными трехдюймовками и один старый, с короткой тоненькой спичкой сорокасемимиллиметрового орудия в маленькой башне.
– Передовой дозор, – сообщил Дмитрий в пустоту. – Трогать не будем, пусть махра поработает.
Он поднес ко рту микрофон и сообщил исполняющему обязанности командира бывшего полка капитану Барсукову, что артиллерия себя открывать не станет. Василий Барсуков помолчал в ответ, потом хрипло выплюнул:
– Ладно. – Таким тоном, словно обложил Уварова отборным матом.
– Было бы у меня бронебоев побольше – попробовал бы помочь, – тоже в пустоту сообщил Ланцов.
Уваров промолчал. А чего говорить, если и так знаешь, что у зениток бронебойных снарядов резервного «бэка» – шиш да маненько. Где подчиненные Ланцова истратили свой РБК, Михаил не говорил, а Дмитрий не спрашивал. Как не спрашивал и о том, куда, собственно, делся механизированный полк, в который должен был входить дивизион зенитчиков. За последние пять дней непрерывных боев части перемешались так тщательно и так качественно, что разбираться с «потеряшками» будут уже только после победы. Если они уцелеют к тому времени…

Майор кирасиров Жоэль Туфе отправился на разведку лично. Потому что со вчерашнего дня он не имел ни малейшего понятия о том, где он находится, и куда подевались остальные. Вчера третий кирасирский полк, в котором имел честь служить майор Туфе, со всего маху налетел на русские танки. И это были не ставшие уже привычными Т-28А, с которыми S41 и S40 кирасиров боролись почти на равных. Эти были похожи на ожившие детские ночные страхи: приземистые, обтекаемые, с непробиваемой броней и оттянутыми назад башнями, из которых били орудия чудовищного калибра. От полного разгрома третий кирасирский и бригаду сенегальских стрелков спасло только то, что русских оказалось немного – машин тридцать, не больше. Правда, у них еще имелись бронеавтомобили и бронетранспортеры, которые бодро и в хорошем темпе разобрались со стрелками из далекой Африки, но вот уж на них-то кирасиры отыгрались: на поле остались дымить и догорать не только французские машины, но и штук сорок русских, в разной степени побитости. Правда, танк из них был только один, да и тот, кажется, спалили все-таки не SOMUA, а отчаянные сенегальские негры…
Короче говоря, в самый разгар боя майор лишился связи с полком и почел за благо выбраться из этой мясорубки. От попадания нескольких мелкокалиберных снарядов командирский танк лишился связи – рация вышла из строя, но, к счастью, этим повреждения и ограничились. Вот разве что механика-водителя основательно контузило, и пришлось взять другого, с подбитого танка.
Батальон третьего кирасирского полка в компании с батальоном сенегальцев и какими-то сомнительными итальянцами, численностью до двух батальонов, с двумя самоходными орудиями всю ночь наступал в направлении, обозначенном на карте жирной синей стрелкой, но когда рассвело, Туфе с раздражением обнаружил, что местность на карте не имеет ничего общего с местностью, на которой они находятся. Надо посылать разведку…
Первой мыслью Туфе было отправить в разведку итальянских союзников – все равно от них толку не дождешься, но потом решил, что доверять итальянцам такое серьезное дело, как разведка, так же глупо, как и посылать этих макаронников на войну. Они – вояки известные: со страху наплетут такое, что всего атласа мира не хватит, чтобы разобраться, где находишься.
Можно было бы, конечно, послать на разведку сенегальцев, но майор по опыту знал: эти буйные негры признают только один вариант разведки – боем. А так как совершенно неизвестно, куда их занесла нелегкая военная судьба по просторам этой непонятной России, то негры запросто могут сходить в атаку на усиленный танковый полк, прячущийся где-нибудь неподалеку. Или – на дивизию. Или – на корпус… И не то чтобы сенегальцев было особенно жаль – негров в Африке много! – но ведь после того, как русские прожуют разведчиков, им непременно захочется узнать, откуда эти разведчики взялись. И в процесс узнавания они обязательно обнаружат его – Жоэля Туфе, а вот это в планы майора не входило. Никак не входило. Потому-то он и послал в разведку танки, а для того, чтобы получить информацию, что называется, из первых рук, отправился вместе с разведчиками сам. Все-таки у командирской машины есть кое-какие преимущества…

Танки проползли мимо одинокого вяза, миновали перекресток двух тропинок и уверенно двинулись к хутору, на котором и находился наблюдательный пункт. Ланцов, присмотревшись к пятнистым французам, хмыкнул и, со словами:
– Ну, ладно, я – к своим, – соскользнул с соломенной крыши вниз. Уваров, не отрываясь от бинокля, буркнул:
– Давай-давай.
Французы уже подошли метров на пятьсот к окраине хутора, но капитан отчего-то был уверен, что его не заметят. И оказался прав: его не заметили. Или не обратили внимания, потому что французам стало не до того.
На левом фланге внезапно ожил замаскированный станковый гранатомет и окатил все три машины дождем своих тридцатимиллиметровых снарядов. Двум танкам они не причинили видимых повреждений, но третий, ближний к гранатомету, мгновенно лишился правой гусеницы. Он нелепо крутанулся на месте – гранатометчик, видно, того и ждал. Прогрохотала короткая очередь, которая оставила француза и без второй гусеницы.
Открыв неприцельный огонь, два уцелевших танка прянули вперед, стремясь вырваться из-под обстрела, а заодно и обойти нахального стрелка с двух сторон, зажать в клещи и посчитаться за увечного собрата. Не тут-то было! Устаревший S40 содрогнулся от взрыва связки ручных гранат и остановился, словно налетел на невидимую преграду. Тут же вторая связка попала ему на моторный отсек, полыхнуло невысокое пламя, и из танка повалил бурый дым.
Третий танк почел за благо не связываться и, развернувшись на месте, смело бросился наутек. Уваров снова вызвал Барсукова:
– Ну, Василий, у тебя и молодчики!
– Ну так…
– Пошли людей экипаж из первого танка вынуть. И пусть позиции сменят. Если я не ошибаюсь, – Дмитрий посмотрел на часы, – то через сорок – сорок пять минут надо ждать повторного визита.
– В расширенном составе, – хохотнул капитан Барсуков и тут же спросил: – Мне опять одному кувыркаться, или поможешь?
– По обстановке посмотрим. Вернее, по количеству вновь прибывших.
– Ну-ну… Вечно вы, глухари, пытаетесь на нашей спине в рай въехать…
Уваров представил себе тощую спину худющего капитана Барсукова, который напоминал скорее обтянутый кожей скелет, чем обычного человека, и усмехнулся. Затем разложил рядом с собой карту и начал колдовать с кругом и линейкой, размечая сектора огня и зоны поражения.
Туфе злился. Результаты разведки были нулевыми: он так и не сумел сориентироваться на местности, зато ухитрился напороться на грамотно организованную засаду, стоившую ему двух машин с экипажами. И что самое обидное, обвинить в потерях никого кроме себя не получалось. Никак.
Через триплекс командирской башенки майор видел, как из горящего S40 попытался выбраться экипаж, но русский пулемет пресек эту попытку на корню. Механик-водитель кувыркнулся подбитым зайцем и растянулся рядом с горящей машиной, а командир так и не выбрался из кормового башенного люка, свесившись наполовину безвольной тряпичной куклой.
Из второй машины не выбирался никто, и Туфе искренне молился, чтобы из ее экипажа все погибли, потому что если они живы, то попадут в руки большевиков…
Поляки-эмигранты, появившиеся во Франции в превеликом множестве, в один голос рассказывали о зверствах красных, о нечеловеческих пытках, которым подвергали храбрых поляков, которым не посчастливилось попасть в плен, и майор не желал никому из своих солдат и офицеров такой страшной участи.
Однако надо было что-то предпринимать, и Туфе торопился к своим. Сейчас он организует атаку, и русские дорого заплатят за гибель отважных сынов прекрасной Франции!

4

В рассказах часто встречается это «но вдруг». Авторы правы: жизнь так полна внезапностей!
Антон Павлович Чехов 

Капитан Уваров в очередной раз посмотрел на останки большой радиостанции, которую разворотила случайная очередь авиапушки. И теперь уже и не сообразишь, кто так постарался – свои или чужие? Дмитрию было решительно все равно. А еще было отчаянно жалко батарейный автожир, который погиб почти одновременно с рацией. К нему на малой высоте подобрались два самолета с крестами на крыльях и пауком свастики на хвосте, и… Правда, ребята с корректировщика все же успели отправить одного из врагов на тот свет, всадив в него эрэс, но это ничего не меняло: батарея оказалась без «всевидящего ока». Еще хорошо, что экипаж уцелел – ну, не то чтобы совсем, но во всяком случае живы. Здорово эти автожиры придумали: подбили тебя, а винт крутится и, как семечко ясеневое, тебя на землю мягко опускает. Так что Сергиенко с Трофимовым живы, хотя и помяло их основательно…
Да только теперь связи с командованием вообще никакой. Была бы «Муха» цела – отправили бы искать, а так…
– Товарищ капитан, тут танкистов пленных доставили. Товарищ капитан Барсуков спрашивает: вы на допрос придете?
Уваров обернулся. Перед ним стоял невысокий стрелок-калмык. Дмитрий напрягся и припомнил его фамилию: Бубеев. Странно было видеть калмыка в мотострелках – они в основном служили в кавалерии, но в жизни и не такое бывает.
– Сейчас буду, боец, – Уваров одернул гимнастерку и встал. – Скажи, чтобы без меня не начинали.
Допрос пришлось вести Ланцову и сержанту Гамалееву, которые одни только и знали французский. Советские стрелки выковыряли французов из танка с ловкостью бенгальского тигра, решившего полакомиться черепахой. Они закрыли шинелями все смотровые щели и приборы танка, потом постучали прикладами по броне, и сержант Гамалеев сообщил струхнувшим галлам, что мины на броню им уже установили. И что теперь дальнейшая судьба танкистов в их собственных руках: хотят жить – пусть выходят. Ну, а если нет – так они, в общем, и не настаивают. Четверо французских танкистов вылетели из броневой коробки, словно пробки от «Абрау-Дюрсо», и тут же угодили в дружеские объятия красноармейцев.
Мотострелки были настроены миролюбиво, а потому просто отобрали у французов оружие, даже не удосужившись надавать им по шее. Единственным пострадавшим был лейтенант Леле, который попытался протестовать, когда сержант Гамалеев выудил из кармана его комбинезона фляжку с коньяком. Но сержант на хорошем французском посоветовал Леле заткнуться, сопроводив свой совет здоровенным тычком под ребра.
На допросе танкисты сперва упрямились, но после пары зуботычин и обещания расстрелять всех к такой-то матери, стали значительно разговорчивее. Они честно рассказали о силах, которыми командовал майор Туфе, чем и повергли всех троих командиров в состояние глубокой задумчивости.
Первым молчание нарушил Барсуков:
– Слышь, Уварыч, а ты их на подходе накрыть можешь?
Уваров только зубами скрипнул:
– Могу, вот только заковыка одна имеется. Корректировать огонь кто будет?
Все присутствовавшие командиры разом посуровели. Корректировка без всевидящего ока «Мухи» – самоубийство. Почти гарантированное. Потому что надо сидеть далеко впереди основной линии обороны, и никто тебе не пообещает, что вражеские танки не выйдут прямо на тебя. Только это еще не все: рации в распоряжении сводного отряда остались слабенькие, с радиусом действия не больше десятка километров. И это в лучшем случае. Уверенная связь будет на пять кэмэ максимум, а значит, наводить орудия придется тогда, когда французы как раз начнут перестраиваться из походного порядка в боевой. Стало быть, наблюдать придется почти что в открытую, иначе можно и не заметить, в каком месте они начинают разворачиваться для атаки.
– Ладно, – вдруг хлопнул по ящику, заменявшему стол, Барсуков. – Давай свою карту – я тебе за корректировщика сработаю. Иначе моих ребят подчистую размажут.

Майор Туфе кратко обрисовал задачу, и тридцать восемь танков, облепленных десантом сенегальцев, двинулись вперед. Часть сенегальских стрелков, которым не хватило места на броне, и макаронники топали пешочком. В тылу колонны пыхтели выхлопами две самоходки «Бассотто» – одни из немногих приличных представителей безумного итальянского танкостроения.
Жоэль Туфе по всем правилам военной науки выбрал себе место в середине колонны. Это место было самым подходящим для командира: все видно и безопасно. Если налетит русская авиация, ударят либо по голове, либо – по хвосту колонны. Середину обычно не трогают, вот командиры ее и выбирают.
Звука подлетающего снаряда Туфе не услышал. И никогда не узнал, был ли осведомлен о тактической хитрости командиров неведомый ему артиллерист, или нет. Тяжелый гаубичный снаряд грянул почти вплотную к командирскому S41 и опрокинул его набок. Майора милосердно шарахнуло головой о броню, поэтому он не услышал диких воплей экипажа, и не рвал в нечеловеческом ужасе перекошенные люки в те последние несколько мгновений, что остались до взрыва боекомплекта…

Капитан Василий Барсуков вжался в землю и закричал в микрофон:
– Первый, я – Муха! Есть накрытие! Есть!
На батарее капитан Уваров взмахнул рукой и скомандовал:
– Батарея! Прицел прежний, четыре снаряда беглым… огонь!!!
Сенегальцы услышали свист подлетающих снарядов и заметались в поисках укрытия. Но свист снаряда слышно секунды две-три – не больше. А за две-три секунды никуда особенно не убежишь и не спрячешься. Двадцать полуторапудовых снарядов обрушились на колонну точно огонь небесный, и на мгновение казалось, что на дороге происходит генеральная репетиция апокалипсиса.
Однако первое впечатление было, увы, обманчивым. Разумеется, сенегальским стрелкам досталось по самое не балуй, но самим танкам – не так уж и сильно. Кроме командирского был уничтожен еще только один SOMUA S40, еще с десяток французских машин получили повреждения, но к сожалению – не фатальные. Кому-то осколками ссекло гусеницу, у кого-то иззубренный кусок металла застрял в щели между надгусеничной полкой и фальшбортом, заклинив ленивец, где-то ударом надкололо триплекс – но в общем танки не потеряли боеспособности.
Избежали тяжелых потерь и итальянцы: легендарная отвага потомков римских легионеров удерживала их в тылу, так что берсальеры отделались десятком раненых.
Командование уцелевшими французами принял майор Пупи. Сперва он решил дать своим танкистам время починиться, но следующий залп невидной, но очень чувствительной гаубичной батареи навел его на мысль о том, что задержка в пристрелянном квадрате может стать его последней ошибкой. Поэтому майор Пупи скомандовал продолжать выдвижение и развертывание для атаки по намеченному ранее плану, а экипажам поврежденных машин велел сидеть под броней и ждать окончания артобстрела, а уж там приступать к ремонту и догонять победное шествие наступающих войск Евросоюза.
Двадцать танков быстро проскочили вперед и развернулись по фронту левым уступом. Остатки сенегальцев и проклинающие мадонну итальянцы сформировали три пехотные цепи, и все это воинство двинулось в наступление на хутор, в котором и засели кровожадные и беспощадные трусливые большевики.

Подчиняясь командам капитана Уварова, гаубичная батарея срочно меняла прицел. Бойцы, надрываясь, выдергивали врывшиеся в землю сошники, дружно ухая и хэкая, заносили станины, разворачивали орудия и вытаскивали из зарядных ящиков заветные кумулятивные бронебои. Должно быть, французы еще не разглядели место расположения артиллеристов, потому что продолжали двигаться вперед, упорно подставляя борта под прямой выстрел. И он не замедлил грянуть…
– Разобрать цели! Бить по готовности!
– Первое! Бронепрожигающим! Заряд полный! Прицел – сто двадцать, упреждение – три четверти… Огонь!
М-30 подпрыгнула на месте, выплюнув длинный огненный язык. Взвыл, уносясь к цели, бронебой, и тут же шедший правофланговым S41 дернулся и застыл. А через секунду над его моторным отсеком заплясало почти невидимое прозрачное пламя, и к небесам выметнулся столб черного дыма. И тут же встал еще один танк – его настиг снаряд четвертого орудия батареи.
Замковые рывком открыли затворы, по земле поскакали и звенели латунные цилиндры гильз, а заряжающие номера уже загоняли в стволы новые наряды и гильзы с зарядами. Снова гулко ухнули выстрелы, гаубицы весело подскочили на месте, но на поле запылали уже четыре танка. По числу снарядов.
На этот раз до французов наконец дошло, что их убивают. Правый фланг потрепанного кирасирского батальона развернулся и на максимальной скорости рванул вперед, прямо на позиции гаубичной батареи.
М-30 успели грохнуть еще раз, снова отправив в галльский рай полтора десятка бравых французов, когда на батарею ворвались уцелевшие танки. Одна из гаубиц врезала в упор по надвигающейся пятнистой броне. Заряжающий, видно, поторопился, и снаряд оказался фугасным, но хватило и этого: от страшного удара у SOMUA не выдержали сварные швы, и казавшийся таким мощным броневой корпус раскололся на две части, словно гнилое яйцо. Тут же сосед невезучего танка резко довернул и прошелся по гаубице гусеницами, ломая и корежа сталь и человеческую плоть.
Наводчик второго орудия младший сержант Киреев взвыл, точно раненый зверь, ухватил подмышки два тяжелых снаряда и кинулся под ближайший S41. Грохнуло, полыхнуло, и танк замер с нелепо покосившейся башней…
Французы еще вертелись на батарее, давя и уничтожая тяжелые орудия, яростно мстя за своих погибших товарищей, когда, прорезая гул и грохот боя, ударила длинная очередь. Добрых два десятка двадцатитрехмиллиметровых снарядов злобно вгрызлись в броню ближайшего SOMUA. По одиночке они ни за что не пробили бы толстую четырехсантиметровую броню, но их было много, и старший лейтенант Ланцов старательно уложил их почти что в одну точку. Из двигателя подбитой машины вырвался длинный язык пламени, и почти тут же танк словно подпрыгнул – от мгновенного жара детонировал боезапас.
Прежде чем французы опомнились, зенитчики успели подбить еще один танк, после чего началась отчаянно опасная игра: четыре зенитных СУ метались по полю, уворачиваясь от выстрелов почти полутора десятка танков.
У легких самоходок была лишь противоосколочная защита, да и то – не полная, и на первый взгляд казалось, что шансов выдержать это противостояние у них нет ни единого. Но командир дивизиона знал, что делает, ввязываясь в бой: любой танк, остановившийся, чтобы дать прицельный выстрел, тут же попадал под настоящий ливень малокалиберных снарядов. Может, они и не пробивали брони, но оглушали экипаж, разбивали триплексы смотровых щелей и оптические приборы, выколачивали с внутренней стороны раскаленные осколки, жалившие экипаж, точно бешеные шершни-монстры…
К тому же уцелевшие на батарее артиллеристы не праздновали труса. Под гусеницы французских машин летели снаряды и гильзы с зарядами, к которым обрывками гимнастерок, нательных рубах или поясными ремнями были примотаны ручные гранаты.
Один из SOMUA получил такой «подарок» прямо под эвакуационный люк в днище – силой взрыва его сорвало с задвижки и вмяло внутрь. Какое божество уберегло боекомплект от детонации, неизвестно, но самим танкистам досталось изрядно и от раскаленных газов. Обожженные и полуослепшие французы полезли было наружу, но тут же затрещали карабины батарейцев, и мучения танкистов быстро закончились.
А зенитные самоходки все еще метались ополоумевшими зайцами и отчаянно расстреливали остатки боекомплекта. Задымил еще один танк, потом еще…
В этот момент бронебойный трассер наконец нашел одну из ЗСУ и ударил ей в прямо в лоб. Самоходка подскочила на месте, окуталась дымом и пламенем и замерла, склонив тоненькие стволы спаренных орудий к земле. Из экипажа не спасся ни один…
Капитан Уваров, ухнув от натуги, швырнул под надвигавшийся на него танк зарядный ящик с засунутой в него лимонкой. На мгновение поднялся лохматый куст черного огня, капитана подняла великанская рука и отбросила, словно котенка, назад. В глазах потемнело от удара, и Уваров потерял сознание, а потому не видел, как от взрыва танк встал на дыбы, точно норовистый конь, замер на долю секунды, качнулся и завалился назад. И еще он не увидел, как зэсэушка Ланцова, охваченная огнем, вдруг метнулась вперед и со всего маху ударила в бок S41. Машины встали, точно боксеры в клинче, пламя с самоходки весело перепрыгнуло на танк, охватило его, и вскоре они превратились в один гигантский костер…
На позициях советских стрелков тоже шел яростный бой. Подчиненным капитана Барсукова удалось сжечь обе итальянские САУ и те три танка S40, которые майор Пупи оставил для поддержки остатков сенегальцев и берсальеров. Но итальянцы и негры уже ворвались в русские окопы, и там теперь кипела рукопашная. В тесноте траншей и ходов сообщения озверевшие люди резали друг друга финками и клинковыми штыками, били зажатыми в кулаки гранатами, душили и давили голыми руками. Советских стрелков изначально было меньше, но пока сенегальцы и итальянцы добирались до окопов, их основательно проредили, так что теперь победа никак не желала склониться ни на одну из сторон…

– Командир, докладываю: в квадрате семь-бэ кто-то из наших французов е…т! И так качественно е…т, аж завидки берут!
Старший лейтенант Ковалев высунулся из башни своего ИСа по пояс и долго всматривался в бинокль. Ничего не видно. Эх, черт, хорошо командиру второго взвода Мишке Никольскому: выкатился на своих броневиках вперед, вот и любуется. А ты тут как слепой! Паниковский, блин!
Раздосадованный Ковалев нырнул обратно в башню и бросил в микрофон:
– Вперед! Второй, пока не лезь: сейчас все подойдем – разберемся.
Три ИС-1 в сопровождении восьми БТР рванули вперед, боясь не успеть к общей потехе. Старший лейтенант гнал свою роту на предельной скорости, а сам тем временем докладывал комбату, что подозрительный шум впереди – бой, который кто-то из заблудившихся ведет против французов. Комбат прохрипел нечто одобрительное, хотя за шумом двигателя и не разобранное Ковалевым до конца, но главное ведь не это! Главное, что капитан Ахметов не потребовал от роты вернуться на маршрут, а значит, есть шанс поучаствовать, наконец, в настоящем бою!
ИСы вылетели на невысокий пригорок, ротный прильнул к окулярам перископа и…

…Уваров очнулся. В голове шумело так, словно туда, под черепную кость затолкнули новейший танк ИС-1. И кажется, не один, а пожалуй, что и целый взвод…
Капитан с трудом разлепил глаза и поразился: мимо него действительно пронесся ИС. Вот он резко приостановился, с орудийного ствола сорвалась дымная струя выстрела, но звука Уваров почему-то не услышал.
Капитан с трудом приподнялся. С позиций его батареи, где сиротливо стояла единственная уцелевшая гаубица, торопливо отходили вражеские машины. На их стволах вспыхивали яркие огни – французы огрызались, но как видно, безуспешно. А вот им доставалось крепко: четыре машины уже пылали чадными кострами, еще одна отчаянно дымила, а рядом была вообще какая-то странная конструкция, больше всего похожая на ванну, только отчего-то – на гусеницах…
Дальше стали видны окопы стрелков Барсукова, возле которых стояли несколько здоровенных шестиколесных махин бэтээров. Из них горохом сыпались мотострелки в родной красноармейской форме и тут же прыгали в окопы. А по полю вслед за танками улепетывали немногочисленные французы и итальянцы. Вот только позволять им скрыться никто не собирался: следом за ними уже мчались два бронеавтомобиля и два гусеничных БТР.
Уваров ощутил какое-то движение возле себя и повернул голову. Это далось ему с таким трудом, что он застонал сквозь зубы и вновь поразился тому, что не услышал стона. Он попытался поднять глаза, не сумел и запрокинул голову.
Прямо перед ним стоял лейтенант-мотострелок, который, судя по всему, что-то говорил. Во всяком случае, губы у него шевелились.
– Капитан Уваров, – прохрипел Дмитрий. – Командир гаубичной батареи сто шестого артиллерийского полка, девятая механизированная дивизия…
Лейтенант кивнул, затем махнул рукой. Откуда-то выскочили двое с брезентовыми носилками, осторожно уложили Уварова и понесли куда-то. Капитану на миг показалось, что он плывет в лодке по морю, и его замутило…

– …капитан Уваров, – доложил Никольский. – Из «девятки».
Ковалев поморщился. Судьба девятой механизированной дивизии была незавидной: ранним утром, когда ночные прицелы уже не давали преимущества, она в полном составе наткнулась на две полнокровные немецкие танковые дивизии. Встречная мясорубка была страшной и жестокой, и хотя советские танкисты показали находникам, где и как зимуют раки, но и от них самих остались лишь разрозненные подразделения, которые, лишившись централизованного руководства, медленно отходили на восток.
– Ясно. А остальные кто?
Никольский на секунду опустил глаза:
– А остальных, Леш… В общем, остальных-то всего тридцать два человека и есть. Ну, может, еще кого, раненого, проморгали…
Ковалев вытер разом вспотевший лоб, сглотнул. В горле вдруг запершило, как бывает после крепкого табака.
– А было?
– Ну… – Никольский снова помялся. – Они говорят, три роты стрелков, дивизион зенитчиков и батарея.
– А раздолбали они, – Ковалев обвел взглядом поле боя, – поди, полк танковый? Да еще и итальянцев никак не менее батальона будет… было…
Командиры замолчали. Мимо шли три десятка почерневших от усталости и порохового дыма людей. Нет, не просто людей – бойцов! Каждый нес при себе свое оружие – винтовки, пулеметы и даже один станковый гранатомет.
– Бойцы, – окликнул их Ковалев. – Старший кто?
От коротенькой колонны отделился один, смуглый и седой. Подошел, козырнул:
– Ефрейтор Бероев Умид, товарищ старший лейтенант…
– Слушай, ефрейтор… Не приказываю, прошу: возьми раненых и пленных. Нам своих догонять, а тут…
Бероев посмотрел на полсотни пленных, на коротенькую шеренгу носилок, молча кивнул и пошел к своим. Ковалев не обратил внимания на нарушение субординации и повернулся к Никольскому:
– Давай, Мишка, собирай всех. И так отстали…

Удар, который так удачно замыслил де Голль, напоролся на встречный удар, не менее грамотно и толково спланированный Буденным. Осознавая слабость защиты своего левого, южного фланга, Семен Михайлович сосредоточил здесь большую часть своих мобильных и ударных соединений, прикрыв их надежным воздушным «зонтиком» Чкаловской воздушной армии.
И когда де Голль бросил свои танки вперед, в украинские степи, собираясь продемонстрировать всему миру на их равнинах правильность выкладок и расчетов своей теории – маршал Буденный был готов к этому. И в степях Украины, на бескрайних южных равнинах лоб в лоб столкнулись две волны чудовищной силы.
Встречный бой, в котором приняло участие более трех миллионов солдат и офицеров, почти шесть тысяч танков, десятки тысяч артиллерийских орудий и минометов сверху, вероятно, напоминал всемирный катаклизм. Пламя выстрелов, не прекращающихся ни на минуту, надсадный грохот, то ослабевающий, то вновь нарастающий и сводящий с ума. Дым, застилающий все от горизонта до горизонта, в котором, точно призраки, мечутся какие-то страшные, иррациональные, ни на что не похожие тени…

– …Стоп! – и подполковник Махров, не надеясь более на ТПУ и силу своих легких, пнул ногой мехвода Таругина.
Тот мгновенно затормозил, и ИС-2 встал, точно примеряющийся боднуть врага носорог.
Рядом с Махровым гулко ахнуло орудие, заставив вздрогнуть всю многотонную махину танка. Заряжающий Ивакин дернул рукоятку затвора, и под ногами с пронзительным звоном заскакала стреляная гильза, а башня сразу наполнилась кислым запахом сгоревшего кордита. Подполковник закашлялся и снова пхнул ногой Таругина. Взвыли, точно злые духи, фрикционы, ИС тяжело, словно все тот же носорог, прыгнул вперед.
В командирский перископ Махров видел, как двадцатипятикилограммовый осколочно-кумулятивный снаряд врезался точно в черный крест на башне угловатого немца, и как теперь эта башня летела, нелепо размахивая стволом. Но отвлекаться было некогда: вокруг бушевал ад, и требовалось все внимание и немалое везение, чтобы не угодить из этого ада на земле в тот, что под ней.
Именно здесь, возле неприметной деревушки с говорящим названием Москалевка схватились грудь в грудь лучшие части противоборствующих сторон – танковая дивизия СС «Викинг» и первая гвардейская механизированная дивизия РККА. Обе дивизии были усилены: «Викинги» – четвертой тяжелой французской танковой бригадой, гвардейцы – четвертой механизированной бригадой прорыва РГК. В последнюю и входил батальон тяжелых танков ИС-2, которым командовал подполковник Махров.
В руины Москалевки вцепился танковый батальон эсэс. Pzkpfw-VI «Тигр-II» – новейшие и наисекретнейшие детища безумного гения Фердинанда Порше – оказались одними из немногих европейских боевых машин, не уступавших советским ИС-1. Они и внешне были похожи: задним расположением башен и длинными стволами, увенчанными ломаными конусами дульных тормозов. Но на этом сходство и кончалось: немцы были какими-то рублеными, угловатыми и напоминали, скорее, каких-то динозавров – таких же угловатых, мощных, словно бы ненастоящих. «Сталины» же были красивы страшной красотой охотящихся тигров или барсов, которая надолго приковывает к себе взгляды посетителей зоосадов и цирков. Словно бы приплюснутые к земле, плавных очертаний, с зализанными округлыми башнями, они значительно больше походили на тигров, чем их оппоненты.
Русские и немецкие столкнулись и вцепились друг другу в горло. Ни эсэсовцы, ни гвардейцы не желали уступать. Сначала. Потом уже не могли, как не могут разойтись вошедшие в клинч боксеры, как не могут разорвать дистанцию борющиеся в партере борцы-тяжеловесы. Каждая сторона взывала о помощи, ведь еще чуть-чуть, еще одно, малейшее усилие, и…
И помощь пришла. К обеим сторонам…

5

Следует заранее примириться с тем, что всякое решение сомнительно, ибо это в порядке вещей, что, избегнув одной неприятности, попадаешь в другую.
Никколо Макиавелли 

Как раз в то время, когда у Москалевки сошлись танковые армады, в своем штабе сидел Пауль Хелинг фон Ланценауер и с тоской перебирал донесения своих офицеров. Восьмисотый полк особого назначения «Бранденбург», развернутый в кратчайшие сроки в пятитысячную бригаду, фактически прекратил существование. Бригада потеряла убитыми, пленными и пропавшими без вести три с половиной тысячи человек боевого состава, но самое плохое, что при этом ни одна из поставленных перед ней задач не была выполнена даже наполовину. У Ланценауера было полное ощущение, что он – школьник, ввязавшийся в драку взрослых мужчин. Теперь его вызывали в ставку Гитлера с отчетом, и он совершенно не представлял, что будет говорить фюреру и как оправдываться. Великолепно подготовленные и вышколенные диверсионные группы уничтожались советскими войсками в своих тылах так, словно это были выскочившие на свет тараканы в кухне. Последний же случай вообще не лез ни в какие рамки. Группу вооруженных диверсантов какие-то дикие монголы или киргизы из числа отряда военных строителей забили лопатами, будто деревенских воришек.
Пауль не знал и не мог знать, что мобилизованные на войну адепты школы «Шаолинь-цюань» совсем не были ни монголами, ни киргизами, и уж тем более дикарями, а, попав в действующую армию, только и искали случай показать свое высокое боевое мастерство и избавиться от унизительных для воинов обязанностей по рытью окопов, рубке деревьев и починке дорог. Так что их встреча с диверсантами «Бранденбурга» была далеко не случайной. Диверсантов сначала тщательно выследили, а после, ночью, аккуратно вырезали всех, кроме командира, остро заточенными штыковыми лопатами.
Но так или иначе, а для германского спецназа все выглядело очень печально.
До встречи с Гитлером оставалось буквально две недели, и фон Ланценауер твердо решил за это время реабилитировать свое подразделение. Команда ускорить операцию Ruhigen morgengrauen уже выполнялась, и через пять дней все, что осталось от бригады, все пятьсот человек, нанесут удар в самое сердце вражеской армии.
Шесть больших транспортников, выкрашенных в черный цвет, по огромной дуге обогнули линию фронта и, пройдя над Балтийским морем, взяли курс на Москву.
Один из чудом уцелевших после грандиозной зачистки, устроенной органами НКВД-НКГБ агентов сообщил, что на Ближней даче состоится встреча Сталина с ближайшими сподвижниками. Пятьсот десантников должны были взломать внешний круг обороны резиденции главы СССР и зачистить под ноль всех найденных в доме. С самого начала было понятно, что для десантников бригады «Бранденбург» это билет в один конец, но солдаты были полны решимости нанести Советам шоковый удар.

– Первый – есть цель! – Оператор одной из станции РЛС «Гранит» внешней зоны ПВО Московского района сержант Сахошко старательно вгляделся в круглый экран, на котором подрагивали шесть ярких точек, целенаправленно движущихся к центру. – Групповая, в количестве, – сержант пошевелил губами, – шести целей. Скорость – триста, высота… – Снова быстрое шевеление губ. – Шесть. Повторяю…
Через мгновение в штабе ПВО Москвы зазвучали резкие и пронзительные сигналы тревоги. А еще через минуту ожили тыловые и запасные локаторы, в небо взлетели ночные двухмоторные истребители с торчащими в носу фюзеляжа антеннами РЛС «Гнейс». На позициях зенитной артиллерии расчехляли орудия, номера расчетов как угорелые мчались к зарядным ящикам, офицеры – к черным блестящим корпусам ПУАЗО на нескольких высотках, а в штабе противовоздушной обороны начали отмечать направление движения неопознанных крупноразмерных воздушных целей на планшетах.
Минут через двадцать постоянного слежения в штабе ПВО пришли к выводу, что это не налет бомбардировщиков, а попытка выброски десанта. И вновь завыли сирены, но теперь уже – в штабе внутренних войск НКВД.
К моменту посадки диверсионной группы вертолеты противодиверсионных команд уже получили точные координаты, и приданная дивизия НКВД начала оцепление района.
Уже через тридцать минут диверсанты, окруженные и освещенные прожекторами с вертолетов, потеряв треть состава от снайперского огня, предпочли сдаться.
Сталин, который был в курсе всей операции, сразу же поручил Берии разработать и осуществить ответную операцию, чтобы, как он выразился, «Гитлеру не было обидно, а нам совестно».

Бункер Беринхалле в Галиции строили почти пять тысяч человек, но несмотря на это, секретность расположения сооружения удалось сохранить. В основном благодаря тому, что практически все работавшие на подземных сооружениях были похоронены недалеко от бункера. В этой истории строители развернулись вполне серьезно, и сооружение получилось внушительным. Двухъярусное убежище общей площадью в три тысячи квадратных метров было спрятано не очень глубоко, но достаточно, чтобы тонные бомбы не смогли проломить свод.
В бункере была даже своя небольшая типография, чтобы печатать краткие сводки для генералитета, и просмотровый кинозал. Сообщение бункера с внешним миром осуществлялось с помощью глубоко заложенных телефонных линий и радиостанции, антенны которой были замаскированы под ветви дерева. Даже взлетно-посадочная полоса аэродрома была скрыта маскировочными сетями и покрашена в зелено-бурый цвет.
Специально выделенный для этой операции высотный разведчик наблюдал за всеми эволюциями сооружения, и на стол Берии регулярно ложились свежие фотографии бункера и прилегающих территорий.
Таким образом, прибытие десяти транспортных «Фокке-Вульфов» под плотным истребительным прикрытием не осталось незамеченным, и давно спланированная операция «Зонтик» началась.
Три эскадрильи ДБ-701 и Ту-401 отбомбились по наземным сооружениям Беринхалле, превращая их в обломки и строительный мусор, а широкофюзеляжные «Антоновы» кроме этого, сбросили еще и десяток трехсотмиллиметровых орудийных стволов, превращенных в бомбы.
Сама идея использования пушечных стволов крупного калибра для изготовления бомб была высказана Новиковым, но ее реализация была совсем не простой. И материал оголовника бомбы, и точный расчет высоты, и даже специальные пластины-ограничители, чтобы снаряд не зарывался слишком глубоко, были плодом тщательных расчетов и полутора лет натурных экспериментов, когда летчики Особой дальнебомбардировочной учились применять новые боеприпасы.
Легко проломив свод бункера, бомбы взрывались, испепеляя все вокруг, и последние две штуки, попавшие в цель, фактически лишь потревожили прах обитателей убежища.
Невероятно, но Гитлеру удалось выжить. Оглушенный, обожженный и контуженый, он лежал под одним из обломков свода, когда его вытащили солдаты из спешно собранной команды для разбора развалин.
Буквально чудом летчик из третьей отдельной эскадрильи сумел посадить свой «юнкерс» на разбитую полосу и взлететь с ценным грузом.
Снайпер Надежда Лисина, находившаяся в километре от бункера, увидев взлетающий самолет, спокойно легла на спину и подняла свою любимую винтовку АС, ловя в прицел наиболее уязвимое место – горловину бака. Она не знала и не могла знать, что перевозят в транспортном самолете, но чутье снайпера просто кричало ей о том, что машину нельзя отпускать ни в коем случае.
Первый выстрел смазался, и пуля прошила фюзеляж, не повредив жизненно важных частей самолета, зато вторая попала как надо и куда надо. Взрыв разнес двигатель в клочья, пламя мгновенно охватило крыло и, клюнув носом, «юнкерс» понесся к земле.
Доктор, сопровождавший раненого Гитлера, только и успел смахнуть с лица кровавую кашу, в которую превратилась голова его пациента, да сжать в руках иконку Девы Марии, когда самолет исчез в облаке взрыва.

После гибели Гитлера Германия на несколько дней застыла в шоке, что, впрочем, не помешало бонзам Еврорейха устроить локальные кровопускания, убирая конкурентов и нежелательных личностей.
Но у бомбардировки бункера Гитлера была еще одна, не декларируемая цель. Готовившаяся потихоньку химическая атака на Россию сразу стала неактуальной, когда главы государств, вовлеченных в войну, поняли, что бетонные своды бомбоубежищ не смогут их защитить от ответного удара.
Сторонники тотальной войны с использованием оружия массового уничтожения сразу оказались в меньшинстве, и эшелоны снарядов с химической начинкой были в срочном порядке отозваны, а сами арсеналы отравляющих веществ обзавелись дополнительной охраной. Об этом по неофициальным каналам сразу же было поставлено в известность правительство Советского Союза, и в ответ получены определенные гарантии неприменения новых боеприпасов против лидеров воюющих стран.
А передел власти в Третьем Евросоюзе только набирал обороты. На необезвреженной авиабомбе подорвался автомобиль доктора Геббельса, к счастью, без самого Геббельса, а адмирал Канарис, большой любитель всего британского, совершенно случайно выстрелил себе в спину из охотничьего ружья. Выстрелы и взрывы гремели по всему Еврорейху, расчищая дорогу к власти бывшему летчику Герингу.

Именно в это время активизировались боевые действия и на Дальнем Востоке. Тайсе Иванэ Мацуи и генерал-полковник Иван Конев решили, что время для массированного наступления наконец наступило, и по их совместному приказу пришли в движение силы Центрального и Южного фронтов в провинциях Сычуань, Чунцин и Хунаннь.

– Таким образом, войска 10-й и 11-й армий ведут наступление общим направлением на Чандэ, имея намерение разгромить войска 1-й группы армий Китая и развить наступление дальше, на соединение с группировкой сесе Хэйтаро Кимура, который начинает встречное наступление. Начало – Д+3.
С этими словами начальник Объединенного штаба союзных войск в Китае Ясуо Каракава отложил указку и отошел от карты, давая возможность командующим Экспедиционной армией и Китайским фронтом ознакомиться с деталями спланированной операции. Его заместитель, генерал-майор Шевченко, в это время внимательно разглядывал обоих командующих. И с удивлением понимал: скуластый, с азиатским прищуром Конев куда больше похож на японца, чем обладатель роскошных буденновских усов рослый Мацуи, который выглядел скорее уроженцем Южного Урала.
Иван Степанович Конев подошел к карте поближе, присмотрелся к стрелкам, а затем ворчливо спросил:
– Товарищ Мацуи-сан, а что девятая механизированная делает здесь? – толстый, похожий на обрубленный корень палец ткнулся в карту. – Здесь, как я понимаю, леса. Смысл гнать танки туда, где им не развернуться, не сманеврировать?
Мацуи помолчал, затем рассудительно поинтересовался:
– Возможно, достопочтенный Конев-сан готов предложить иной вариант? Мы готовы припасть к благословенному источнику чистой мудрости военного искусства.
Конев дернул уголком рта, слушая перевод восточной цветистости, потом подозрительно взглянул на Мацуи – не издевается ли? Но Иванэ Мацуи смотрел на Ивана Конева чистыми невинными глазами, и советскому командующему даже стало на мгновение стыдно за то, что он заподозрил бог знает в чем своего японского коллегу.
– Я предлагаю на этом направлении использовать Второй гвардейский Полесский корпус, а девятую механизированную вывести в группу подвижного резерва направления на Гуанъюань и Наньчун, или передать ее во второй эшелон наступления, с целью усиления удара.
Японский командующий задумался. В словах Конева был резон, но на кавалерийский корпус северян имел свои виды тюдзю Тамаюки Ямасита, чьи войска готовились к высадке в Малайе. Там джунгли, и обеспечить подвижность войск ох как не просто…

Еще гремели вдалеке орудия главного калибра линкора «Нагато», который поддерживал своим огнем высадку десанта у Кота-Бару, а на опушке джунглей сидели и мирно беседовали старые приятели – старший лейтенант Антон Павликов, командовавший второй ротой первого батальона девятого полка 4-й механизированной дивизии, и тюи Юрисима Тадаеси, командовавший первой ротой второго батальона девятого полка 5-й мотопехотной дивизии. Эти двое познакомились чуть больше года тому назад, в сражении при Чинчанге, и военная судьба сложилась так, что они стали практически неразлучны. Несмотря на различие культур, они подружились настолько крепко, как только и бывает на фронте. Павликов, который еще ни разу не был в Японии, уже мог только что не с завязанными глазами пройти по улицам Осака, легко найти дом Юрисимы и назвать по именам всех его домочадцев, которых знал в лицо по фотографиям. Впрочем, родные и близкие тюи легко опознали бы старшего лейтенанта Паварикаоффу-сан, так как почти на каждой карточке, присланной их братом, сыном, мужем, внуком или отцом с фронта Юрисима Тадаеси был изображен вместе со своим другом.
В свою очередь японец вряд ли заблудился бы в переплетении арбатских переулков, где проживала семья Павликовых. Он точно знал, каким маршрутом троллейбуса надо ехать от «Арбатской», ну а добраться туда от Комсомольской площади на метро сумел бы даже без объяснений. А уж появись он в квартире на Собачьей площадке – его бы встретили как родного! Ведь фотографии в Москву приходили те же самые, что и в Осаку.
Со времени первой встречи Павликов и Юрисима далеко продвинулись в изучении и приятии культур друг друга. Так именно сейчас друзья бодро шуровали ложками в одном котелке, в котором говяжья тушенка прекрасно уживалась с сушеными сливами, гречневая лапша – с гороховым концентратом, а соевый соус – с лавровым листом. При этом оба ротных отламывали большие куски от буханки ржаного хлеба, или наперебой брали из судка кусочки светлого мисо.
– Мы с тобой, Анатону-сан, – сообщил Тадаеси, откладывая в сторону ложку, – добрые друзья и можем позволить себе сидеть у горшка.
– Эт-то точно, – Антон облизал ложку и сунул ее за голенище сапога. – Ну, что, Тадаеси-сан, пора и чайку?
Где-то ухнул шестнадцатидюймовый снаряд японского линкора, и земля чуть заметно вздрогнула. Не обращая на это ни малейшего внимания, Павликов вырубил крепкую ветку с крючковатым сучком и аккуратно снял висевший над маленьким костерком чайник с огня. Юрисима вытащил из ранца небольшую лаковую коробочку, раскрыл ее и достал оттуда несколько пакетиков из полупрозрачного шелка:
– Какой чай будем пить сегодня, Анатону-сан? Русский или японский?
Прежде чем ответить, Павликов прихлопнул у себя на шее нахального москита, затем вытер подаренным Тадаеси шелковым платком лицо и шею.
– Жара, как в бане, – сказал он и снова протер лицо от пота. – Давай японский, он, говорят, лучше жажду утоляет.
Название «японский чай» изрядно потеснило «зеленый чай» в русском языке. Да и в самом деле, не такой уж он и зеленый, если разбираться всерьез. А «русский чай» прочно обосновался в японском – до этого там даже не было определения для «черного чая»…
В больших кружках заваривались пакетики зеленого чая, Павликов вытащил завернутый в вощеную рисовую бумагу колотый сахар, а Юрисима – картонную коробочку с мидзуекан. В этот момент снова грохнуло, и снова чуть вздрогнула земля…
– Кучно бьют, – лениво заметил Антон.
– Пристрелялись, – подтвердил Тадаеси.
– Похоже, что нам надо поторапливаться, дружище. Сейчас ваши морячки закончат, и наша работа начнется, – и Павликов принялся ожесточенно дуть на обжигающий напиток.
Юрисима сунул в рот кусок сахару и сделал большой глоток чая. Подышал ртом, пережидая ожог, и уже собрался было повторить, как на поляну выскочил худой жилистый японский солдат. Это был вестовой роты Кендоро.
– Товарищи тюи, товарищи тюи, – зачастил он. – По радио передали сигнал «Орхидеи еще не зацвели»! «Не зацвели еще орхидеи»!
– Эх ты ж …! – выдохнул старший лейтенант Павликов, с сожалением выплеснул чай на землю и сунул кружку в котелок. – Пошли, братишка, труба зовет!
Юрисима подхватил свой вещмешок, затем вылил чайник в костер и заторопился за своим другом.
На самой границе опушки, в густых, переплетенных лианами зарослях пряталась техника второй роты. К изумлению советского командования, японские товарищи настояли на использовании в Малайской десантной операции только легкой техники. И неважно, если она была устаревшей – основное ограничение накладывалось по весу. Скрепя сердце Конев отдал приказ вывести из состава 4-й механизированной дивизии все сорокатонные ИСы, которых сменили более легкие ветераны Т-28АМ и даже специально разработанные плавающие танки КН-1Д, чей малый вес позволял доставлять их даже на внешней подвеске тяжелых самолетов и вертолетов. Что, естественно, повлекло за собой изменение в штатном расписании частей и подразделений.
В отличие от обычной – континентальной, вторая рота имела в своем составе не один, а два танковых взвода, при сохранении трех остальных взводов в полном составе. Шесть «каэнок» – на армейском арго, «коников» – давали некоторую надежду, что мощный залп шести 85-мм орудий хоть как-то компенсирует тонкую, противопульную броню. Кроме них в роту входили обычные для механизированных войск взвод БА-12 и мотоциклов со станковыми гранатометами, а также два взвода мотопехоты на БТР-40 – здоровенных восьмиколесных чудовищ с гробообразными, открытыми сверху корпусами и двумя пулеметами – обычным и крупнокалиберным – на вертлюгах.
Японская мотопехота была оснащена значительно скромнее: один взвод имел на вооружении семитонные бронетранспортеры на базе снятого с вооружения танка «Ха-Го», остальные – грузовики «Ниссан 80», трехколесные мотоциклы «Куроган» и велосипеды.
Павликов угнездился в башне головного «коника» второго взвода, подключил шлемофон к радиосети и поинтересовался:
– Хризантема-один, я – Береза-два. Тадаеси-сан, ты там как?
– Очень хорошо, Береза-два-сан, – прохрипело в наушниках. – Пускай своих.
Коротенькую колонну возглавили японские мотоциклисты. Их трехколесные мотоциклы не имели пулеметов, но зато все пятеро членов экипажа каждого были вооружены русскими автоматическими карабинами АК и реактивными гранатометами. Кроме того, на двух мотоциклах стояли «Абакан-го» – японская лицензионная копия советской легкой рации «Абакан».
Яростно треща моторами, «Куроганы» углубились в джунгли. Следом за ними шли КН-1Д первого взвода и бронеавтомобили, затем – русские и японские мотострелки, и замыкали небольшую колонну танки второго взвода.
Мотаясь внутри бронированной коробки танка, старший лейтенант Павликов негромко, но прочувствованно поминал тихим незлым словом местную жару и влажность, конструкторов, спроектировавших танк «Кирилл Новиков первый, десантный», рабочих, выпустивших его, малайские джунгли и англичан, додумавшихся здесь обосноваться. При этом он ухитрялся наблюдать за дорогой и попутно давить москитов, пробравшихся в танк.
– Береза-два-сан, Береза-два-сан! – внезапно ожила рация. – Анатону-сан, почтеннейше сообщаю, что моих мотоциклистов обстреливают!
Именно в этот момент танк особенно сильно тряхнуло, и Павликов здорово приложился лбом к окулярам командирского перископа.
– Твою же ж мать! Атака! Первый взвод, вперед! Огонь по готовности!
Ярость командира каким-то образом передалась танкистам, и батарея была практически растерзана и втоптана в мягкую землю.
А следом в прореху в оборонительных порядках уже врывались японские пехотинцы, наводя ужас и опустошение в окопах.
Внезапный удар танковой группы, поддержанный пехотой, мгновенно выбил англичан с занимаемых позиций, и отступление, сначала осторожное, сменилось паническим бегством, когда позиции заслона начали утюжить штурмовики.

6

Сила удара армии равна массе, помноженной на скорость.
Наполеон Бонапарт 

Новиков с частью своего корпуса был в это время близ советско-финской границы в Мурманске. Решением ГКО его назначили заместителем командарма Штерна, и операцию по захвату Норвегии и Швеции они готовили вместе.
Для штаба Северного фронта в городе выделили большое здание, где разместились не только офицеры штаба, но даже охранные подразделения и узел связи.
Сейчас Новиков со Штерном стояли над картой, где был расписан план операции, подготовленный офицерами штаба фронта. Предполагалось, проскочив территорию Финляндии, с ходу взломать тонкую приграничную оборону шведской армии и развивать наступление по направлению к Стокгольму и Осло. Штерн настаивал на проведении десантной операции по типу той, что была сделана в Хельсинки, но Новиков неожиданно отказался.
– Нет, товарищ генерал-полковник. Операцию мы, конечно, сможем и организовать, и провести. Только вот смысла в этом никакого. Даже захват Стокгольма не выводит страну из войны и не заставит их капитулировать, так как все военные решения принимаются в Берлине. Там сейчас, конечно, неразбериха и бардак, но нам и того хватит. Только последовательное выдавливание войск с полуострова и захват ключевых точек обеспечит нам победу.
– Я почему-то думал, что вы будете ратовать за лихую кавалерийскую атаку. – Штерн улыбнулся. – Собственно, меня в этом уверили мои штабники.
– Все врут, Григорий Михайлович. – Новиков улыбнулся в ответ. – Но есть в их словах доля правды. Я хочу предложить вот что. – Новиков отошел в сторону и, достав толстый бумажный рулон, расстелил свою карту. – Мы хотим предложить своеобразный конвейер. Первыми выдвигаются летчики. Истребители и бомбардировщики. По заранее разведанным целям наносится бомбоштурмовой удар. Под прикрытием удара на позиции выдвигаются саперы, танки и мобильная артиллерия, которая дочищает узлы обороны. Сразу же за ними идет мотопехота, и через некоторое время подтягиваются части инженерного обеспечения, которые наводят порядок с дорогами и строят аэродромы подскока из быстро монтируемых стальных решеток. Выпуск таких решеток уже начат на одном из мурманских заводов, так что у нас будет даже небольшой запас. А силы специального назначения обеспечивают разведку и целеуказание для летчиков и артиллеристов, причем оперативно и в реальном времени, чтобы у врага не было времени и возможности устраивать загонную охоту. Также они обеспечат в случае необходимости подавление скрытых опорных пунктов в местах, где к ним не сможет подобраться авиация. Расчет по силам и средствам – здесь, – Новиков положил рядом с командующим фронтом папку с грифом «совершенно секретно». – Тут весь смысл в постоянном и оперативном управлении войсками. Нужно развернуть действительно мощный штаб с мгновенным реагированием и радиоцентр.
– Только если использовать ваши возможности. – Штерн, не отрывая взгляда от карты, прикидывал возможность осуществления данного сценария.
– Двумя самолетами уже доставлено оборудование, которое позволит нам контролировать связь в радиусе полутора тысяч километров и принимать одновременно более полусотни радиосообщений. Точнее, пятьдесят пять. Если организовать узловые станции по родам и видам войск, а потом свести узлы в единый центр, получится быстро реагировать на изменение обстановки и всегда быть чуть впереди противника.
– Я про такую технику даже в бюллетене не читал. – Штерн покачал головой.
– Недавно закончили. – Кирилл развел руками. – Но думаю, по результатам нашей операции будет принято положительное решение по расширению выпуска.
– И откуда у вас только рождаются такие идеи! – Григорий Михайлович улыбнулся. – Все вроде просто…
– Да совсем не просто, – возразил Новиков. – Без опытного командующего эту операцию не провернуть никак. И не мне тут с вами соперничать.
– Как говорила моя бабушка: «Говорите, говорите. Вам все равно, а мне приятно», – ехидно прокомментировал Штерн и кивнул: – Хорошо. Принимаем за основу. Когда закончите установку центра связи?
– Так уже должны были закончить. – Новиков бросил взгляд на часы. – Еще ночью привезли и сразу начали монтаж. Я решил, что в любом случае такой узел нам не помешает.

Операция «Суворов» началась десятого августа в два часа ночи. Финские подразделения, чтобы не попасть под русский каток, заблаговременно отошли вглубь страны, и танковые клинья пошли вперед, преодолевая двухсоткилометровый перешеек между СССР и Швецией. Авиаразведка на высотных самолетах и автожирах уже выдала первые координаты для бомбардировщиков, и после ураганного налета встречать советские танковые колонны было некому.
Дорог в этой части Швеции было совсем немного, а непроходимых участков предостаточно, так что в основном армия Еврорейха закреплялась на трассах. В свою очередь инженерные части и ремонтно-строительные батальоны, набранные из числа китайцев и представителей восточных республик, быстро ремонтировали дороги, разбитые после уничтожения шверпунктов, позволяя не снижать темпа.
Через пять суток после начала операции войска Северного фронта продвинулись на пятьсот километров, охватив значительную часть полуострова. При этом все основные месторождения железа, никеля и меди оказались захвачены Красной армией, что и было программой-минимум наступления.
Военная машина Евросоюза среагировала довольно быстро, и на место разгромленной дивизии СС «Нордланд» и войск территориальной обороны через две недели на полуостров были переброшены дополнительно три итальянские пехотные дивизии полного состава, французская танковая бригада «Гасконь» и смешанный авиационный корпус «Нормандия».
Правда, к этому моменту группировка советских войск тоже пополнилась танковой армией генерала Москаленко и Первой Коммунистической дивизией под командованием генерала Цю Шена. Словно соревнуясь с русскими, китайские части воевали яростно и беспощадно, так что от подразделений Еврорейха в буквальном смысле летели клочья.
Именно Цю Шен мгновенным ударом взял с марша Остерсунд, вызвав массовый приступ медвежьей болезни у шведских бюргеров, когда провел своих солдат победным маршем по улицам города. Только вот на орду подтянутые и прекрасно экипированные воины китайской дивизии никак не походили. Были вежливы, корректны и, с трудом выговаривая слова шведского языка, широко улыбались, водя натруженными пальцами по страничкам китайско-шведского разговорника.
И словно в противовес им – оборванные и зачуханные колонны пленных Еврорейха. В рваной одежде, с потухшими глазами и волочащие ноги по мостовым шведских городов, двигались нескончаемой вереницей, куда больше напоминая обыкновенное стадо.

Контрудар, подготовленный ОКХ, должен был опрокинуть советские войска и позволить армии Еврорейха выйти к северным границам Швеции, где располагались крупнейшие месторождения металлов, так необходимых воюющей Европе.
Места, где концентрировались вражеские танки, пехота и артиллерия, были выявлены заранее советской войсковой и авиаразведкой, так что за час до начала атаки на позиции обрушился огневой вал из снарядов, ракет и бомб, нанесенный синхронно, всеми родами войск. И главную роль здесь сыграли объемно-детонирующие боеприпасы, от которых не спасала ни броня, ни глубокие окопы.
А через три часа, по обгорелым останкам, в бой пошли танкисты Катукова, опрокидывая тыловые части и спешно собираемые заслоны.
К моменту, когда береговые укрепления брались под контроль подразделениями Северного фронта, в проливе появились корабли британского флота, которые начали обстрел береговой линии, сметая и своих и чужих. Штурмовики отогнали флот на некоторое время, которое понадобилось артиллеристам, чтобы подтянуть комплекс береговой обороны «Незабудка».

Фрегат под британским флагом быстро сокращал дистанцию, чтобы дать залп, когда от берега к кораблю протянулся тонкий красный луч. Потом на берегу что-то сверкнуло, и в сторону моря с ревом и воем полетел странный самолет, двигавшийся над самыми волнами. Зенитная артиллерия не успела ничего сделать, когда крылатая ракета проломила борт над ватерлинией, и тонна гексогена взорвалась прямо внутри фрегата, разломив его пополам. Моряки с линейного крейсера «Худ», шедшего чуть сзади, только успели довернуть в сторону берега, когда такой же крылатый снаряд врезался в борт корабля в районе носовых башен, а следом точно такой же ударил в центральную часть корпуса.
Основная волна штурмовиков закончила разгром части британского флота, отправив на дно несколько фрегатов, крейсер и пару эсминцев. Остальные корабли смогли отойти. И затребовали подкрепление…

Вице-адмирал Гюнтер Лютьенс стиснул зубы и впился глазами в карту. Где-то там, в нагромождении скал и мешанине фьордов прятались русские ракеты. «Лимонники» уже испытали на себе действие мобильной береговой обороны русских, и Лютьенс совсем не собирался подвергать боевое соединение кригсмарине подобному риску.
Эскадра в составе флагманского линкора «Бисмарк», эскадренного авианосца «Граф Цеппелин», линейного крейсера «Шарнхорст», крейсеров «Адмирал Шеер», «Принц Ойген», «Кельн» и «Нюрнберг», а также шести эскадренных миноносцев: два – тип 1934 и четыре – типа 1936 – двигалась к Нарвику. У командования морскими силами Евросоюза теплилась надежда на то, что русские, вломившиеся в Скандинавию точно слон в посудную лавку, не захватили острова. Больно уж слаб был советский Северный флот, чтобы рисковать провести такую десантную операцию. Правда, ходили какие-то неясные слухи о переброске в Мурманск японского линкора, но, во-первых, это были только слухи, а по данным разведки Гоминьдана и воздушных разведчиков из Гонконга и Французского Индокитая, все большие корабли Императорского флота были на месте. Во-вторых, даже если все эти «гениальные сыщики» примитивно обделались – один линкор еще ничего не решает. Тем более что японцы вряд ли пошлют что-нибудь кроме архаичного «Фусо», у которого, конечно, двенадцать четырнадцатидюймовок, но он все равно – один. Хотя…
– Скажите, майор, – адмирал обернулся к люфтваффе-офицеру майору Фрицу Гроху. – Вы, кажется, что-то говорили о перестройке японских линкоров в эдакие гибриды, не так ли?
– Да, герр адмирал. Нам говорили о намерениях япов перестроить свои корабли «Исе» и «Хьюга» в гибрид линкора и авианосца. Они собираются снять кормовые башни и вместо них поставить полетную палубу и ангар. Авиагруппа – двадцать два гидросамолета-бомбардировщика, но, – Грох с сомнением покачал головой, – это вряд ли хорошая идея. А что, у нас есть шанс встретить эдакое чудо?
Но Лютьенс продолжал размышлять и потому оставил вопрос майора без ответа. Даже если предположить, что япы успели перестроить одного такого старичка, то двадцать два «Мессершмитта Bf-109Т» с «Цеппелина» разорвут гидросамолеты в клочья. А на переоборудованном линкоре останется только восемь орудий главного калибра, да и те – с ограниченными углами обстрела. С кормы – вообще мертвая зона. Так что если желтая обезьяна, которую по недоразумению именуют императором Японии, ухитрилась послать своим красным дружкам такое чудище – добро пожаловать! Кригсмарине с удовольствием утопит этого уродца!

Тюдзю Косиро Оикава, командующий Северным флотом Объединенного флота Союза, вывел в Северное море все вымпелы, имевшиеся в его распоряжении. Форштевень флагманского линкора «Ямато» уверенно резал серо-свинцовые волны, а в кильватер ему держались прошедший глубокую модернизацию «Конго» и седьмая дивизия крейсеров. Хотя в Императорском флоте крейсера-систершипы «Кумано», «Микумо», «Могами» и «Судзуйя» входили в состав «разведывательных сил», Оикава и командир крейсерской дивизии сесе Такэо Курита вполне обоснованно полагали, что здесь, в условиях преобладания сил еврофашистов, тяжелые крейсера больше пригодятся для артиллерийского боя, чем для разведки. Тем более что разведку осуществляли легкие крейсера «Фурутака» и «Калинин». Хотя каждый из этих кораблей назвать легким можно было весьма и весьма условно: «Фурутака» нес на борту шесть 200-мм орудий главного калибра, да и «Калинин» со своими девятью стовосьмидесятимиллиметровками был крепким орешком для любого тяжелого крейсера противника. Правым уступом к главной колонне шла первая дивизия авианосцев: «Акаги» и «Кага» при двух эсминцах «Акебоно» и «Сазанами». Вообще-то в состав первой дивизии входили три эсминца, но третий – незадачливый «Усио», во время перехода по Северному морскому пути основательно пропорол себе борт о паковый лед. Покалеченный корабль, который не слишком-то оправдал свое название «Счастливый», пришлось оставить в порту Диксон. Левым мателотом с громадным «Ямато» двигался лидер «Баку» – корабль радиолокационной разведки и связи. Вокруг эскадры широким кругом разбегались эскадренные миноносцы: «Грозный», «Громкий», «Разумный», «Разъяренный» «Разящий» и «Ревностный».
По сообщениям разведки, вражеские корабли двигались к Нарвику. Армии Северного брата, ворвавшиеся в Скандинавию точно волк в овчарню, не смогли захватить острова. И вот флот Божественного Тенно, успешно обманув разведку береговых обезьян из Гоминьдана и воздушных разведчиков из Гонконга и Французского Индокитая, прибыл в Мурманск, оказать всемерную поддержку новым подданным Сына Неба, последователям мудрого Старин-сенсэя. Основная задача эскадры – проучить как следует заносчивых длинноносых варваров из Англии. Ну, а если эскадре Божественного Тенно и его верного ученика и последователя Старина встретятся корабли Германии или Франции – что ж, все здесь, от грозного тюдзю до последнего трюмного, готовы к бою, в котором они, безусловно, разгромят заносчивых варваров и раз и навсегда дадут им понять: море – на стороне детей Ямато и их братьев из снегов России! Сейчас должно нанести визит к берегам Англии и преподать возомнившим себя владыками морей гайдзинам примерный урок.

Адмирал флота Эрни Четфилд плюхнулся в кресло у стола и хмуро воззрился на прямо-таки лучившегося добродушием Первого лорда Адмиралтейства Альберта Александера, графа Хипсборо.
– Ну?! – грозно рыкнул адмирал хриплым резким голосом, который в свое время прорезывал грохот орудий Ютланда и Доггер-банки. – Что вы теперь намерены делать, милорд?!
– Что вы имеете в виду, сэр? – елейно вопросил Александер. – С чем делать, когда делать и зачем делать?
– Не валяйте дурака, милорд! – взорвался Четфилд. – Вам не хуже меня известно, что китаезы облажались, милорд, а наша чертова разведка пустила пузыря, и русско-японская эскадра из двух линкоров и двух авианосцев уже в Северном море! И по имеющейся у нас информации, один из этих линкоров – новейший, с какими-то чертовски большими пушками, а каждый из авианосцев – как два наших! И вся эта чертовщина идет к нашим берегам, а вы, милорд, и ваши чертовы лорды из Адмиралтейства даже не почесались!
Александер выслушал грозную филиппику адмирала с видом полнейшей безмятежности.
– Сэр, сигару? Нет? – граф Хипсборо аккуратно обрезал толстый «Апман» золотой гильотинкой и не спеша раскурил сигару от свечи.
– Послушайте, милорд, какого черта?! – заорал Четфилд взбешенно. – Подражаете своему почившему в бозе кумиру, этому бешеному толстому Уинни? А в это время красные возможно уже идут к нашим берегам!!!
– Не «возможно», а совершенно точно, мой дорогой сэр Четфилд, – Александер выпустил густое облако дыма. – Вот только по дороге их ждут несколько интересных сюрпризов…
– Вы имеете в виду эскадру Гитлера, милорд?! Но это же несерьезно: русские и японцы порвут этих колбасников на части и даже не слишком устанут! На их авианосцах двести самолетов без малого! Двести, черт меня возьми со всеми потрохами! И их летчики умеют воевать: в Китае от янки только пух и перья летели! А что сейчас творится на фронтах?! Да они просто засыплют бошей бомбами и торпедами, а остатки достреляют из своих чертовых пушек!
– Вы считаете, дорогой адмирал, что немцы совсем ничего не смогут сделать? – поинтересовался Александер. – Совсем-совсем? Ничего-ничего?
Четфилд осекся, помолчал, пыхтя от злости, затем, набычившись, нехотя признал:
– Ну, вообще-то у них тоже неплохие пушки. И снаряды…
– И стреляют они неплохо, верно? Как тогда, в Ютландском бою…
Адмирал напрягся: напоминание о не самом удачном сражении Флота его величества было всегда неприятно.
– Что вы этим хотите сказать, милорд?
– Только то, мой дорогой граф, что германский флот не только заставит красных потратить торпеды, бомбы и снаряды, но и как-нибудь ощиплет этих наглецов, не так ли?
Мычание, исторгнутое из адмиральской глотки, было скорее утвердительным, нежели наоборот.
– Так вот, мой дорогой сэр, а когда колбасники подопустошат погреба красных и, возможно, даже что-нибудь у них упрячут в рундук Дэви Джонса, вот тогда-то и вступит в игру наш туз в рукаве – «Кинг Джордж», «Дюк оф Йорк», «Ринаун» и три авианосца. Да-да, сразу «Арк Ройал», «Глориос» и «Корейджес». В сопровождении четырех «графств», стольких же «колоний», обоих «Эксмутов» и «Кодрингтона» и всех восьми эсминцев L. И вот еще что, – увидев, что Четфилд собирается что-то сказать, Александер поднял руку, – я прекрасно понимаю: вы полагаете, будто этих сил может не хватить на то, чтобы передавить красных точно крыс в бочонке. И вы будете совершенно правы, мой дорогой сэр! Абсолютно! Но вот только в рукаве есть еще один туз: ваша эскадра R вместе с «Нельсоном» и «Родни». Да еще в придачу «Викториес» со старичками «Гермесом» и «Аргусом». А с ними пять «городов» и все эсминцы группы М.
С этими словами Первый лорд Адмиралтейства победно посмотрел на адмирала. Четфилд молчал, осмысливая услышанное.
– Значит, боши сделают все, что могут, и лягут агнцами на алтарь нашей победы, – медленно проговорил он. – Что же, милорд, вынужден признать, что я – осел! Вот, правда, одно меня беспокоит: на алтаре могут оказаться и наши новейшие линкоры. Насколько я могу судить, у красных не все в порядке с головой, и дерутся они точно бешеные. А у красных японцев с головой не в порядке вдвойне: во-первых, потому что они – красные, а во-вторых, потому что они японцы. Так что…
– Пустое, сэр, – махнул рукой Александер. – У короля еще много…
Низкая облачность не давала возможности вести нормальное наблюдение, и потому экипаж летающей лодки «Шорт Сандерленд» S25 с бортовым номером «двадцать» рассчитывал только на свой радар. Но откровенно говоря, надежды на него было не много: чертов аппарат все время барахлил и выдавал на экран такое, отчего у оператора, второго лейтенанта Сименса, буквально глаза на лоб лезли.
Услышав замысловатую брань, командир экипажа сквадрон-лидер Карпентер хмыкнул и поинтересовался:
– Джонни, мальчик мой, эта железяка тебя снова разлюбила?
– Конечно, сэр, – откликнулся штурман Макдонелл. – Она, видать, пронюхала, что вчера наш Джонни любезничал с радиолой. А на свете нет ничего страшнее, чем месть обманутой женщины. Даже если она железная…
Все засмеялись, а обиженное сопение Сименса было слышно даже в наушниках. И в этот самый момент Макдонелл вдруг закричал:
– Сэр! Смотрите, внизу!
Карпентер посмотрел. Тысячей футов ниже в облаках появился просвет, и там в этом облачном окне шли корабли. Один из них был явно авианосцем: широкая плоская палуба, на которой даже стояла пара самолетов…
Больше разглядеть ничего не удалось: облака вновь сомкнулись, скрывая корабли от глаз наблюдателей. Но и так все было совершенно понятно: в этом квадрате не должно быть ни королевских, ни союзных кораблей. А значит…
– Джек, сынок, передай «медноголовым», что в квадрате… – Карпентер запнулся и повернулся к штурману – Макдонелл, где мы их видели?
– В квадрате 36–80, сэр. Идут на зюйд-вест-вест, курсом двести пятьдесят пять.
– Вот-вот, сынок, передай им. Корабли вражеские, пять-шесть, один из них – авианосец. Сопровождают эсминцы и легкие крейсера. Два крейсера. Скорость группы – приблизительно девятнадцать узлов.
– Есть, сэр! – ответил второй лейтенант Кастлинг и завертел верньеры.
Низкая облачность не давала возможности вести нормальное наблюдение, и потому экипаж дальнего разведчика МТБ-2 с бортовым номером «ноль два» рассчитывал только на свой радар. Но откровенно говоря, надежды на него было не много: чертов зенитный снаряд, которым в позапрошлый вылет их зацепил норвежский тральщик, сотворил с их радаром что-то, и аппарат теперь периодически барахлил, выдавая на экран такое, отчего у оператора, лейтенанта Семенова, буквально глаза на лоб лезли.
Услышав замысловатую брань, командир экипажа майор Столяров хмыкнул и поинтересовался:
– Иван, а что, у комсомольцев теперь так принято? Или это в инструкции написано, что неисправности матерком исправляют?
– Нет, товарищ майор, – откликнулся штурман Данилов. – Он же вчера весь вечер радиолу паял. Наверное, все олово извел, теперь матом заменяет. Верно, Ванятка?
Все засмеялись, а Семенов принялся обиженно объяснять, что дело не в олове, а в том, что развертка, мать ее, не настраивается. А все потому, что сигнал неустойчивый, а это, в свою очередь, потому, что… В этот самый момент Данилов вдруг закричал:
– Командир! Смотри, внизу!
Столяров посмотрел. Тремя сотнями метров ниже в облаках появился просвет, и там в этом облачном окне шли корабли. Один из них был явно авианосцем: широкая плоская палуба, на которой даже стояла пара самолетов…
Больше разглядеть ничего не удалось: облака вновь сомкнулись, скрывая корабли от глаз наблюдателей. Но и так все было совершенно понятно: в этом квадрате не должно бы своих кораблей. А значит…
– Есть! – радостно завопил Семенов. – Четко все видно! Товарищ майор, там три больших корабля, два – поменьше, и восемь – охранение…
– Яшка, передавай… – Столяров запнулся и повернулся к штурману: – Данилов, где мы их видели?
– В квадрате 80–36, товарищ майор. Идут в направлении норд-ост-ост, курсом семьдесят пять.
– Вот-вот, Яша, сообщай. Вражеская эскадра, два линкора, один авианосец. Еще то ли два тяжелых крейсера, то ли х… поймешь что. Сопровождают восемь вымпелов – эсминцы и легкие крейсера. Скорость… Иван?
– Узлов двадцать, товарищ майор.
– Есть! – ответил лейтенант Замковец и приник к радиостанции.

Лютьенс молча стоял в рубке и, сжав кулаки, смотрел остановившимся взглядом на чудовищной высоты водяные столбы, поднятые японскими снарядами. Покалеченный «Бисмарк» с оторванным правым пером руля и искореженным правым винтом ковылял со скоростью, не превышавшей четырнадцати узлов. По правому борту пылал, медленно уходя под воду, «Граф Цеппелин»: японские бомбардировщики, на фюзеляжах и плоскостях которых горели золотом скрещенные серп-нагината, молот и слегка изогнутый меч в красных кругах, буквально засыпали несчастный авианосец бомбами, после того как туча истребителей почти мгновенно вырезали всю его авиагруппу. Майор Грох, не выдержав этого зрелища, застрелился, но вице-адмирал даже не заметил этого: именно в тот момент «Бисмарк» отчаянно пытался увернуться от атаки торпедоносцев. На полном ходу линкор так круто принял влево, словно был даже не эсминцем, а торпедным катером. От резкого крена в рубке никто не удержался на ногах, по всему кораблю прокатился такой скрежет и грохот, что выстрел был совершенно не слышен. И лишь потом, позже, когда «Бисмарк» все же схлопотал целых три торпеды, флаг-офицер обратил внимание на лежащего в углу летчика с остекленевшими глазами и маленьким «Вальтером» в руке.
Вновь раздался чудовищный грохот разрывов гигантских снарядов. Накрытие. Лютьенс пригляделся: в воздухе висели два гидросамолета с такими же красными кругами на фюзеляжах. Корректировщики. Японцы бьют из-за горизонта, а летчики сообщают результаты стрельбы.
Эрнст Линдеман, командир флагманского линкора, сорванным голосом крикнул в микрофон:
– Отвечайте, засранцы!
«Бисмарк» содрогнулся от залпа всех четырех башен, но снаряды ушли в никуда. Может быть, они случайно попадут в какой-нибудь из кораблей противника, но вообще-то вряд ли. Тем более что японские орудия, кажется, еще и дальнобойнее…
Лютьенс ошибался только в одном: огонь «Ямато» корректировал лишь первый моноплан «Рейсу». Второй же – биплан Мицубиси «Кансоку», взлетел с катапульты «Конго» и теперь наводил его орудия на «Гнейзенау». Причем несколько успешнее, нежели его коллега с флагмана: вторая башня главного калибра у меньшего немецкого линейного корабля уже вышла из строя, да и в первой действовало лишь одно орудие.
По-хорошему «Гнейзенау» давно уже стоило бы попробовать удрать, благо турбины и винты у него еще были целы, и он мог развить максимальный ход. Удрать и увести с собой уцелевших «Ойген», «Нюрнберг» и пару эсминцев – остальные корабли эскадры уже были не в состоянии уйти, да и не все вообще были. «Шеер», получивший три бронебойных бомбы и одну торпеду – один из пилотов торпедоносцев с «Акаги» был новичком: сначала вышел в атаку и только потом задумался, а кого он, собственно, атакует? Что-либо менять было уже поздно, поэтому он четко, как на учениях, всадил свой смертоносный груз в борт «карманного линкора». И попал исключительно удачно – удар пришелся аккурат в топливные цистерны левого борта. Над кораблем взметнулся столб пламени, а потом… потом все кончилось меньше чем за минуту. И теперь на том месте, где нашел свою кончину «Шеер», не осталось даже масляного пятна – его разбросали темные злые волны. Что случилось с «Кельном», об этом Лютьенс мог только догадываться. Должно быть, бомба угодила в орудийную башню, пробила крышу и то ли угодила в подъемник, в беседках которого были снаряды, то ли вообще – добралась до артиллерийского погреба. Так или иначе, но несчастный «Кельн» исчез в огненном вихре. А четыре эсминца из шести были изрядно побиты бомбами.
Но командир «Гнейзенау» капитан-цур-зее Отто Фейн спасаться бегством не собирался. Маленький линкор яростно стрелял куда-то туда, где, по прикидкам немецких артиллеристов, находились противники. Впрочем, Лютьенса это уже не волновало: из-за горизонта, едва различимые на фоне серых туч, появились самолеты. Японцы шли, разбившись эшелонами по высоте, и немецкий вице-адмирал понимал – это конец.
Три десятка торпедоносцев и столько же бомбардировщиков набросились на поврежденный «Бисмарк» с разных сторон. Линкор огрызался как мог, 105-мм орудия остервенело били в зенит, заходились хриплым лаем двадцатимиллиметровые эрликоны, но все было напрасно: бронебойная бомба ударила в крышу башни «Бруно», две торпеды угодили в правый борт, одна – в левый.
Линкор почти совсем потерял ход и накренился направо. Японские самолеты, потеряв семерых, ушли, но теперь снова грянули залпы тяжелых орудий. Неподвижную мишень – ход в три узла и ходом-то назвать было тяжело, артиллеристы Страны восходящего солнца накрыли со второго залпа. И началось избиение…
Один из полуторатонных снарядов «Ямато», точно консервным ножом, вскрыл башню «Антон», другой пропорол борт ниже ватерлинии, и пылающий линкор еще больше накренился. Но ни вице-адмирал Лютьенс, ни его штаб, и никто из тех, что были в боевой рубке, этого уже не видели – еще один снаряд угодил именно туда, где броня была «всего-то» двести миллиметров. Полторы тонны стали вломились в боевую рубку, и взрыв тринтроанизола разметал на молекулы все и всех.
Увидев, что «Бисмарк» быстро превращается в пылающую развалину, командир «Гнейзенау» наконец осознал, что бегство – единственный путь к спасению. Правда, теперь выполнить это было несколько сложнее, чем три часа назад: два фугасных снаряда, выпущенных «Конго», опровергая утверждение о двух снарядах и одной воронке, угодили один за другим в одну и ту же точку борта немца. Двенадцатидюймовый броневой пояс, рассчитанный на попадание даже снаряда в 406-мм, выдержал, но вал правого винта погнулся, и исправить его на ходу было решительно невозможно. Теперь на двух винтах «Гнейзенау» не мог дать больше двадцати узлов, и значит, шансов оторваться от двадцатишестиузловых «Ямато» и «Конго» у него не было. Отчаянная же попытка уйти «Принца Ойгена» была с ходу пресечена японской дивизией тяжелых крейсеров. Соотношение восьмидюймовых орудий сорок к восьми не оставило немцу ни одного шанса. Ни малейшего.
Через полчаса бойня закончилась. Эскадренные миноносцы русско-японского флота полосовали хмурые волны Северного моря в поисках уцелевших немецких моряков. Всего из воды было извлечено пятьсот шестьдесят человек, но с «Бисмарка» и «Адмирала Шеера» не спасся никто. Так же, как и с «Кельна»…
На кораблях объединенной коммунистической эскадры царило приподнятое настроение. На «Акаги» и «Конго» даже раздали командам саке, а на «Разъяренном», который добил торпедным залпом «Бисмарка» – двойную порцию водки. В адмиральском салоне «Ямато» успевшие отмыться и переодеться вестовые раскладывали на столе подносы с сайсими, моти, маленькими бутербродиками с рыбным и мясным балыком, красной и черной икрой. Офицеры штаба церемонно кланялись друг другу, а прикомандированные русские моряки, радостно улыбаясь, козыряли. Чашечки саке чокались о рюмки с водкой и ароматным коньяком…
Общей радости не разделял лишь ее главный виновник – тюдзю  Косиро Оикава. Он оставался невозмутим и безмолвен, точно изваяние в храме, а единственное, что он взял со стола – рюмка с грузинским коньяком, так и осталось не тронутым. Остальные заметили это не сразу: общее ликование было слишком велико. Первое же столкновение в море – и такая славная победа! Уничтожены вражеский новейший линкор, линейный крейсер, авианосец – и это только крупные корабли! Флот Социалистической Империи Япония в очередной раз доказал свою непобедимость, а ВМФ СССР подтвердил боеготовность своих, пусть и немногочисленных кораблей и выучку их экипажей.
– Оикава-сан, что-то не так? – вежливо поинтересовался командир «Ямато» дайса Гихати Такаянага. – Вы чем-то встревожены?
– Нет-нет, уважаемый Такаянага, все прекрасно, – тюдзю коротко улыбнулся уголками губ. – Ваш великолепный корабль – истинный меч в божественной длани Сына Неба, – при этих словах Оикава повернулся туда, где висели портреты императора Хирохито и Сталина, и отвесил глубокий поклон.
– Возможно, я заблуждаюсь, – продолжал настаивать дайса, – но я уверен, что видел тень тревоги, осенившую ваше чело…
Оикава помолчал, затем негромко произнес:
– Скажите, Такаянага-сан, вы считаете адмиралов Германии глупцами? А если нет, то зачем они послали столь малые силы против нашей эскадры?
Гихати Такаянага замер, осмысливая услышанное, но затем совершенно спокойно ответил:
– Они не совсем глупцы, достопочтенный Оикава-сан, но даже хитрую лисицу может подвести ее нюх, и она не учует собак охотника. Западные дьяволы думали, что они все знают, что их разведка всеведуща, словно мудрый барсук, сумевший украсть луну. А в результате им натянули нос, точно глуповатому тэнгу.
Тюдзю молча покачал головой и сложил руки так, словно собирался молиться. Такаянага тоже молчал, и постепенно смолкли все, кто был в салоне. Теперь офицеры объединенного флота внимательно смотрели на своего командира.
Оикава оглядел всех и опустил веки. Затем негромко, но веско произнес:
– Мы попробуем вернуться обратно в Мурманск. Если, конечно, у нас получится…

7

Что такое флотский смех? Это когда по тебе промахнулись.
Александр Покровский 

Вице-адмирал Ланселот Эрнест Холланд поднял взгляд от карты и обратился к флаг-офицеру лейтенанту Хокинсу:
– Больше от немцев никаких известий не было?
– Никак нет, сэр. Последнее, что мы получили, была радиограмма, подписанная кодом «Гнейзенау». Они сообщали, что «Бисмарк» потерял ход, у него взорвалась носовая башня главного калибра, и что они с остатками эскадры попытаются оторваться. На этом радиограмма закончилась.
– Координаты места отправки определили?
– Так точно, сэр. Мы связались с патрульными крейсерами и станциями на берегу. По триангуляции «Гнейзенау» был вот здесь, – Хокинс указал точку на карте.
– Вот и прекрасно.
Холланд удовлетворенно откинулся на спинку кресла. На губах его блуждала легкая усмешка.
– Вот теперь наш черед, джентльмены. Мы находимся как раз точно посредине между красными япошками и Мурманском. Ах, если бы не их чертовы ракеты и не опасность от подводных лодок… – Вице-адмирал мечтательно зажмурился. – Какая изящная операция могла бы получиться! Японцы воюют в море, а мы тем временем резвимся в их собственном порту!
Он некоторое время молчал, наслаждаясь прекрасной, хотя и неосуществимой операцией. А ведь он предлагал, настаивал, требовал, чтобы соединение S усилили еще крейсерами и эсминцами и дали возможность осуществить рейд на основную базу Северного флота красных. Но их лордствам, разумеется, виднее…
Вице-адмирал резко развернулся к флаг-штурману:
– Попрошу вас как можно скорее рассчитать курс на пересечение…
– На пересечение их курса, сэр? Но, – флаг-штурман коммандер Уотсон удивленно приподнял бровь, – откуда вы знаете, куда они направятся?
Холланд слегка мазнул рукой:
– Это же элементарно, Уотсон. Немцы ничего не передавали об уничтожении кораблей противника, не так ли? Значит, наш оппонент сумел провести бой так, что на десяток утопленных бошей он не потерял ни одного своего корабля. В лучшем для нас случае колбасникам удалось разве что повредить кого-то из наших косоглазых дружков. И что это значит?
Уотсон непонимающе молчал.
– Это значит, мой дорогой Уотсон, что командует красными грамотный и знающий офицер. И что грамотный и знающий офицер станет делать после того, как истратит часть боезапаса, потеряет некоторое количество самолетов и, возможно, даже один-два вымпела? Совершенно верно: он повернет назад и уйдет на базу. Пополнить погреба, исправить повреждения.
– Я понял, сэр. Они пойдут в Мурманск. Сейчас все будет готово!
Британцы на максимальной скорости неслись наперерез соединенной советской эскадре. Словно гигантский спрут, который вышел на охоту, соединение S выбросило в стороны щупальца – эскадренные миноносцы. Они шныряли вокруг, словно рыбы-лоцманы рядом с акулой-людоедом, а в облаках рыскали самолеты-разведчики – «Валрусы» и «Альбакоры». Где-то вблизи была добыча… Предчувствие встречи будоражило экипажи разведчиков не хуже, чем запах крови – охотничью свору. Добыча!

Объединенная эскадра стран победившего социализма шла на северо-восток. Во время боя с немецкими кораблями она не потеряла ни одного своего вымпела, но два корабля – крейсера «Судзуйя» и «Фурутака» – получили крайне неприятные повреждения: германские снаряды, упавшие в воду с минимальным недолетом, прошли под водой и ударили японские корабли в борт ниже броневого пояса. В результате на «Судзуйя» вышли из строя три, а на «Фурутака» два котла. На экономической скорости это никак не сказалось, но развить максимальную скорость обоим кораблям было уже не под силу, теперь оба крейсера могли выжать не более двадцати двух узлов. Разумеется, противнику это было неизвестно, но осторожный Оикава все же отдал приказ усилить воздушные разведку и охранение. В воздух с «Акаги» и «Кага» поднялись шесть пар истребителей «Рейзен» и все четыре разведчика Мицубиси С5М2.
И вовремя! Через час пара под командованием сеи Хироеси Нисидзава заметила прячущийся среди облаков биплан. Одновременно с этим с радиолокационной станции лидера «Баку» поступило сообщение о неопознанном самолете противника.
Сообщению «корабля дураков» поверили безоговорочно. Хотя все корабли эскадры были оснащены новейшими советскими системами РЛС «Базальт», не все японские операторы успели полностью их освоить, и потому Оикава использовал лидер «Баку» как корабль радиолокационной разведки, невзирая на столь неподходящее название. Вражеский разведчик был мгновенно сбит, и почти сразу же пришло сообщение от С5М2, который доложил: «В восьмидесяти милях к востоку от эскадры обнаружено вражеское соединение. Состав: три линкора – один типа «Ринаун», два не опознаны, похожи на «Куин Элизабет», но движутся быстрее; три авианосца, один из которых – «Арк Ройал», восемь крейсеров». Охранение состояло из десятка эсминцев, тип которых разведчик разобрать не сумел. Не желая выдавать себя, он отвернул назад.
Тюдзю Косиро Оикава при этом известии остался совершенно спокоен и невозмутим. Однако все присутствовавшие в рубке «Ямато» понимали, что сейчас творится в душе командующего. Линкоры означают, что тюдзю был прав, и западные дьяволы организовали для них ловушку. Их задача – уничтожить, или хотя бы значительно ослабить эскадру, чтобы потом вплотную заняться побережьем. И хотя северные братья могут постоять за себя, но обстрел десятком кораблей, да еще с корректировкой самолетами авианосца… Что ж, он прекрасно понимает западных адмиралов: для успешной бомбардировки нужна помощь корректировщиков. Он бы и сам так сделал…
Однако линкоры могут здорово напакостить… Оикава, словно пробудившись ото сна, резко обернулся к офицерам в рубке, отыскал глазами летчика сеса Кобе:
– Сколько времени потребуется, чтобы поднять в воздух все ударные самолеты?
– Чуть меньше сорока минут после того, как авианосцы выйдут на полный ход, Оикава-сан, – поклонился Кобе.
– Дайса! Рассчитайте курс перехвата, – адмирал повернулся к флагманскому штурману Накада.
– Оикава-сан, – счел нужным вмешаться командир линкора Гихати Такаянага. – Вы намерены вступить в бой с тремя авианосцами и тремя линкорами?
– Да. Если собаки преследуют тигра, то тигру лучше повернуться и разорвать собак. Иначе к собакам могут присоединиться охотники… – Оикава вновь повернулся к флаг-штурману: – Что там у вас с прокладкой, дайса?
– Оикава-сан, курс 270 приведет нас к полудню к юго-западу от противника. Дистанция составит тридцать-сорок миль!
– Отлично! Передайте приказ по эскадре: быть готовыми к бою, авианосцам приготовить ударную авиагруппу к вылету, все, что можно, поднять в воздух! Главная цель – вражеские авианосцы! Курс 270, скорость прежняя. Усилить наблюдение за горизонтом!
В рубке «Ямато» никто не мог знать, что в это самое время почти такой же приказ отдает вице-адмирал Холланд. Авиагруппы обеих эскадр взлетели одновременно с точностью до минуты…

Командир эскадрильи пикирующих бомбардировщиков Блэкберн «Скуа» сквадрон-лидер Вильям Форсет вел свои самолеты в атаку на вражеский авианосец. Шестнадцать самолетов 800-й и 803-й эскадрилий авианосца «Кореджейс» шли практически прижавшись снизу к свинцовым тучам. Сопровождавшая их группа истребителей «Сифайр» шла, в нарушение всех правил, левее – низкая облачность не давала истребителям встать выше бомбардировщиков, на свое обычное место. Глянув налево, Форсет попытался найти глазами самолет своего земляка, флайт-лейтенанта Нейла Хернкасла, звено истребителей которого должно было идти рядом. Но вместо этого…
Сеи Хироеси Нисидзава в полете всегда поступал так, как считал правильным, зачастую – против приказа. Вот и теперь он со своим ведомым оторвались от общего строя и забрались в облака. Видимость, разумеется, была нулевой, но Нисидзава уверенно шел по приборам. Если чутье его не подвело – а он привык доверять своим чувствам! – то западные варвары наверняка выслали им навстречу свои самолеты. Ведь сбитый им разведчик что-то передавал по радио – когда снаряды рванули плоскости биплана, в эфире было прекрасно слышно, как эти трусы визжали, точно слабые дети. Нисидзава позволил себе чуть улыбнуться: только северные братья, когда их сбивали, рычали в микрофон, точно злые духи. Они – настоящие мужи и самураи, печалились только о том, что не смогут прихватить с собой в царство мертвых еще больше врагов. А западные демоны всегда выли, точно женщины, подвергшиеся насилию…
Сеи рассуждал просто: раз он слышал вой разведчиков, значит, до этого они успели что-то передать на эскадру. И раз там есть авианосцы, они обязательно пошлют авиагруппу уничтожать «Акаги» и «Кага». Словно волк «верхним чутьем», японский летчик буквально ощущал курс, которым движутся враги, и уверенно шел им навстречу…
Хироеси Нисидзава бросил взгляд на приборную доску. Так, если судить по скорости, то…
– Пора! Держись за мой хвост, панку! – скомандовал он ведомому и, резко спикировав, выскочил из облаков.
Быстро оглянувшись, Нисидзава увидел совсем рядом самолет с трехцветным кругом на борту. Ага, вот и встретились, западный дьявол!..
Вильям Форсет закричал от неожиданности, когда совсем рядом с ним из рваных туч вдруг появился лобастый самолет с красными кругами на плоскостях. Сквадрон-лидер резко отвернул в сторону, чуть не столкнувшись с соседними пикировщиками, и попытался уйти вниз резким снижением. Впритирку к кабине прошли сдвоенные трассы, и Форсет принял сильно вправо, уходя от обстрела…
Нисидзава бросил самолет вперед, нахально пройдя прямо перед строем, потом круто поднял вверх и с горки дал очередь. Двуствольный крупнокалиберный пулемет, который сделали северные братья, коротко фыркнул, но, к сожалению, мимо. Хироеси видел, как его очередь прошла вплотную к фонарю вражеского пикировщика, и понял – нет, почувствовал! – что англичанин сейчас пойдет вправо. Он слегка довернул и теперь дал очередь и из крыльевых пушек…
Когда за спиной вскрикнул стрелок-радист, Форсет не успел ничего понять. Снаряд разорвал бакелит приборной доски, от крупнокалиберных пуль брызнул осколками фонарь, но Вильям Форсет ничего этого не видел: еще один снаряд разворотил ему грудь…
Нисидзава удовлетворенно произнес:
– Первый! Сейчас надо заняться следующими! – и два «Рейзена», взмыв вверх, снова вонзились в облака…

Насмешница судьба вывела две ударные волны самолетов точно навстречу друг другу, и в воздухе тут же началась натуральная «собачья свалка». Истребители обеих сторон, прежде чем вцепились друг в друга, изрядно проредили пикировщики и торпедоносцы. Вот только авиагруппы «Акаги» и «Кага» были побольше, да и ударные самолеты у японцев оказались посовременнее, а потому из большой драки курсом к британской эскадре прорвались двадцать семь пикировщиков Аичи D3A2 и двадцать девять торпедоносцев Накадзима B5N. Все тихоходные «Альбакоры» были почти мгновенно сбиты, большинство «Блэкбернов» последовали за ними, и лишь истребители все еще бросались друг на друга, вертелись и уворачивались. Машины Митчела были чуть быстрее, самолеты конструкторов «Мицубиси» – намного маневреннее. Несколько уцелевших «Скуа», вспомнив о том, что их машины числятся двухместными истребителями, побросали бомбы в море и ввязались в общую драку. Летчики же и с той и с другой стороны были собраны самые лучшие, поэтому исход боя все еще был неясен. Но постепенно стало сказываться как численное преимущество японцев, так и наличие у большинства из них реального боевого опыта. Вначале счет сбитых был как будто равный, но потом за каждые два «Райзена» бритты стали платить тремя «Сифайрами», а по мере уменьшения числа истребителей RAF в воздухе, размениваться пришлось уже в соотношении один к двум. Потом – один к трем…
Японцы накидывались на англичан с разных сторон, тянули их в бой на вертикалях, где «Райзены» имели абсолютное превосходство, окружали, не давая вырваться. Последний «Сифайр» вогнал в черные воды Северного моря дзюн-и Канэеси Муто – ведомый сеи Хироеси Нисидзава.

Британцы отчаянно отбивались от наседавших на них японских самолетов. Десять пикировщиков «Аичи» вывалились из туч почти над самым флагманским линкором «Кинг Джордж V». Японские пилоты имели большой опыт полетов над морем, а потому смогли позволить себе такую роскошь, как подойти к вражеской эскадре спрятавшись в тучи.
Английский флагман оказался сразу же атакован со всех сторон, что, естественно, отвлекло его от подкрадывающихся торпедоносцев. А те не дремали и тоже набросились с разных сторон. Линкор увернулся от двух торпед, третья была отброшена в сторону кильватерной струей. Еще одна ударила в броневой пояс между башнями I и II, а потому не причинила особых повреждений. Два торпедоносца были сбиты до того, как успели освободиться от своего смертоносного груза, но один из этих В5N и нанес «королю» самые серьезные повреждения: пылающий самолет врезался в корму и взорвался вместе с торпедой. От сотрясения орудия в кормовой – четырехорудийной – башне заклинило в положении «заряжай», а обломки самолета, затянутые под корпус, изрядно повредили крайний правый винт, от чего линкор ощутимо повело вправо.
Несчастья «Кинг Джордж V» на этом не закончились: как раз в момент разрушения винта он и так поворачивал вправо, пытаясь уклониться от пикировщиков. Громадный корабль резко вильнул, точно ялик на Темзе, и врезался всей своей могучей махиной в эсминец сопровождения. От удара на невезучем «Лансе» сдетонировали глубинные бомбы, и тот, оправдывая свое название, переломился, словно рыцарское копье на турнире. А на «короле» от нового сотрясения теперь заклинило и переднюю четырехорудийную башню, оставив флагмана всего с двумя действующими орудиями главного калибра из десяти.
«Дюк оф Йорк» пострадал куда меньше: японские торпедоносцы отчего-то сочли его неинтересной мишенью, а потому он отделался лишь попаданием двух бомб. Взрывы смахнули за борт две установки «пом-помов» и основательно искорежили адмиральский катер, но в целом можно было считать, что линкор вышел из боя неповрежденным. «Ринаун» пострадал серьезнее: его зенитчики прозевали слаженную атаку двух торпедоносцев В5N. Корабль попытался сманеврировать, но не успел и получил обе торпеды в носовую и кормовую топливные цистерны. И если кормовая с левого борта была почти полной, и линейный крейсер просто начал терять топливо, то носовая оказалась полупустой. Флотский мазут, конечно, не авиационный бензин, но все-таки тоже испаряется, и его пары, заполнившие пустое пространство, взорвались. Корабль содрогнулся от взрыва, выворотившего кусок борта, и теперь аварийные команды яростно сражались с пожаром.

Оикава удовлетворенно выслушал доклад о повреждениях английских кораблей. То, что японские летчики не тронули британские авианосцы, его нисколько не удивило. Если авиагруппы еврофашистов практически уничтожены, то добить лишенные своего главного оружия плавучие аэродромы – дело времени. А вот линкоры…
Ни на секунду не усомнившись в честности своих пилотов, докладывавших о повреждениях кораблей противника, тюдзю отдал приказ готовиться к артиллерийскому бою. Девять чудовищных орудий «Ямато» снова поползли вверх, медленно повернулись башни…

Через два часа эскадра адмирала Холланда оказалась под обстрелом японцев. На первый взгляд силы казались примерно равными: против действующих двенадцати 356-мм и шести 381-мм орудий англичан у японцев действовали восемь 356-мм и девять 460-мм. Вот только наличие в залпе снарядов красного «суперлинкора» делало его вдвое большим, нежели у противника. Вот и сейчас, девять колонн воды, выброшенных к северному небу, обозначили накрытие «Кинг Джордж V». «Король» ответил двухорудийным залпом, рядом загрохотали орудия «Герцога Йоркского» и «Ринауна».
От близких разрывов громадных снарядов «Ямато», что, не обращая внимания на прочие корабли, упорно бил именно по флагману, на британском линкоре уже образовались течи. Гидравлические удары рвали сварные швы и заклепки, вминали, раздвигая, листы обшивки, но попадания в корпус пока еще не было.
Выкатившийся из строя лидер «Баку», который наводил своей радиолокационной установкой орудия флагмана, пока счастливо избегал вражеских попаданий. Более того, британцы, хотя и видели маленький кораблик, не обращали на него никакого внимания, не догадываясь о важнейшей роли, которую он играет в артиллерийской дуэли. А ведь именно в этот момент «корабль дураков» бойко отстучал: «Три кабельтова, шесть градусов, право», – и через несколько мгновений девять полуторатонных вестников смерти понеслись к «Кинг Джордж V».
Снаряды японского флагмана вошли в воду с недолетом в девятнадцать метров. Бронебойный наконечник каждого из них состоял из двух частей. Внешняя была обычной для бронебойных снарядов формы и скреплялась с внутренней тонкими стержнями. При падении в воду стержни сломались, после чего внешние наконечники отвалились, открывая внутренние. Эти были особой плоской формы, которая позволила снарядам нырнуть, пройти под водой оставшиеся метры и с чудовищной силой ударить в борт британца. Они прошили подводный броневой пояс, вломились в отсеки и уже там взорвались, превращая все вокруг в облака раскаленной плазмы.
От взрыва с фундаментов слетели турбины, проломив днище линкора своим весом, и в машинные отделения фонтанами ударила вода. Доли секунды потребовались на то, чтобы залитые котлы взорвались, и весь линкор, еще миг назад бывший флагманом британской эскадры, исчез в облаке взрыва.
От яркой вспышки непроизвольно моргнули все: и британцы, и японцы. А когда открыли глаза, то на поверхности Северного моря не было ничего, что напоминало бы о «Кинг Джордж V».
Над холодными волнами с японских и советских кораблей грянуло «банзай», смешанное с протяжным «ура». «Ямато» тут же перенес огонь на «Ринаун», предоставив «Конго» продолжать выяснять отношения с «Дюк оф Йорк».

Адмирал Тови гнал свою эскадру к месту разворачивавшегося морского сражения. Линкоры «Нельсон» и «Родни», за свой странный внешний вид прозванные в королевском флоте «баржами», как самые тихоходные шли впереди и задавали скорость остальным. Откровенно говоря, «баржи» были далеко не самыми удачными британскими проектами, зато они несли самую толстую броню и самые мощные орудия из всех боевых кораблей Евросоюза.
Только что от адмирала Холланда пришла радиограмма: «Вошел в контакт, веду бой», – и коротенькая цепочка координат. До места боя оставалось двести миль – девять часов хода на пределе возможностей котлов и турбин. Почему-то Тови не сомневался в том, что дела Холланда совсем не блестящи. Воочию японского супермонстра вице-адмирал, разумеется, не видел, но мог составить некоторое представление о его мощи. И откровенно говоря, искренне сочувствовал тем, кто сейчас пытается остановить это чудовищное порождение проклятых комми. У него был лишь один шанс хоть чем-то помочь сейчас тем, кто, как и он, имел честь служить во флоте его величества…
– Передайте на «Викториес», «Гермес» и «Аргус»: пусть готовят к вылету все самолеты.
Флаг-офицер решил было, что ослышался, и попробовал уточнить:
– Простите, сэр, сколько самолетов должны готовить на авианосцах к вылету?
– Все! – рявкнул Тови раздраженно. – И пусть поторопятся: нашим парням там, скорее всего, уже изрядно туго!

После гибели Холланда командование эскадрой принял младший флагман вице-адмирал Фрэзер, державший флаг на «Дюк оф Йорк». В момент попадания во флагман он находился в боевой рубке «Герцога» и являл собой весьма колоритное зрелище. Брюс Фрэзер был одет в старые брюки, рубашку-поло, свитер, на голове нахлобучена потрепанная адмиральская фуражка, а в зубах вице-адмирал Королевского флота сжимал трубку, периодически извергавшую искры и пламя. Сморгнув и не увидев после «Кинг Джордж», Фрэзер передвинул трубку в угол рта и ворчливо произнес:
– Не везет сегодня нашим чертовым лоханкам. Коммодор, – обратился он к капитану «Герцога» Филиппу Сноу, – прикажите принять полрумба влево. Да скажите ребятам, чтобы целились лучше. Надо бы основательно поблагодарить этих макак…

Тюдзю Оикава спокойно смотрел, как в стороне от «Ямато» взметнул в холодное небо столбы воды недолет. Он пристально посмотрел на Гихати Такаянагу, и когда тот повернулся к командующему, чуть склонил голову. Дайса правильно понял своего командира и тут же скомандовал:
– Три румба вправо.
Решение было принято вовремя: следующий залп «Дюк оф Йорк» лег с перелетом. Одновременно с этим могучий суперлинкор содрогнулся от грохота башен главного калибра.
И сразу же вслед за тем Оикава негромко произнес:
– Дивизии авианосцев приказ. Готовить вернувшиеся самолеты к новому вылету. Вылетать одновременно, всеми силами…

На лидере «Баку» капитан третьего ранга Беляев рявкнул в микрофон:
– Шевелись, тихоокеанцы! Точнее наводи!
Командир БЧ-7 инженер-капитан-лейтенант корабельной службы Смирнов репетовал по внутренней связи приказ командира корабля, прибавив к нему несколько терминов и определений, весьма далеких от физики и радиоэлектроники. Командовавший дивизионом РЛС старший инженер-лейтенант корабельной службы Раппопорт от рева в наушниках скривился, точно надкусил лимон, и впился взглядом в экран, на котором вспыхивали зеленоватые точки засветок. Затем спросил у оператора, старшины первой статьи Шацкина:
– Сколько?
Неуклюжий, худой, с крупными кистями пианиста Шацкин пожевал губами и сообщил:
– Им на восемьсот тридцать метров дальше взять надо. – Снова пожевал губами и добавил: – И пусть выстрелят ровно через пять минут двадцать секунд: англичане вроде в ритм вошли…
– Смотри у меня, – прошипел Раппопорт и передал данные Смирнову.
Тот в свою очередь сообщил данные Беляеву, и через полминуты координаты наводки уже переводили на «Ямато». Перевод занял еще полминуты, а орудия сверхдредноута уже заряжались. Подаватели подали в стволы снаряды, затем – блестящие цилиндры зарядов, гулко лязгнули затворы, и стволы, чуть вздрагивая, пошли вверх.
– Уте!
Теперь уже не угадать, намеренно ли указал командир советского лидера чуть меньшую дистанцию, или это оператор РЛС ошибся на пару-тройку десятков метров? Снаряды снова упали с недолетом. И снова, нырнув, прошли под водой сорок два метра до борта «Дюк оф Йорк» и ударили на полметра ниже подводного броневого пояса…
Если бы снаряды «Ямато» были не в воде, то можно было бы сказать, что они попали во вражеский линкор на излете. Но они были в воде, а термина «на исплыве» – увы! – не существует. Однако ситуация была очень и очень похожа на излет: куда более плотная, нежели воздух, вода сильно затормозила их, и бронебои Социалистической Японской Империи лишь слегка клюнули британца в борт. Вот только «слегка» – понятие растяжимое…
Полуторатонные стальные махины проломили подводный борт, застряли в нем и взорвались. Линкоры типа «Кинг Джордж V» отличались отменной остойчивостью. Возможно, что по этому показателю это были лучшие корабли в мире, ведь даже крен в пятьдесят пять градусов не приводил их к опрокидыванию. Если только был целым борт. Но пять снарядов из девяти вскрыли англичанина, словно консервную банку. Идущий двадцатью четырьмя узлами «Дюк оф Йорк» за считаные секунды принял более пяти тысяч тонн воды. Не снижая скорости движения, он, словно самолет, делающий в воздухе «бочку», перевернулся и исчез под водой, точно уроненная в реку свинцовая чушка.

На советских и японских кораблях еще не успели стихнуть «Ура» и «Банзай» по поводу утопления второго британца, когда крейсерские и минные силы англичан пошли в отчаянную атаку, горя желанием сквитаться за чудовищные потери. Им навстречу метнулись крейсера и эсминцы стран социализма, а оба линкора занялись «Ринауном». На палубах «Акаги» и «Кага», точно угорелые, метались матросы, заправляя баки самолетов, заряжая им оружие, подвешивая бомбы и торпеды. Тюдзю Оикава собирался поставить победную точку в сегодняшнем сражении.

И именно в этот момент к Объединенной эскадре Советского Союза и Социалистической Японии подошли самолеты, поднятые с авианосцев эскадры адмирала Тови. В воздухе их встретила единственная дежурная пара все того же отчаянного сеи Хироеси Нисидзава. Он и его ведомый успели вернуться первыми и, пополнив топливо и боезапас, снова взлетели. И, несмотря на подавляющее превосходство англичан, два «Рейзена», точно свирепые сторожевые псы, кинулись в атаку.
Авиагруппы двух престарелых авианосцев-ветеранов состояли в основном из устаревших самолетов, а у «Викториес» она была совершенно не слетана – летчики лишь два месяца как начали базироваться на совсем недавно вступивший в строй корабль, но… Но их было слишком много!
Нисидзава со своим ведущим свалили четыре неуклюжих двухместных истребителя Фэйри «Фульмар», прочесали очередями строй летучих анахронизмов – торпедоносцев «Суордфиш», и намертво сцепились с полутора десятками истребителей «Сихаррикейн» и «Сигладиатор». Последний свой самолет Хироеси Нисидзава сбил тараном – боезапас был отстрелян «до железки». Дико завопив в микрофон: «Тенно хейко банзай!», он врезался в «Сихаррикейн», и оба самолета одним пылающим клубком рухнули в море.
А в это время две эскадрильи новейших закупленных в США палубных бомбардировщиков «Донтлесс» атаковали японские авианосцы. Если бы конвойные эсминцы и крейсера были рядом, вряд ли «Медленно, Но Смертельно» смогли бы даже приблизиться к могучим кораблям. Но теперь одних зениток авианосцев явно не хватало.
Первые бомбы упали рядом с бортом «Кага». Кажущийся громоздким и неповоротливым огромный авианосец резко вильнул вправо, потом влево, и ловко уклонился от всех полутонных бомб. В зенит отчаянно лупили спаренные 127-мм орудия, заходились рычанием 25- и 23-мм автоматы: в Мурманске на авианосцы установили по четыре дополнительных русских зенитных спарки, которые были точнее, скорострельнее и дальнобойнее японских. Один за другим в море рухнули три объятых пламенем «Донтлесса», а еще один просто исчез в ярко-белом облаке взрыва.
Уклоняясь от бомбардировщиков, «Акаги» тоже вертелся, словно собака, гоняющаяся за своим хвостом. Но ему не повезло: сперва одна, а затем и вторая бомбы грянули на его палубу, заставленную готовившимися к взлету самолетами. И там разверзся огненный ад.
Разлившийся горящий бензин через люки аэролифтов попал на ангарную палубу и прежде, чем аварийная команда успела приступить к его тушению, охватил поднятые наверх авиационные бомбы. Один за другим «Акаги» потрясли три взрыва – от первого несколько не взорвавшихся сразу бомб разлетелись по ангарам. Тяжелее всего кораблю обошелся третий взрыв: четырехсотпятидесятикилограммовая бомба угодила прямо в стенку двадцатикубового резервуара с авиационным бензином.
Но авианосец не сдавался. На полетной палубе матросы и летчики, хрипя «Кисамара!» «Яриман!» и «Дзаккэнае!», голыми руками сталкивали за борт пылающие бомбардировщики, истребители и торпедоносцы. Горели матросские ватники, трещали, ссыхаясь от жара, кожаные куртки и шлемы летчиков, но японцы не сдавались. Не обращая внимания на ожоги и даже на то, что буквально горят заживо, экипаж «Акаги» яростно боролся за жизнь своего корабля…
Оикава несколько секунд молча смотрел на горящий авианосец, а затем совершенно спокойно произнес:
– Такаянага-сан, велите задробить стрельбу по линкорам… – И после секундной паузы: – Приказ линейным кораблям: поддержать авианосцы главным калибром.
Через восемь минут орудия «Ямато» и «Конго», поднятые на предельные углы возвышения, ударили шрапнелью по британским самолетам.
«Нам не дано предугадать, чем наше слово отзовется…» Зажигательный зенитный снаряд «Ямато» массой тысяча триста шестьдесят килограммов представлял собой полый тонкостенный цилиндр, заполненный восемью слоями цилиндрических поражающих элементов – стальные стержни и полые трубки с зажигательной смесью. Полторы тысячи убийственных посланцев. Зажигательные элементы загорались примерно через полсекунды, и каждый давал язык пламени до пяти метров. Пятиметровый хвост в три тысячи градусов…
Подобным же образом был устроен и зенитный снаряд главного калибра «Конго». Их разрывы перечеркнули небеса огненными зигзагами, накрыли волны британских самолетов и…
Сразу два пылающих «Суордфиша», так и не успев освободиться от торпед, рухнули на палубу «Кага». И там разверзся такой же ад, что раньше пришел на «Акага». Даже хуже: взрывы торпед добавили хаоса и ужаса. Бомбы и торпеды на подвесках загоревшихся «Аичи» и «Накадзим» тоже принялись рваться одна за другой, и вдруг «Кага» резко накренился. Казалось, что он – живой, и встряхивается, сбрасывая со своей спины-палубы горящие самолеты. Командир корабля дайса Дзисаку Окада побледнел: от сотрясений корпуса сдетонировал запас зенитных снарядов батареи правого борта. Авианосец получил опасный крен. Окада сообщил о полученных повреждениях Оикава и, слушая ответ, незаметно вздохнул с облегчением: флагман приказывал ему вести корабль в Мурманск. Тюдзю пообещал выслать вслед за ними русский эсминец: «Разъяренный» получил два попадания восьмидюймовыми снарядами и стал практически бесполезным для боя – англичане слишком удачно угодили в оба торпедных аппарата. Однако артиллерия его уцелела, так что в качестве сопровождающего искалеченного авианосца он вполне годился, поэтому Оикава тут же приказал «Разъяренному» выходить из боя и следовать за «Кага».
В это время бой крейсерских отрядов уже подходил к своему логическому завершению. Японские корабли отчаянно маневрировали, стараясь загнать британские крейсера под перекрестный огонь. В воды Северного моря медленно погружался горящий ярким костром «Калинин», а в пяти милях от него на волнах качались обломки, за которые отчаянно цеплялись пара десятков человек в оранжевых спасательных жилетах. Это было все, что осталось от легкого крейсера «Уганда», неосмотрительно сунувшегося под прицельный залп «Калинина». А еще двумя милями дальше «Фурутака» увлеченно доколачивал «Эксетер», который совершенно напрасно оторвался от своего отряда и кинулся на выручку «Уганде» и «Ньюфаундленду», опрометчиво решившим вдвоем атаковать, как казалось, одинокого «Калинина». Советский крейсер дорого обошелся англичанам: «Уганда» получила одно за другим попадания двух полных бортовых залпов, раскололась и затонула, а искалеченный «Ньюфаундленд» отчаянно пытался уйти как можно дальше. Хотя его капитан – коммандер Томас Лоундер, отчетливо понимал: уйти поврежденному крейсеру, едва-едва развивающему десять-одиннадцать узлов, никто не даст, – он все равно с отчаянием обреченного тянул и тянул потерявший обе носовые башни изуродованный «Ньюфаундленд» подальше от того места, где все еще докручивалась чудовищная мясорубка, перемалывающая в фарш цвет британского королевского флота. Лоундер уже не раз и не два успел проклясть себя за то, что поддался на уговоры уже покойного кэптена Бранта – командира «Уганды», разобраться с легким русским крейсером. Шестнадцать шестидюймовок двух легких английских крейсеров казались более предпочтительными, чем девять семидюймовых орудий комми, но, как очень скоро обнаружилось, только казались. Выяснилось, что дальнобойность русских куда больше, чем можно было ожидать, а стрельба, управляемая станцией радиолокационной наводки – чудовищно меткая. Третьим же залпом «Калинин» разнес в куски носовую башню «Ньюфаундленда», а через несколько минут и вторую башню постигла та же участь. «Уганда» попробовала прикрыть своего мателота, да вот только результаты были не самые удачные. И тогда покойный Брант запросил помощи, которая и явилась в виде «Эксетера».
О, да! Шесть восьмидюймовок быстро остудили пыл развоевавшегося русского, да вот только к нему на помощь пришел «Фурутака». Японец был почти полной копией «Эксетера», разве что чуть-чуть побольше. «Эксетер» мог бы попробовать навязать поврежденному «Фурутака» маневренный бой на больших скоростях, но основательно избитый к тому моменту «Калинин» ухитрился последним своим залпом вывести из строя половину котлов англичанина. И теперь «Фурутака» азартно добивал его, выбирая позиции так, чтобы оставаться вне зоны обстрела противника…
Четыре тяжелых японских крейсера довольно быстро разнесли в клочья легкий крейсер «Фиджи» и основательно повредили «Дорсетшир». Сказалось их значительное превосходство в тяжелых орудиях бронирования. Сорок орудий калибром двести миллиметров слаженно рявкали, и скоро англичане поняли, что зря полезли в атаку. Могли ведь и удрать…
Соотношение калибров сложилось совершенно не в пользу флота его величества, и, несмотря на утверждение, что Британия должна править морями, ситуация для него с каждой минутой становилась все хуже и хуже. Японские крейсера обладали большей скоростью, а потому два из них – «Кумано» и «Микума» – уверенно пресекали попытки «Норфолка» и «Суссекса» вырваться из огненных клещей. Три легких крейсера – «Цейлон», «Бермуды» и «Ямайка» – отчаянно маневрировали, стараясь выскочить из-под обстрела «Могами» и «Судзуйя», но сохранивший полный ход японский крейсер не собирался давать им такой возможности. Русские и британские эсминцы бойко перестреливались друг с другом, и потому не могли принять участия в бою крейсеров.
Тем временем пожар на «Акаги» удалось ликвидировать, и даже спасти полдесятка истребителей и два торпедоносца. Но кораблю досталось преизрядно. На вопрос Оикавы о повреждениях командир авианосца дайса Тайдзиро Аоки немногословно сообщил, что корабль не утратил боеспособности, и что остатки авиагруппы готовы выполнить любой приказ. Но не более одного раза.
– Почему? – изумился Оикава. – А если я пошлю их на разведку?
– Они не смогут сесть, Оикава-сан, – бесстрастно сообщил Аоки. – Если «Акаги» разовьет скорость, необходимую для взлета самолетов, то примет через пробоины в носовой части столько воды, что утонет.
Тюдзю помолчал, а затем отдал приказ крейсерам прекратить гоняться за остатками противника, добить торпедами вражеские авианосцы и обеспечить конвой избитому «Акаги».
Этот приказ спас последний британский тяжелый крейсер «Суссекс» от неминуемой гибели. К тому времени «Норфолк», получивший пятьдесят с лишним попаданий, окончательно вышел из строя. Его команда покидала горящий корабль, который все глубже и глубже оседал в воду, хотя и оставался на ровном киле. А экипаж «Суссекса» все никак не мог поверить, что бойня закончилась. Японские корабли лихо разворачивались и неслись туда, где у самого горизонта маячили громады авианосцев.
На «Арк Ройал», «Глориос» и «Корейджес» не сразу сообразили, что дело, как говорится, пахнет керосином. А когда поняли, что к ним несется смерть в виде мощнейших в этой части океана крейсеров, было уже поздно. Авианосцы рванулись в разные стороны, но это им не помогло.
«Глориос» не сумел убежать от «Кумано» и «Микума», которые раз за разом всаживали в него стадвадцатипятикилограммовые снаряды. После шестого залпа британец загорелся и начал быстро крениться на левый борт. С палубы горохом посыпались люди, но спасения не было. «Глориос» перевернулся.
«Корейджесу» не повезло еще больше: первый же снаряд попал в корму и вывел из строя половину винтов. Авианосец резко снизил ход, после чего «Могами» легко догнал его и расстрелял в упор.
«Арк Ройал» же подлетел под залп орудий «Конго», наведенных с лидера «Баку». Полутонные снаряды насквозь прошили палубы и взорвались на днище несчастного корабля. Авианосец на мгновение замер, выбросил вверх, точно кит-переросток, струю воды и пара, и с гулким хлюпающим звуком провалился под воду.
В этот самый момент командовавший кораблем его величества «Ринаун» кэптен Линдси, двадцать седьмой граф Кроуфорд, понял, что соединение S погибает совершенно бесславно и бесполезно – легкий крейсер и эсминец явно не в счет! – и отдал приказ идти в атаку на японские линкоры. «Ринаун», бросаясь из стороны в сторону, чтобы сбить прицел японским комендорам, на полном ходу устремился вперед. Он черпал воду пробоинами в носовой части, все больше и больше зарываясь в волны, но Линдси не обращал на это никакого внимания. Он должен уничтожить хотя бы один из чертовых линкоров коми! Должен – и все!
«Ямато», получив к этому времени два попадания снарядами 14 дм, пострадал незначительно, но Гихати Такаянага все же решил не рисковать, и флагман начал отходить, уклоняясь от боя на ближних дистанциях. А вот капитан «Конго» дайса Осаяба, наоборот, выкатил свой линкор вперед, благоразумно решив прикрыть собой драгоценный флагман…
«Благими намерениями устлана дорога в ад», – гласит народная мудрость. Ее знают все. Но только те, кого жизнь била и ломала, знают продолжение: «А благоразумными поступками – аж в три слоя!» Осаяба полагался на то, что Такаянага будет прикрывать собой покалеченного «Акаги». Собственно, командир «Ямато» так и собирался поступить, но Оикава слегка качнул головой и велел уводить почти не пострадавший флагман прочь от побитых кораблей эскадры. Тюдзю опасался, что отход к поврежденному авианосцу может поставить последнего под удар, а потому «Ямато» начал уходить в противоположную сторону. И в какой-то момент флагман и второй линкор состворились…
Командир башни Y лейтенант О’Доннел протер глаза: корабли комми на одной линии! Об этом можно было только мечтать! Не дожидаясь приказа, он скомандовал залп.
Пятнадцатидюймовый снаряд миновал «Конго» и угодил в борт «Ямато» – точно в окончание бронирования цитадели. Восемьсот семьдесят один килограмм сжатой, спрессованной в сталь смерти пробили легкую броню кормовой оконечности и взорвались, корежа и ломая гребные валы левого борта.
«Ямато» не замедлил с ответом, и в борт «Ринауна» грянули два полуторатонных снаряда. Они вспороли броневой пояс и разнесли в клочья центральный боевой пост. Почти одновременно в линейный крейсер попали и еще два гостинца – от «Конго». Британский корабль, построенный по схеме «сильный, но легкий», содрогнулся, башню Х вырвало мощным взрывом, вверх ударил столб огня, и «Ринаун», не снижая скорости, ушел под воду. На короткое мгновение в воздухе мелькнули бешено вращающиеся винты, на поверхность выбросило шапку пены, и все кончилось. Пора было подводить итоги…

Итоги были неутешительными. «Ямато» был серьезно поврежден: он плохо слушался руля и мог выжать не более четырнадцати узлов хода. У «Конго» вышла из строя кормовая башня «си», а несколько пробоин снизили максимальную скорость хода до двадцати одного узла. Изрядно пострадал крейсер «Микума» – тяжелый снаряд, разорвавшийся между башнями «ити» и «ни», заклинил обе в положении на левый борт. Эскадренный миноносец «Громкий» потерял кормовую установку 130 мм, снесенную взрывом за борт вместе с расчетом, на «Грозном» по той ж причине не досчитались второго носового орудия.
Теперь эскадра снова собралась вместе. Оикава упрямо вел свои поредевшие корабли в Мурманск, надеясь на то, что оставшиеся без авиации британцы потеряют его в море. Но будучи по натуре скептиком, тюдзю не слишком-то полагался на удачу, а потому приказал передать на базу зашифрованную радиограмму. В ней он докладывал о потерях – своих и противника, сообщал о том, что боезапаса осталось не более половины штатного боекомплекта, информировал о резком снижении эскадренного хода, а также вежливо интересовался, не будет ли командующий Северным флотом настолько любезен, чтобы оказать эскадре помощь авиацией берегового базирования. Разумеется, он – Оикава, понимает, сколь сложно будет исполнить его такую несвоевременную просьбу, но…
Командующий Северным флотом вице-адмирал Арсений Григорьевич Головко еще раз перечитал расшифровку радиограммы Косиро Оикавы и тихо выматерился сквозь зубы. Цветистые обороты восточной вежливости не могли скрыть главного: Соединенная эскадра Стран Социализма – на грани разгрома! Да, они нанесли врагу немалые потери, и случись что – дорого продадут свои жизни, но допустить уничтожение кораблей – таких мощных и таких нужных именно здесь, на Севере! – ни в коем случае нельзя. И дело даже не в том, что за такое достанется по самое не могу! Конечно, товарищ Сталин – не пай-мальчик из детского сада, и если эскадра погибнет, Головко по головке не погладят, но самое страшное – Мурманск останется беззащитным. И захват Скандинавии будет бессмысленным: в любой момент англичане и французы высадят на берегу десант, от которого не помогут никакие ракеты береговой обороны…
Головко снова выматерился, затем нажал кнопку селекторной связи:
– Кузнецова мне! Немедленно! – после чего поднял глаза на адъютанта, принесшего расшифровку сообщения Оикавы. – Зашифруйте и передайте на объединенную эскадру за моей подписью: «В связи с полученными тяжелыми повреждениями основных боевых кораблей приказываю следовать в Нарвик»…

Гидросамолет взлетел с чудом уцелевшей катапульты крейсера «Могами», круто пошел вверх, и почти тут же эфир взорвался криком: «Западные дьяволы! Они здесь!» Выслушав новость, тюдзю Оикава долго сидел молча, сосредоточенно глядя на портрет Сына Неба, и размышлял. Эскадра уже двадцать три часа шла максимально возможным ходом на восток. Приказ идти в Нарвик пришелся очень кстати: не все японские корабли смогли бы одолеть долгую дорогу до Мурманска. И вот теперь, когда они почти дошли…
Сохраняя маску абсолютного спокойствия, Оикава спросил флаг-штурмана:
– Накада-сан, сколько нам осталось до Нарвика?
Тот вскочил, коротко поклонился:
– Нарвик от нас на расстоянии ста шестидесяти миль, Оикава-сан. Это немногим менее двенадцати часов полным ходом…
Да, действительно. Почти дошли. Не хватило буквально одной соломинки…
– Такаянага-сан, – тюдзю повернулся к командиру флагмана. – Прикажите готовить «Ямато» к бою.
Дайса так же коротко поклонился и начал отдавать необходимые распоряжения. А Оикава уже запрашивал Аоики, есть ли возможность поймать нужный для взлета остатков авиагруппы ветер, чтобы не утопить при этом корабль…
Повинуясь приказам, крейсера растягивались в длинную кильватерную колонну, на уцелевших эсминцах готовили к бою торпедные аппараты. Но Оикава слишком хорошо осознавал тщетность этих приготовлений: слишком мало кораблей у него, и слишком много – у противника.
Покончив с приказами, он поклонился портретам Божественного Тенно и Сталина, затем положил перед собой чистый лист гладкой рисовой бумаги и достал свою любимую нефритовую тушечницу. Проверил, не высохла ли тушь, выбрал в бамбуковом футляре кисточку…

На бумагу легли черные знаки:
Сходят снега с горы.
Так же уходим и мы,
Если велит долг.

Оикава посидел, медитируя над своим предсмертным хайку, потом взял другой лист и переписал стихотворение, заменив «долг» на «честь». Снова помедитировал, взял первый вариант хайку и сжег его в бронзовой курильнице. Теперь все. Он подготовился к смерти и готов встретить ее бестрепетно и спокойно, как и подобает истинному самураю, служащему великому делу Сына Неба.
На «Акаги», который шел навстречу ветру, готовили к запуску уцелевшие торпедоносцы и истребители с подвешенными бомбами. Пилоты «Райзенов» собрались отдельной группой, пустили по кругу флягу с холодным саке, а потом, аккуратно порезав себе руки, вывели кровью друг другу на лбах иероглиф «Победа». Затем они сняли парашюты и велели техникам крепить бомбы намертво – они до конца будут атаковать англичан и не выйдут из последнего пике, чтобы как можно точнее ударить врага в самое уязвимое место.
Но вот пилоты заняли свои места в кабинах. Чихнув, зарычали моторы. Матросы повисли на хвостах, стабилизаторах и крыльях самолетов. Пусть винты наберут обороты, и тогда шансов на взлет будет больше. Хоть ненамного, но больше…

И в этот момент над эскадрой Стран Победившего Социализма раздался глухой низкий рокот. Он ширился, нарастал, вот он уже подобен лавине, сходящей с горы, вот…
Из облаков вынырнул первый самолет, за ним еще, еще и еще. Над эскадрой волна за волной шли двухмоторные самолеты с красными звездами на плоскостях и фюзеляжах – торпедоносцы Ил-4, бомбардировщики Ер-2. Казалось, что от них уже не видно облаков – самолеты закрыли их своими крыльями. Но вот появились и четырехмоторные машины – ТБ-7 Северного флота, 62-й гвардейский отдельный тяжелый ударный полк морской авиации дальнего действия. Глазастые пилоты и сигнальщики ухитрились разглядеть, что под фюзеляжем каждого четырехмоторного гиганта подвешено нечто продолговатое, с небольшими крыльями.
– Это самолеты? – завороженно спросил молоденький матрос Йоко. – Они несут с собой истребители?
Никто не успел ему ответить. Прошедшая над ними и приветственно покачавшая крыльями воздушная армада вдруг осветилась множеством вспышек. Ракетоносцы ТБ-7 начали атаку со средней дистанции.
Крылатые ракеты 110-РХ срывались с подвесок и с жутким воем устремлялись к вражеским линкорам, авианосцам, крейсерам. Управляемые по инфракрасному лучу, они подходили к целям, неся тяжелые потери от заградительного зенитного огня, но часть все же прорвалась сквозь завесу огня и стали. Прорвавшиеся резко взмывали вверх и почти отвесно пикировали на врага.
Вот две ракеты почти одновременно вонзились между башнями А и В «Нельсона», над которым тут же вспухло яркое облако взрыва. Еще не успел отгрохотать этот взрыв, как еще одна ракета впилась в трубу «Ройал Оук», и могучий корабль буквально подскочил от взрыва полутонной боеголовки, прорвавшейся к самым котлам.
Следующей жертвой стал крейсер «Кент», в который угодили сразу три ракеты. Одновременно. Этого даже линкору хватило бы с лихвой, так что казалось, будто «Кент» растворился в нестерпимо ярком пламени взрыва.
ТБ-7 еще отстреливали свои ракеты, а на эскадру британского адмирала Тови уже упали первые бомбы. Предвоенные наставления гласили, что бомбить движущиеся корабли с горизонтального полета – дело безнадежное и бессмысленное. Наверное, это были правильные наставления, но они не подходили для того случая, когда сто тридцать бомбардировщиков накрывают кусок моря сплошным ковром бронебойных бомб. Внесли свою лепту и торпедоносцы: «Ривендж» получил в борт четыре торпеды, потерял ход, запарил, накренился и был быстро добит тремя полутонными бомбами. В крейсер «Саутгемптон» попали сразу пять торпед, от чего он переломился и мгновенно затонул. Опустевший «Викториес» пылал от попадания не менее восьми крупнокалиберных бомб, старенький «Аргус» перевернулся от торпедных попаданий и теперь дрейфовал, бесстыдно выставив в северное небо свое облезлое днище. Остатки Британской эскадры торопливо разворачивались, стараясь вырваться из этого побоища, но авиаторы Северного флота отпустили их лишь тогда, когда были сброшены последняя бомба и последняя торпеда. Победа, стоившая британцам двенадцати кораблей, из которых четыре были линкорами, а еще три – авианосцами, обошлась генералу Кузнецову в тридцать два самолета. Одним из которых командовал подполковник Виктор Алексеевич Кузнецов. Его младший брат…

8

Необходимость – страшное оружие.
Цицерон Марк Туллий 

Сталин внимательно слушал доносившийся из телефонной трубки аппарата закрытой связи хриплый голос императора Японии и воркующий тенорок переводчицы. Затем кашлянул, и лейтенант Семен Такамацу – наполовину японец, приготовился переводить.
– Я очень благодарен, товарищ Сын Неба, за действия ваших моряков. Профессиональные действия. Операция «Гром с вершины Фудзи», – по губам Иосифа Виссарионовича пробежала тень улыбки, – дала отличные результаты. Есть мнение, что товарищи подданные Сына Неба, разрабатывавшие и подготовившие эту операцию, достойны награды. Высокой награды достойны эти товарищи.
Он подождал, пока закончится перевод, и продолжал:
– Решение товарища Ямамото не посвящать товарища Оикаву во все подробности операции было совершенно правильным решением. И теперь мы можем быть уверены в безопасности наших северных рубежей. Совершенно уверены можем быть. Товарищи поручили мне передать вам, товарищ Сын Неба, просьбу о награждении товарища Ямамото. Со своей стороны мы хотели бы сообщить, что есть мнение представить вас лично, товарищ Сын Неба, товарищей Ямамото, Оикаву и Такаянагу к званию Героя Союза ССР.
С той стороны раздались возражения: император считал себя недостойным такого звания…
Сталин дослушал все восточные эпитеты с японского конца провода и веско добавил:
– Есть мнение, что подготовка операции «Московский ветер» вступила в свою завершающую фазу. Нужно преподать урок заокеанским поджигателям войны. Достойный урок должны получить заокеанские агрессоры.

А страна, как ни странно, жила почти обычной жизнью. Несмотря на жуткую мясорубку в западной части, не были захвачены ни Минск, ни Киев, и уж тем более Харьков, и не было никаких к тому подвижек. Поэтому чемпионат СССР по футболу прошел по графику и собрал многотысячные стадионы. Да, были определенные трудности с продуктами питания и предметами первой необходимости, но были и приобретения. Так в магазинах появился шелк, и многие модницы уже щеголяли яркими платьями из китайского шелка. Кроме того, пошли товары из Японии, и теперь на кухнях можно было увидеть японские примусы, которые отличались не только экономичностью, но и внешне выглядели довольно привлекательно. И в целом жили совсем неплохо. Ведь не было ни миллионов эвакуированных, ни безвозвратных потерь пахотных земель и жилого фонда. Да, многие из перемещенных из западных областей жили в многокомнатных бараках, но они и до этого проживали не во дворцах, и такие дома для них были безусловным улучшением жизни. Также сказалась и передача в колхозы и совхозы огромного количества военной техники, которую наштамповали в предыдущие годы. С бронемашин снималось все лишнее, делалась нормальная кабина, и фактически новенькие тягачи и трактора отправлялись в машинотракторные станции, в особенности на целину, где уже трудились десятки тысяч перемещенных с запада.

Сталин отодвинул в сторону сводки и, покосившись на незажженную трубку, вздохнул. Многое в этом варианте истории выглядело значительно лучше. Многое, да не все. Теперь Советский Союз фактически воевал с половиной мира, но и делал это не в одиночку. Приобретение Китая в качестве новой провинции и Японии союзником – в безусловный плюс. И союзниками японцы были куда более честными, чем американцы и англичане в той истории. Но войны с применением химического оружия смогли избежать, лишь фактически пригрозив лидерам западных стран физическим уничтожением. Зато новые граждане СССР стали весьма перспективным приобретением. Китайские студенты учились с фанатичным упорством и тянули за собой и так не бездельничавших учащихся остальной части Союза, что сказывалось на общем уровне подготовки специалистов. Правда, пришлось открыть более десятка новых вузов, но это лишь вложения в будущее страны. А еще китайцы отчаянно воевали на фронте и уже заслужили высокую репутацию в среде советских офицеров.
Иосиф Виссарионович встал и, мягко ступая по текинскому ковру, прошелся по кабинету.
Многое изменилось с этим Новиковым. Теперь у Сталина есть своя пресс-служба, которая занимается всеми делами, связанными с почтой, корреспондентами и прочим, что сильно экономило время. А еще, теперь к нему на стол каждый день ложился очередной доклад наркомата госконтроля. И ценность этой информации было трудно переоценить. Фактически у него появился еще один информационный канал для обеспечения управленческих решений. И не просто канал. Очень многие вещи стали происходить в рабочем режиме. Например, ситуацию с горюче-смазочными материалами на селе смогли решить лишь тройки Госконтроля. Не боящиеся ни черта, ни бога, они подлавливали нечистых на руку начальников, и временами дело доходило до перестрелок, но дело сдвинулось так, что прибывающим к месту сотрудникам НКВД приходилось лишь фиксировать уже собранные доказательства и оформлять трупы или новых ударников северных строек.
Три независимых информационных канала – НКВД, Осинфбюро, Госконтроль – удачно дополняли официальные источники, позволяя принимать взвешенные решения, а это сейчас было особенно важно.
А еще стали меняться люди. Словно от Новикова в стороны пошли какие-то неведомые круги, которые захватывали все более и более отдаленные зоны в обществе. Он сам был свидетелем, когда охрана, получив сообщение, что к резиденции летят немецкие парашютисты, спокойно стали вытаскивать из подвала тяжелое вооружение, попутно размышляя на тему о том, что противодиверсионные подразделения корпуса, конечно же, возьмут всех, и им пострелять точно не удастся. И все это быстро, без суеты и беготни, словно подобное случалось раз в неделю. Охрана, которой продолжал командовать Власик, изменилась буквально на глазах. Люди двигались словно барсы, и в глазах появилось что-то такое… Сталин чуть прищурился, отыскивая аналог, но перед внутренним взором почему-то все время вставал Новиков с его жестким, насмешливым, но при этом удивительно живым взглядом.
Даже Чкалов словно обрел второе дыхание. С начала боевых действий все рвался в воздух лично водить пилотов в бой, а после разговора с Киром наконец обратил внимание на авиазавод и уже две недели, оторвавшись от боевых действий, вылизывает свою новую игрушку – реактивный истребитель Су-310. Бесконечные аварии, когда турбина разлеталась в клочья или сгорала, словно порох, закончились, и Люлька смог сделать стабильно работоспособный двигатель. Теперь в воздухе над Монино часто мелькал стреловидный силуэт новой боевой машины, лихо выписывающей фигуры высшего пилотажа.
А его прямой начальник Лаврентий? Даже стилистика донесений и докладов изменилась. Сухо, спокойно… «Имели место массовые нарушения соцзаконности, приложение № 1 и № 2. Уголовные дела №№… закрыты по направлению осужденных к местам отбывания наказания». А ведь любил приплести Ленина и решения съездов. Любил, чего уж там. Да и прочие тоже словно очнулись. Нет, конечно, внутрипартийной борьбы никто не отменял, и интриги плетутся по-прежнему, но… намного меньше. Над всеми, словно старуха с косой, стоит этот будетлянин, или, как у них там в будущем говорят, попаданец и воспитанные им волкодавы.

Представитель ГКО при генеральном штабе Красной Императорской армии Японии маршал Тимошенко уже второй час наблюдал за словесными кружевами, которые плели офицеры армии флота, обсуждая план нападения на главную базу американских сил на Тихом океане – Перл-Харбор.
Американцы еще не вступили в войну открыто, но десятки их кораблей рыскали по Тихому океану, пересекая торговые пути или нахально вторгаясь в территориальные воды, нападая на японский флот. Американские самолеты, когда без опознавательных знаков, а когда и не скрывая национальной принадлежности, атаковали советских и японских рыбаков и краболовов. А на Командорских островах и в южных провинциях Китая уже шли настоящие сражения, когда американские солдаты нападали на части соединенной Красной армии. Кроме того, недавно полученные разведывательные данные говорили о том, что во Французском Индокитае, Малайе и Сингапуре появились американские морские пехотинцы, и день ото дня их становится все больше и больше. Обеспокоенный всеми этими событиями Сын Неба повелел решить проблему если не навсегда, то во всяком случае надолго.
Иногда переводчику не удавалось поспеть за всеми перипетиями словесной баталии, но и так было понятно, что идет банальное перетягивание одеяла – влияния и будущих преференций, и это при том, что сама база представляла собой довольно крепкий орешек. Наконец адмиралы и генералы договорились о разделе зон влияния и приступили собственно к обсуждению плана.
Совершенно секретная депеша из Москвы довольно точно описала и будущий ход переговоров, и способ штурма, так что никаких сюрпризов для себя Семен Константинович не услышал.
После обсуждения предполагаемой эффективности нападения самолетов-снарядов, управляемых пилотами-смертниками, и последующей зачистки базы десантниками, адмирал Ямомото наконец обратил внимание на молчаливо сидящего представителя северного союзника.
– Возможно, маршал Тимошенко-сама хочет что-то добавить?
Высшие офицеры Японии уважительно поклонились маршалу. Они уже немного разбирались в советских наградах, и впечатляющий «иконостас» героя Гражданской войны заставлял их проявлять дополнительное уважение.
– Хочу… – Немолодой уже Семен Константинович грузно поднялся и шагнул к карте. – Предлагаю внести в план изменения в соответствии с планом совместной операции «Северный ветер».
Услышав незнакомое название, генералы и адмиралы удивленно переглянулись. «Северный ветер»? Что это? И лишь Исороку Ямомото улыбнулся. Он-то прекрасно знал, о чем сейчас пойдет речь.
Постепенно все взгляды устремились к Божественному Тенно. Там, где обычно висел его образ, запечатленный на холсте в простой буковой раме, сейчас сидел Он. Сам. Бог и тень Бога. Красный Социалистический Бог Красной Социалистической Японии. Император Сева…
Сын Неба медленно наклонил голову, подтверждая разрешение Тимошенко говорить. Семен Константинович коротко, на японский манер, поклонился императору и продолжал:
– Спецэскадрилья «Ре» в составе шести специально модифицированных высотных бомбардировщиков, взлетев с территории Социалистической Империи, подойдет к Оаху на высоте двенадцать тысяч метров и сбросит двенадцать трехтонных бомб в район базы.
– Они смогут преодолеть шесть с половиной тысяч километров с таким грузом? – изумился министр флота Есидо Дзэнго.
– И вернуться, – Тимошенко утвердительно кивнул.
– Но всего двенадцать бомб, пусть даже трехтонных, не нанесут фатального ущерба такой большой базе, как Перл-Харбор, – возразил один из адмиралов. – Мы хорошо знаем возможности таких боеприпасов, так как испытывали их в ходе подготовки к войне. Или это химическая бомба с каким-то новым типом отравляющего вещества?
– Возможно, имеются в виду те виды оружия, которые разрабатывал полковник Исии Сиро? – поинтересовался генерал Котохито. – Два года назад его командировали к северным братьям, и как сообщали, он работает в Ренинграде, в Институте экспериментальной медицины…
– Никак нет. – Маршал едва заметно улыбнулся. – После бомбардировки уже не понадобится никакой десант. Вся база будет фактически уничтожена. Долговременных поражающих факторов нет, это не отравляющие вещества, но эффект для построек и кораблей будет разрушительным. – Маршал подумал немного и добавил: – Кроме того, ничто не мешает нам сделать бомбовый удар первой стадией, после чего вы сможете оценить его эффект и принять решение о продолжении операции.
Ничего не понявшие из такого объяснения генералы и адмиралы, не посвященные в тайны планирования Большой Стратегии, растерянно смотрели на Сына Неба, все так же неподвижно сидевшего на своем месте. Наконец император Хирохито соизволил успокоить своих верноподданных. Он поднялся с места и подошел к Тимошенко. В наступившей тишине явственно прозвучал его высокий, чуть хрипловатый голос:
– Наши северные братья, руководимые нашим другом и братом Старин-сан, предлагают нам свой меч, чей удар позволит сберечь многие и многие жизни детей Ямато. Для нанесения удара по длинноносым варварам, что не осмеливаясь открыто напасть на наши победоносные войска, бьют исподтишка, точно воры в ночи, сформирована специальная эскадрилья «Ре», которая и нанесет первый удар по вражескому гнезду.
Он помолчал, давая присутствующим время осознать, что это не вопрос для обсуждения, а окончательное решение, которое никому не по силам изменить. Затем Хирохито продолжил:
– Соединенная эскадрилья «Ре» будет держать связь с десантными силами и флотом. Сыны Аматэрасу прошли подготовку вместе с северными братьями на полигоне в… – Тут он споткнулся на сложном слове, напрягся и тщательно, по слогам выговорил: – Се-ми-па-ра-ти-ни-дзе-ке, в Великой Западной Степи. И да осенит великая Аматэрасу оомиками путь своих детей, что уверенно идут по пути всеобщего мира, равенства и процветания…

Эскадрилья «Ре» – шесть высотных бомбардировщиков АНТ-403, поднялась с аэродрома Мацуда близ Иокогамы, пробежалась тенью над зарослями барбариса нандина, мимолетно отразилась в водах реки Цуруми и взяла курс на крошечный тихоокеанский островок. Луна светила ярко, и экипажам не было нужды пользоваться ночеглядами. Взлетев четвертого августа, они пересекли линию смены дат и попали, словно на машине времени, в третье августа.
На борту каждого самолета кроме дополнительных топливных баков было всего лишь по две гигантские бомбы, которые к тому же находились фактически на внешней подвеске – в специально сделанных углублениях фюзеляжа.
Долгий перелет даже для опытного экипажа был непростым, но в туполевских «Антонах», кроме обычных удобств типа туалета, были даже кухня и отсек для отдыха, а также довольно обширная кают-компания. Порой Каманин, который вел головную машину, забывал о том, что они в воздухе, потому что кроме гула двигателей и редких воздушных ям, ничего не говорило о том, что полет продолжается. Не было даже необходимости дышать через кислородный аппарат, так как вся кабина представляла собой герметичный отсек.
Через четырнадцать часов полета штурман эскадрильи подполковник Гатин щелкнул тангентой СПУ.
– Командир, три минуты до цели.
Второй пилот, сеса Есихара Сога, уточнил:
– Обратный отсчет начинать, Каманин-сан?
– Хай, – кивнул головой командир, и Сога включил секундомер, периодически рыча японские числительные в микрофон.
Генерал-майор Каманин посмотрел вниз, но кроме белесой дымки не увидел ничего. С высоты в двенадцать километров даже линкор был бы просто незаметным пятнышком на фоне огромного Тихого океана, но снижать высоту категорически запрещалось. Об этом генерал-лейтенант Новиков предупредил особо. Теперь опытнейшему летчику предстояло буквально попасть ниткой в игольное ушко, причем с разбега.
Пискнул датчик облучения радиолокатором, но Николай Петрович не обратил на это никакого внимания. Нет на такой высоте никаких истребителей.
– Всем. Освободить главные стопора груза.
Два свободных члена экипажа, одетые в портативные дыхательные аппараты, через тамбур шлюза перешли в грузовой отсек.
– Главные стопора сняты.
– Готовность к сбросу – одна минута. Пятьдесят девять секунд, пятьдесят восемь…
Оператор бомбометания не отрываясь смотрел в коллиматорный прицел, где по океанской глади скользила рубиново-красная точка, и стоило ей коснуться пятнышка бухты, четким движением нажал кнопку общего сброса бомб всей эскадрильи.
Двенадцать бомб, похожие на белых акул из-за сплющенного корпуса и широких плавников-стабилизаторов, рухнули вниз. Каманин сразу же толкнул сектора газа вперед, увеличивая скорость и, не сворачивая, начал уводить эскадрилью как можно дальше.
Бомбы достигли острова практически одновременно, и тридцать шесть тонн аэрозоля горючей смеси взметнулись, накрывая половину Оаху, а через мгновение сработали детонаторы.
Облако взрыва накрыло бухту и прилегающую часть острова и вызвало детонацию складов со снарядами, что дополнительно усилило разрушения.
Увидев вспышку, разметавшую дымку, Каманин нажал клавишу, и в эфире зазвучали такты «Москвы майской»:

Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся Советская земля.
Холодок бежит за ворот,
Шум на улицах сильней.
С добрым утром, милый город,
Сердце Родины моей!

Японский разведчик, в нарушение всех приказов подошедший к островам на пять километров, просто смахнуло с неба как муху, а пару, находившуюся дальше, помотало, словно в блендере, и когда японские летчики восстановили управление, в их ушах все еще стоял чудовищный грохот взрыва.

Тюдзю Нобутаке Кондо поднес к уху протянутую ему гарнитуру. Через легкие шипение и похрипывания явственно слышалось:

Солнце майское, светлее
Небо синее освети.
Чтоб до вышки мавзолея
Нашу радость донести.
Чтобы ярче заблистали
Наши лозунги побед,
Чтобы руку поднял Сталин,
Посылая нам привет.

Тюдзю удовлетворенно вздохнул, слушая чужие слова, и поднял руку:
– Внимание! Приказ всем: приготовиться к встрече с цунами!
На кораблях заревели колокола громкого боя, по палубам раскатились, словно брошенная наземь горсть риса, матросы. И вот из-за горизонта поднялась водяная стена. Она мчалась навстречу японским кораблям, подхватила их, вскинула вверх и мощным размахом швырнула вниз. Кондо невольно схватился за консольный стол, чтобы удержаться на ногах, но все уже кончилось. Теперь впереди была лишь обычная океанская зыбь.
Тюдзю приказал доложить о потерях и повреждениях. К счастью, ничего страшного не произошло, лишь у нескольких эсминцев и авианосца «Дзуйхо» обнаружилась фильтрация в трюмных отсеках, да на «Хирю» сорвало с креплений торпедоносец, и тот, словно норовистая лошадь, слегка поскакал по ангару, повредив кроме самого себя еще пару соседей.
Убедившись, что никаких фатальных повреждений никто из кораблей Ударного Авианосного Соединения Первой дивизии линейных кораблей и кораблей армии не получил, Нобутаке Кондо отдал приказ поднять дальние разведчики и провести воздушную разведку района базы Перл-Харбор.
Но взлетевшие с авианосца разведчики ее не нашли. Впрочем, и Оаху как такового тоже не было. Взрыв снес тонкий слой вулканического грунта, сам остров раздробило на мелкие куски, и отдельные пятнышки суши, уцелевшие после бомбардировки, ничем не напоминали привычные очертания острова.
Нобутаке Кондо приказал подвести флот как можно ближе и теперь рассматривал в мощный бинокль брюхо перевернутого линкора «Миссури». Зрелище было фантастическим и очень, очень страшным. Тюдзю опустил бинокль, истово поклонился портрету Божественного Тенно и вознес благодарственную хвалу Сыну Неба, решившему сделать Нихон союзником северных братьев. Теперь адмирал и в мыслях не назвал бы их «северными варварами», потому что мощь, продемонстрированная ими, была чудовищной, словно сами свирепые демоны ада вырвались из его ледяных недр.

Разведчик ВМФ США G-44 «Уиджи» был поднят в воздух с Гавайев через девять часов после чудовищного грохота, пронесшегося над островами. Поначалу было не до того: невероятной силы цунами хлестнуло по побережью самого крупного из Гавайских островов, и срочно пришлось организовывать спасательные работы на побережье. Все это время – целых пять часов! – в наиболее пострадавшем городе Хило пытались связаться с Гонолулу, чтобы узнать, можно ли рассчитывать на помощь со стороны администрации самоуправляемой территории, или следует обходиться только собственными силами. Но Гонолулу молчал, равно как и военно-морская база Перл-Харбор. И добро бы еще безмолвствовали телефон и телеграф – волна запросто могла повредить донные кабели, – но радиостанции…
Встревоженные этим молчанием члены администрации и командир гарнизона Гавайев в течение следующего часа приняли решение отправить к Оаху самолет-разведчик, задачей которого будет наладить связь, хотя бы почтовую, с главной администрацией Гавайских островов. Еще около трех часов разведчик готовили к вылету и собирали экипаж, раздерганный по аварийным и спасательным командам.
Майор Обадия Бернсайд легко поднял свою летающую лодку в небо, внутренне радуясь тому, что верный «Уиджи» во время цунами пребывал в ангаре, куда был вытащен для переборки левого двигателя. Остальные самолеты эскадрильи валялись сейчас на причале грудой бесполезного искореженного металла, а его птичка, на носу которой было начертано «Gaga Gaga» и красовался смешной рисунок гаги с выпученными глазищами, осталась боеготовой. Проскочив знакомые, словно свой карман, острова, пилот заложил широкий вираж, пытаясь отыскать Оаху, но под крылом гидросамолета была лишь россыпь крошечных пятачков суши, к которым можно было пристать лишь на лодке.
Майор Бернсайд снизился, пытаясь понять, что это такое. Может, неожиданно ожил какой-то вулкан, и теперь здесь вырастает еще один остров? А куда в таком случае делся Оаху? Не мог же он заблудиться здесь, где каждый камушек, каждый дюйм пляжа, каждая долбаная пальма стали почти родными за шесть лет службы!
Оаху не было. Не было, и все тут. Майор начал осознавать, что произошло, лишь когда снизился до ста футов и прошел над россыпью рифов и отмелей. Сквозь толщу огромного месива взбаламученной донной грязи угадывались какие-то странные продолговатые тела, темневшие на дне. Не веря своим глазам, Бернсайд заложил второй вираж. Он до мельчайших подробностей разглядел кучи мелких обломков, плавающих поверх воды, и вдруг явственно увидел яркий спасательный круг, на котором четко читались черные буквы: «ARISONA».
Бернсайд повернулся к радисту:
– Томми, ради Христа, скажи мне, что я сбрендил!
Лейтенант Пикок дернул кадыком, затем побледнел, и его затошнило. Бернсайд схватил его за грудки и затряс, вопя:
– Скажи, что мы сбрендили! Скажи, что этого не может быть! Твою мать! Этого не может быть!
База флота, где базировались огромные линкоры и авианосцы, аэродром, многотысячный город, радары и радиомачты, пальмы и вулканы – все это просто отсутствовало. Не существовало как материальные объекты.
Пикок захлебывался рвотой, а Бернсайд вдруг вздернул свой разведчик вверх. «Уиджи» полез в небеса, фут за футом забираясь все выше и выше. Тысяча футов, две тысячи футов, три… На десяти тысячах майор остановил подъем и огляделся. И увидел…
Милях в пятидесяти от того, что еще недавно было цветущим островом, поднимались в голубые небеса столбы корабельных дымов. Бернсайд рискнул подойти поближе и, определив два авианосца и три самых крупных линкора, рванулся назад.
Уйти ему не дали. Два истребителя, на фюзеляжах и плоскостях которых пылали ярко-алые круги, где скрестились серп, молот и меч, легко догнали тихоходного G-44. Но стрелять они не стали. Просто облетели вокруг, покачали крыльями, а один подошел совсем близко, и Бернсайд взвыл от бессильной ярости: хорошо различимый пилот в кожаной куртке с меховым воротником показал майору «нос»…

9

Для моралистов требуются здоровые добротные ужасы, иначе они ничего не увидят.
Оноре де Бальзак 

Франклин Делано Рузвельт второй час читал доклад флотской комиссии о расследовании «инцидента на Перл-Харбор». Так адмиралы назвали самую позорную страницу в истории американского флота. Читал и не мог отделаться от предательского холодка, струящегося между лопаток. Сам Рузвельт был относительно миролюбивым человеком, но также он был реалистом, и когда партии войны удалось приобрести решающее влияние, он не стал поперек потока, а просто предоставил событиям развиваться своим чередом. И предпосылки для успеха были немалые. Мощный флот, мобилизуемая армия были готовы не только расширить зону влияния в Тихом океане, но и поучаствовать в переделе старушки Европы.
Теперь после этой страшной бомбардировки все выглядело совсем не так привлекательно. Нужно было объяснить избирателям, куда испарились три новейших авианосца, два линкора и огромное количество кораблей поменьше. Кроме того, были уничтожены громадные запасы снарядов и взрывчатых веществ. Но страшнее всего, что погибло более двадцати тысяч моряков и пять тысяч гражданских, а вот этого ему могут и не простить.
Рузвельт еще раз просмотрел доклад, по привычке отметив ключевые пункты красным карандашом.
Военные утверждали, что для таких разрушений должно было взорваться не менее ста тонн тротила, причем одновременно. Это, конечно же, невозможно: налет целой армады бомбардировщиков не смогли бы не заметить. Значит, японцы или русские, а скорее вместе, применили какое-то новое оружие. Что, учитывая дальность нанесения удара, навевало совсем не радостные мысли. От русской Камчатки до западного побережья США расстояние намного меньше, чем от Японии до Гавайев. И кто знает, каков боевой радиус у этих красных самолетов. А если учесть принципы бусидо и коммунистической морали, сложенные и перемноженные сами на себя, то Социалистический альянс запросто может посадить на такой бомбардировщик экипаж из фанатиков-смертников и отправить его в один конец, что автоматически удваивает дальность полета…
Президент почувствовал слабость и дурноту, представив мысленным взором серебристого многомоторного дракона в небе над Большим Яблоком или Чикаго. Он идет на высоте, недосягаемой для истребителей и зенитных снарядов, и несет в своем металлическом чреве смерть. А когда внизу разверзнется ад, где-то там, на немыслимой высоте десятков тысяч футов, комми заорут «Ура!», или «Банзай!», или все вместе. И дракон развернется, гордый в своей неуязвимости, уйдет на свою базу, а потом снова вернется, принеся новую порцию убийств…
А тут еще и трудности с Манхэттенским проектом, который в перспективе должен был решить проблему «большой дубинки». На инженеров и ученых проекта напал настоящий мор, и уже более двух десятков ведущих ученых, собранных со всего мира, погибли. Но это было бы еще полбеды: еще добрый десяток просто исчезли. Буквально растворились в воздухе. Правда ФБР утверждает, что все смерти и исчезновения естественны или вполне укладываются в определение «несчастный случай», но само слово «случай» неуместно, когда говорится о такой концентрации смертей. Особенно если в половине тех самых «случаев» не найдено тел. От Роберта Сербера, например, осталась только шляпа, от его жены – обгоревшая туфля. Даже генерал Лесли Гровс, возглавлявший проект, заговорил о божьей каре, что для этого вояки было совсем не свойственно. Кстати, именно уцелевшие сотрудники бесследно исчезнувшего Оппенгеймера установили, что на или над Оаху была взорвана не бомба, созданная на принципах расщепления материи, а что-то другое.
И ведь ответить на столь наглый выпад совершенно нечем! До реализации атомного проекта пройдет еще несколько лет, и это в самом лучшем случае. А война – вот она! Прямо сейчас настойчиво стучится в двери, и решение принимать нужно прямо сейчас.

А несчастный случай, приключившийся с учеными-ядерщиками, стоял в Георгиевском зале Кремля и улыбался во всю ширь, наблюдая, как Всесоюзный староста – Михаил Иванович Калинин – неловко прикрепляет Звезду Героя к ее высокой груди.
Женя Кострикова, которую пластические хирурги превратили из просто симпатичной девушки в настоящую мужскую погибель, лично отправила на тот свет восемь из двадцати шести ученых и пять инженеров, занимавшихся ядерной бомбой в США, а еще двенадцать умудрилась переправить вместе с семьями в СССР. Да и в самом деле: что всегда сочувствовавшему коммунистическому движению Оппенгеймеру, или члену компартии Себеру делать в оплоте империализма? Нечего, абсолютно нечего…
Теперь ее и несколько других товарищей, входивших в группу, награждали за успешное выполнение приказа. Тихо и практически келейно, но в присутствии первых лиц государства – Калинина, Молотова, Ворошилова и Берии, – что придавало мероприятию совсем другую окраску. Наконец Калинин справился, и под аплодисменты Женя отошла к столу, где уже поставили шампанское, и ловко подхватила бокал на тонкой длинной ножке.
Сталин, стоявший пообочь, одобрительно улыбнулся и внимательно посмотрел на дочь своего старого друга и верного соратника, союзника, сподвижника. Он искал в ее лице знакомые черты и легко обнаруживал их. Упрямый лоб, внимательные глаза, чуть поджатые губы…
Слегка наклонившись к Евгении, Иосиф Виссарионович спросил:
– Что, дочка, тяжело было?
– Никак нет, товарищ верховный главнокомандующий, – Женя озорно улыбнулась, и в зале словно включили дополнительное освещение. – Тяжело было в учении. Несколько раз думала: все, сейчас сдохну. А потом оказывалось, что это только начало…
Сталин хмыкнул. Он вспомнил рассказы Васьки и Артема об обучении у Стального Кира, представил себе, что должна была испытывать эта молодая, совсем еще молодая девчонка, например, на марш-броске, и поежился.
– Может, есть просьбы, пожелания или какие-то вопросы?
– Просьб нет, товарищ Сталин. – Майор Кострикова тряхнула светлыми кудрями, выбивавшимися из-под форменного берета. – А вопрос… – Она ярко улыбнулась и посмотрела прямо в глаза Сталину. – А что вы делаете сегодня вечером?
Сталин усмехнулся.
– Ну, ты, дочка, удивила. Зачем тебе старый, больной грузин, неужели молодых парней вокруг мало?
– Парней много, а товарищ Сталин – один! – Она упрямо сжала губы. – Вот Надежда Новикова, уж вообще ничего и никак – без слез не взглянешь! – какого мужа отхватила! А я чем хуже?
– Лучше, лучше… – Сталин хотел взмахнуть рукой, но вовремя вспомнил, что держит бокал с шампанским. Внимательно наблюдая за девушкой, он отпил и поставил бокал на столик. – Значит, приглашаешь меня на свидание? – Он хмыкнул. – Решительная.
Сталин внимательно посмотрел в глаза девушке, которую видел еще совсем маленькой, и уже хотел мягко отказать, когда вдруг какая-то дикая, шальная мысль проскочила, словно молния, у него в голове. Иосиф Виссарионович вдруг подумал, что уже давно все выверяет и выстраивает каждый свой шаг, словно на минном поле, и что в той, уже не состоявшейся истории ни к чему хорошему не привело. Ни друзей, ни нормального дома… А что такое дом для горца?
– У меня есть встречное предложение. – Глаза Сталина потеплели. – Говорят, выпустили новую комедию, «Кавказская пленница», с Серовой и Райкиным. А потом можно зайти поужинать. Как тебе такой план?
– Отлично, товарищ верховный главнокомандующий. – Евгения нетерпеливо переступила ногами. – Может, тогда прямо сейчас сбежим?
Уже покидавшую Кремль парочку нагнал Власик.
– Товарищ Сталин! – Он укоризненно посмотрел на вождя и перевел взгляд на Кострикову. – А вы, товарищ майор! Никакого представления о дисциплине!
– Спокойно, товарищ Власик. – Сталин с улыбкой посмотрел на начальника своей охраны. – Сегодня товарищ Кострикова будет меня охранять.
Власик уже хотел сказать что-то, но когда посмотрел в глаза Сталина, сдулся и перевел взгляд на Женю.
– Оружие есть? – Он полез в карман, но в руках Евгении, словно из воздуха, материализовался «Маузер HS» с коротким набалдашником глушителя.
– Вот, товарищ генерал-лейтенант.
– А-а-а… – Власик кивнул и вздохнул. – Вас, новиковцев, не переделаешь. Даже на награждение со стволами.
Он махнул рукой и пошел по коридору.

Охрана дальнего радиуса бдила, и облако телохранителей двигалось вокруг чинно прогуливавшейся парочки, изображая из себя прохожих, продавцов и прочий московский люд. Построенный к четырнадцатой годовщине Великого Октября в Доме на Набережной кинотеатр «Ударник» встретил их гомоном и толкотней выходного дня. Женя уже представила себе, как они будут стоять в очереди за билетами, когда вдруг возникла некая суета, и выскочивший из здания мужчина, представившийся директором кинотеатра Вартановым, проводил их в небольшую ложу с уютными кожаными диванами и тактично испарился.
Фильм, переснятый по сценарию 1966-го года, но с новыми актерами, получился не хуже и зрители смеялись в тех же местах и точно так же восхищенно вздыхали, когда активистка, комсомолка и спортсменка в исполнении Валентины Серовой демонстрировала подтянутую фигурку. Аркадий Райкин, исполнявший роль Шурика, тоже выкладывался на всю катушку, и хохот в зале не стихал до последних кадров.
Наутро молва о Сталине, гуляющем под ручку с красавицей майоршей – героем Советского Союза облетела всю Москву. Мужики понятливо улыбались, с мыслями, что Сталин-то еще ого-го, а женщины завистливо вздыхали.

Исороку Ямомото принимал маршала Тимошенко в своем родовом доме в Киото, и к этому приему он готовился особенно тщательно. Мощь оружия, продемонстрированная северными союзниками, была такова, что он уже не раз и не два возносил хвалу Сыну Неба Божественному Тенно за то, что он не позволил Японии втянуться в войну с русскими. Страшно было даже подумать о том, что могло случиться, упади эти бомбы на Токио или любой другой город. Аэрофотографии уничтоженной базы американского флота вызвали настоящий шок в японском генштабе и массу предложений о том, как можно использовать это оружие в войне против американцев. Но Ямомото не давала покоя совсем другая мысль.
Маршал прибыл точно в назначенное время, и, щадя его немолодые кости, хозяева усадили гостя в традиционное европейское кресло, поставив рядом столик с напитками и легкой закуской.
Отсюда с террасы дома открывался замечательный вид на гору Симэй, серебрившуюся ледяной шапкой в свете заходящего солнца.
Семен Константинович с удовольствием попивал зеленый чай из тончайшей фарфоровой чашки и, ведя беседу ни о чем, внимательно поглядывал на командующего объединенным флотом Исороку Ямомото, ожидая, когда же тот, наконец, перейдет к делу. Он уже успел ознакомиться с этикетом и нравами японской элиты и не торопил события, наслаждаясь прекрасными видами и угощением, явно приготовленным с учетом его европейского вкуса.
Наконец японец решил, что выказал достаточное уважение гостю и, точно так же не торопясь, перешел к делу.
– Как уже наверняка известно Тимошенко-сан, флот Божественного Тенно одержал несколько впечатляющих побед над западными варварами, и в немалой степени благодаря помощи нашего верного и доблестного союзника. Теперь пришла пора следующей ступени войны. Мы должны нанести удар по Панамскому каналу, который позволяет быстро перебрасывать помощь и ресурсы тихоокеанскому флоту.
Наши инженеры разработали и сделали несколько авианесущих подводных лодок, которые смогут скрытно подойти и нанести удар по шлюзам канала. Но к сожалению, даже всех имеющихся самолетов, базирующихся на лодках типа 400, не хватит для надежного уничтожения шлюза. – Адмирал замолчал и вопросительно посмотрел на маршала. – Возможно, у вас есть иное решение этой проблемы?
– Те бомбы, которые мы сбросили на Перл-Харбор, не помогут. – Тимошенко покачал головой. – Да и не долетят бомбардировщики до канала с такой нагрузкой. Но есть в принципе решение не хуже. – Семен Константинович вытащил из стального чемоданчика невзрачную папку из черной кожи. – Здесь фотографии и основные технические характеристики так называемой крылатой ракеты «Заря». Дальность полета около пятисот километров. Если на конечном участке траектории будет установлено специальное оборудование, например на самолете, то ракету можно направить в конкретную точку, плюс-минус метр. Сделать это можно так. Самолет с системой наведения вылетает заранее и пробирается поближе к шлюзу, после чего следует запуск ракеты, или серии из ракет с временной задержкой. Самолет обеспечивает подсветку цели и перенос удара на новые мишени, после поражения предыдущей.
Глядя на то, как расширились глаза японца, когда тот листал документы из папки, маршал едва заметно усмехнулся. Он и сам был в шоке, когда впервые увидел это оружие и результаты его применения. Тонна взрывчатки, которая была вдвое мощнее тротила, рвала средний корабль пополам, а мощный двигатель разгонял ракету почти до восьмисот километров в час. Единственная такая ракета могла гарантированно уничтожить шлюзовой створ, а пара десятков превратит весь канал в руины.
К сожалению, ракет таких было немного, хотя саратовский завод трудился в четыре смены. Но слишком велика была потребность в подобном оружии. Вражеские штабы, аэродромы и другие подобные цели на западном фронте не переводились, и основная масса ракет шла именно туда. Но для восточного союзника приказом Сталина было выделено целых двадцать штук и два комплекта управления. Последние шли не только вместе со специалистами, но и с системой самоуничтожения, гарантированно превращающей всю конструкцию в мелкие обломки при малейшей попытке вскрытия.
Долистав документы, адмирал вежливо качнул головой, обозначая поклон.
– Вы сумели меня удивить еще раз, хотя вроде бы дальше некуда. Не удивлюсь, если в вашем арсенале есть что-то гораздо мощнее.
– Есть, конечно. – Маршал, уже ознакомленный с результатами первого в мире испытания ядерного заряда, кивнул. – Но пока придержим на черный день. Уж больно штука грязная. Люди и через тридцать лет будут умирать.
Для удара по каналу флот выделил своих лучших пилотов, и они в течение двух недель учились наводить луч лазера на мишень и переносить его по сигналу с земли. Грузоподъемность и размеры самолетов «Сейран», базирующихся на подводном авианосце, была такой, что аппаратура наведения и аккумуляторы с трудом разместились, заняв все свободное место.
Все три гигантских подводных авианосца i-400 участвовали в операции по уничтожению Панамского канала, не считая грандиозной операции по отвлечению сил американского флота, которую проводил императорский флот с помощью дезинформации через вскрытый американцами код «Хризантема». Сейчас основные корабли американцев искали ветра в поле севернее Панамского залива, а группа подводных лодок, осторожно обходя патрульные корабли, выдвинулась с юга.

Стоило лодкам всплыть, как экипажи техников начали быстро выкатывать самолеты из палубных ангаров и приводить их в полетное состояние. Самолеты стартовали один за другим, и через тридцать минут все девять машин были в воздухе. Курода Кенро, капитан воздушных сил флота, поднял свой «Сейран» с подводной лодки, как только техники закончили предстартовую подготовку самолета, и сейчас внимательно осматривался в поисках вражеских кораблей. Но пока все было тихо. Последними взлетали самолеты, оснащенные системой прицеливания для ракет, и как только они заняли свое место в строю, группа начала движение к цели.
Через полчаса неприметный сухогруз под бразильским флагом распахнул створки трюма, и электрический подъемник вытянул наверх платформу с закрепленными на ней двумя крылатыми ракетами, уже в боевом положении. Полыхнуло пламя разгонных движков, и с оглушительным ревом ракеты унеслись к цели. Через пять минут стартовали еще две, и так далее, пока трюм корабля не опустел.
Выполнив свою задачу, судно развернулось и отправилось на юг, где должно было затонуть во избежание утечки информации.
Самолеты шли уже над Коколи, совсем рядом с западным шлюзовым сооружением канала, когда первая пара ракет ударила в створки шлюза в точку, которую с трудом удерживал японский летчик. Огромный столб воды взметнулся почти на стометровую высоту, и миноносец, проходивший шлюз, вмялся носом в противоположную створку. Капитан Курода с удовольствием наблюдал, как внизу возник столб дыма, но его подчиненный Рока Мицуо не отвлекался, и вторая пара ракет снесла еще один шлюз.
Самолеты сделали круг, и новая пара, обнаружив своими датчиками пятно лазера, нырнули к земле.
Восемь ракет уже уничтожили западный шлюзовой комплекс, так что с особым удовольствием командир эскадрильи приказал Мицуо направить две оставшиеся ракеты в огромный танкер, севший на брюхо в обмелевшем канале, и крейсер, уже нащупавший своими зенитками группу японских самолетов.

Как ни странно, но наибольшие трудности в восстановлении создал именно танкер и двести тысяч тонн нефти, разлившиеся по поверхности озера Мирафлорес, являвшегося частью канала. Несколько кораблей, попавших в огненный мешок, сгорели до остова, а все приводные механизмы шлюза превратились в спекшийся до монолита комок металла. Досталось даже войсковому транспорту «Ла Гуардия», который разбило о бетонный берег.

Уже через четыре часа после происшествия подробный доклад и фотографии разрушенного канала легли на стол президента Соединенных Штатов Франклина Рузвельта.
Первый шок, когда ему принесли радиограмму об уничтожении стратегической водной артерии, уже прошел, и относительно спокойно он рассматривал фотографии искореженных многотонных стальных створов, смятых, словно бумага, и обгорелых остовов кораблей. Он спрятал документы обратно в папку и задумался. Удары русских всегда были точны и крайне опасны, словно наносились мастером-фехтовальщиком.
Следовало признать, что на тихоокеанском поле японо-российская коалиция переиграла Америку вчистую, и это еще очень слабо сказано. Теперь нужно было принимать решение о продолжении этой войны, и решать нужно было с теми, кто и заварил всю эту кашу. Предложение о встрече с ведущими капитанами американской экономики уже было принято всеми заинтересованными лицами, и Рузвельт очень хотел посмотреть в глаза тем, кто ввязал Америку в эту войну.
На этот раз богатейшие люди Америки собрались в одном из загородных клубов, потому что на этом настоял сам Рузвельт, желавший сохранить секретность во что бы это ни стало.
Для разминки Аарон Зелингманн перечислил размеры помощи, отсылаемой союзнику за океаном, и ее примерную стоимость.
– Двадцать пять миллиардов долларов? – Варбург удивленно поднял густые брови. – Это же огромная сумма. И как мы планируем ее взыскать с разоренной Европы?
– Не все меряется прямой выгодой, – ворчливо парировал Зелингманн. – После войны это будет огромный рынок сбыта, который целиком и полностью будет принадлежать нам.
– Если для нас будет это «после войны», – неторопливо произнес Басс Стоунволл. Он, необычно для себя, был тих и спокоен, словно на похоронах. – Если кто-то еще не понял, русские и джапы держат нас за яйца. Причем предварительно врезав по ним сапогом. Сначала они уничтожили бункер этого придурка Гитлера, чем показали, что нам никуда не спрятаться, а потом продемонстрировали бомбы ужасной мощности, стерев базу Перл-Харбор. Напомнить вам географию? От Союза до Западного побережья куда ближе, чем до острова Оаху.
– Наши самолеты… – начал Зелингманн, но был прерван президентом:
– Наши самолеты на такой высоте не летают. – Франклин сжал и без того тонкие губы и наклонился к портфелю, стоящему у подножки коляски. Достав папку, он неторопливо расшнуровал завязки и вынул большой конверт с фотографиями. – А вот что они сделали с Панамским каналом.
Несколько минут в комнате царила тишина, прерываемая шелестом бумаги.
– Вы понимаете, что это была лишь демонстрация? – Ротшильд, который всеми силами пытался не допустить вхождения США в эту войну на начальном этапе, обвел присутствующих злым взглядом. – Что может им помешать вывалить бомбы на Лос-Анджелес или обстрелять этими реактивными снарядами Нью-Йорк?
Напомнить вам, господа, для чего мы полезли в эту войну? За прибылями. А пока я вижу лишь одни убытки. В активе возможное, но не гарантированное присоединение Европы к нашей зоне влияния, и, собственно, все.
– И это если большевики не ринутся завоевывать Европу, – ворчливо добавил Хант.
– Большевикам не выдержать удара объединенной Европы, – Вандербильд скривился. – Сейчас объединенные войска проломят их оборону и вырвутся на оперативный простор.
– Оставьте, Корнелиус, – Стоунволл небрежно взмахнул рукой. – Вы не на собрании «Молодых патриотов Америки» и не на заседании Совета по международным отношениям. Мы вынуждены констатировать, что вся эта европейская свора забуксовала на западе СССР, и сдерживают ее далеко не все силы Сталина. Они, к вашему сведению, даже отводят войска на отдых и лечение, заменяя их на свежие части. Сейчас у комми двенадцатимиллионная армия, и по любому свистку они смогут увеличить ее в десять раз за счет китайцев и частей Квантунской армии, которая уже закончила очистку юга Китая.
– И самое плохое, что мы не знаем, что за тузы в рукаве у этих русских.
– Да есть ли там эти тузы? – раздраженно отмахнулся Варбург.
– Мы еще тех, что лежат на столе, не побили, а если их выскочило два, только господь ведает, сколько там еще, – спокойно ответил президент. – Легко воевать, когда победа уже не вызывает сомнений. Тут сойдет любая ложь, потому что победа все спишет. Но если мы потерпим поражение, нас всех на барабан натянут. Меня-то уж точно, – Рузвельт криво усмехнулся. – И как это ни горько, приходится признать, что первая же серьезная заварушка застала нас со спущенными штанами.
– Но мы можем…
– Ничего мы не можем! – оборвал Варбурга Рузвельт. – Представьте себе, что их бомбардировщики сбросят это чудовищное оружие на Лос-Анджелес или бросят войска на захват Аляски. Оттуда они смогут контролировать каждый наш вздох, держа под прицелом своих воздушных армад, как это происходит в Европе.
– Что вы предлагаете? – визгливо спросил Вандербильд.
– Вылезать из этого дерьма как можно быстрее. – Стоунволл Басс сжал свои огромные кулаки и вызывающе оглянулся. – Прибыли нам не видать, так хоть минимизируем убытки.
– И, господа, – Хант широко улыбнулся, – история на этом вовсе не заканчивается. Мы будем наготове, и как только комми отвернутся, оставим их без штанов. Как говорил мой старик, «не зевай, сынок, и будь готов и к засухе и к урожаю».

10

Корни победы или поражения растут не на полях сражений, а на полигонах и в учебных классах.
Илья Григорьевич Старинов 

– Это катастрофа. – Чудом уцелевший в ходе передела власти министр пропаганды Геббельс стоял перед рейхсмаршалом Герингом, комментируя только что прочитанный доклад разведки о намечающихся в Гонконге переговорах Японии, России и Америки.
– Да, Йозеф, подложили нам свинью проклятые американцы. – Герман Геринг, ставший преемником Гитлера, поднял покрасневшие от недосыпания глаза на бессменного пропагандиста Еврорейха. Ему, конечно, не впервой врать и изворачиваться, выдавая черное за белое, а череду военных неудач за грандиозные успехи. Вот и сейчас наверняка что-то уже варит в своей Бабельсбергской башке. Но эту встречу нужно сорвать любыми средствами. Рейхсканцлер вздохнул и, отпустив взглядом Геббельса, прижал клавишу интеркома: – Руди, вызови-ка мне Ланценаура, срочно.

Подготовка визита Самого в Гонконг, на трехстороннюю встречу с американским президентом, заставила Новикова бросить дела на фронте и мчаться в столицу. Три основных и пять запасных маршрутов следования, организация охраны в пути и на месте, возможные противодиверсионные мероприятия… Список вопросов был огромный, и группа в составе Меркулова, Берии, Власика, Новикова и Чкалова встречалась по два раза на дню для утрясания различных вопросов.
Чкалов взял на себя проработку маршрута Сталина и небо над местом встречи, а Новикову достались диверсанты. То, что они будут, не подвергалось сомнению. Вопрос был только в том, сколько и где.
Оставив три противодиверсионных команды с Власиком, Новиков вместе со штабом, своими лучшими специалистами и техникой, на четырех самолетах вылетел в Континентальную Японию.
«Ант-403» в пассажирском варианте был чуть менее комфортабельным, чем знакомые ему «Боинги», но наголову превосходили любую авиатехнику того времени. Герметичный салон, хорошая шумоизоляция и удобные кресла – все это не шло ни в какое сравнение со слегка переделанными бомбардировщиками, на которых летали лидеры того времени. Пять таких же машин ждали сверхважного пассажира в Москве, и на подстраховке, в Свердловске, стояли еще два.
С собой Новиков вез в основном людей, средства связи и несколько машин, а по земле литерным поездом двигался батальон спецназа со средствами усиления. Впрочем, японские товарищи обещали не только всемерную помощь, но и выделение под его личное командование не менее двух полков из состава 700-й бригады, которая была набрана целиком из мастеров единоборств и ветеранов.
Прилетели они рано утром, и Кирилл, спускаясь по трапу, подивился сочному и прозрачному утру. В воздухе, несмотря на октябрь, совсем не пахло осенью, а было вполне тепло, так что Новиков в легком ПШ чувствовал себя комфортно.
– Как долетели, господин генерал-лейтенант? – Встречавший их представитель императорского генштаба вполне сносно владел русским языком, так что переводчика не потребовалось.
– Отлично, господин генерал. – Новиков сделал шаг вперед и совершил малый поклон.
– Принц Токамацу ждет вас в своей временной резиденции, чтобы разделить с вами сияние этого блистательного утра.
– Принц один?
– Солнцеликая Кикуко Такамацу пожелала присутствовать на этой встрече. – Японец снова поклонился. – Зная о том, что ваша супруга тоже воин, она просила передать ей персональное приглашение.
– Со мной еще люди и техника.
– Для размещения ваших людей приготовлены несколько домов в городе. Машины и солдаты для погрузки уже ждут, так что мы можем спокойно ехать.

Небольшой, но удобный автомобиль быстро повез их по улицам города и через десять минут остановился возле роскошного особняка.
Принц с женой – тоненькой и невысокой, словно подросток, женщиной с миловидным лицом – уже спускались по широкой лестнице, чтобы приветствовать своего гостя.
– Новиков-сама… – Принц, в мундире капитана второго ранга, уважительно поклонился.
– Принц Токамацу. – Новиков поклонился в ответ. – Хочу представить вам мою жену – полковника сил специального назначения Надежду Новикову.
Надя, в новенькой форме с золотыми погонами и рядом сверкающих на солнце орденов, выглядела просто ослепительно.
– Коничива. – Она поклонилась и так же на японском произнесла: – Рада приветствовать большого друга Советского Союза принца Токамацу и его очаровательную супругу.
Принц сделал приглашающий жест, и они вошли в дом.
– У вас удивительный акцент. – Набухито едва заметно улыбнулся. – Не русский совсем. Я бы сказал, что вы выросли где-то на южных островах.
– Это от мужа. – Надя стрельнула глазами в сторону Кирилла.
– Не принимайте на веру все сказанное, принц. – Кирилл тоже перешел на японский. – Это просто так забавно наложилось знание фарси.
– О! – Глаза у принца заблестели. – Еще одна грань таланта моих северных друзей заставляет меня стеснительно краснеть.

За вполне европейским завтраком они поговорили о всяких пустяках, и лишь когда жена принца увела Надежду любоваться коллекцией акварелей, Набухито с Кириллом прошли в кабинет, где на большом столе была расстелена карта Гонконга.
– Приказом императора я назначен координатором обеспечения безопасности с нашей стороны. – Принц ткнул карандашом в остров и обвел западную часть кружком. – Здесь будет проходить сама встреча. Согласно вашим требованиям, все жители уже отселены, а обслуживающий персонал отелей заменен на наших людей. По холмам с суши эту часть острова отсечет смешанная пехотно-бронетанковая бригада. С моря – легкие силы флота, а также авианосец и линкор. В воздухе будет постоянно дежурить одна эскадрилья.
– Солидно. – Новиков кивнул. – А какие меры приняты на случай прорыва подводных диверсантов?
– Патрули на пляжах, цепь стационарных постов… – Токамацу развел руками, словно говоря: «Ну что тут можно еще придумать».
– Предлагаю усилить ваши патрули наблюдателями с приборами ночного видения и радиосвязью. Наблюдателей нужно расположить в замаскированных точках и придать каждому снайперскую пару. Кроме этого, снабдить патрули достаточным количеством гранат. Это по побережью. Далее распределить зоны охраны. Скажем, если самая дальняя – ваша, то за нами будет средний пояс, дальше опять ваши люди, и смешанная команда непосредственной защиты, где все будут знать друг друга в лицо. Таким образом, диверсанту будет трудно пробраться к охраняемым лицам. Ему нужно будет сначала переодеться японцем, потом снова сменить форму, и сделать это еще раз.
Обсуждение нюансов охраны заняло почти два часа, в которые женщины не теряли времени, и из малой гостиной временами доносились негромкий, словно журчание ручейка, смех Кикуко и яркий, будто перезвон серебра, голос Нади.

Две недели подготовки к переговорам пролетели будто один день. Уже прибыла основная часть противодиверсионных подразделений, и объединенный штаб из советских и японских специалистов заработал как надо. Даже китайским товарищам, недавно влившимся в подразделения корпуса, нашлась работа. Они изображали массовку в районах, прилегающих к закрытой части Гонконга, и были глазами и ушами объединенного штаба.
С помпой и огромным эскортом из военных кораблей прибыл Рузвельт. Встречал его император Японии Хирохито, тоже нагнавший к острову Гонконг кучу военных кораблей, которые, покрасовавшись немного, отошли в десятикилометровую зону. С разницей в час, на огромном «Ант-404» с удлиненным фюзеляжем прибыл Сталин, который сразу же поехал в отель, отведенный для встречи трех лидеров.
Все это время Новиков и принц Токамацу провели в центре управления, куда стекалась вся информация от групп, обеспечивающих безопасность саммита и отдельных агентов. Пока все было нормально, и единственное, о чем жалел Кирилл, было отсутствие видеонаблюдения с воздуха и камер в городе. Но миниатюрные камеры пока были очень дороги, а питание самой камеры и мало-мальски мощного передатчика очень громоздким.
Зато принц Токамацу весьма впечатлился организацией системы безопасности и постоянно что-то записывал в небольшие блокноты, которые время от времени менял.

Подводная лодка кригсмарине Тип 17 была новейшей разработкой германских инженеров и отличалась возможностью долго находиться в подводном положении. Для операции по уничтожению лидеров трех стран была собрана сводная команда из итальянских боевых пловцов десятой флотилии МАС, немецких диверсантов из ведомства военной разведки Германии и трех специалистов САС Великобритании. Они смогли скрытно просочиться сквозь охранный ордер американского и японского флотов и замерли в неподвижности на расстоянии трех километров от отеля, в котором пытались договориться лидеры трех стран.
С самого начала диверсантам был дан приказ постараться сохранить жизнь Рузвельта, но люди, отдававшие распоряжение, прекрасно понимали, что если президент США и уцелеет в такой операции, то только случайно.
Догорел короткий южный вечер, и роскошный отель постепенно погрузился во тьму. Пейзаж оживляли лишь патрули, шагавшие по дорогам, и мощные прожектора, скользившие по поверхности моря.
Все двенадцать человек группы почти бесшумно покинули лодку через шлюз в аппаратах для подводного дыхания и двинулись в сторону берега. Изначально все исполнители понимали, что шансов уцелеть практически никаких. Тем не менее все были добровольцами и знали, на что шли.
Для этой операции собрали все самое лучшее. У всех были «Штурмгеверы 41», оснащенные отличными английскими глушителями, изготовленными в мастерских Управления специальных операций, и французскими дыхательными приборами замкнутого типа.
Проплыв три четверти расстояния, диверсанты разделились на две шестерки, и группа отвлечения ушла влево, а основная часть направилась к причалам отеля, где стояло несколько яхт, облегчавших диверсантам выход на берег.
Британской УСО все же удалось протащить своего агента на остров, и сейчас сотрудник министерства иностранных дел США Пол Джон уже доставал из багажа и собирал короткоствольный автомат, чтобы обеспечить диверсантам поддержку в решающий момент.

– Патруль Запад-восемнадцать. Есть движение на пирсе.
– Центр принял. Двигайтесь дальше по маршруту, Запад-восемнадцать. Западу-девять и группам Центр-один, Центр-два, Центр-три занять позицию по третьему протоколу.
– Центр-три принял.
– Центр-один принял.
– Центр-два принял.
– Кукушкам, огонь по команде.
– Принято. – Надя, командовавшая подразделением снайперов, мягко передернула затвор своей АСВ и, дождавшись, когда погаснут прожектора, включила ночной прицел.
Все шесть человек основной группы наконец вышли на берег и, пользуясь темнотой, ползли к боковому входу в отель, когда девятимиллиметровая пуля с негромким шлепком вошла первому диверсанту в ногу. Остальные снайпера не зевали, и через секунду все шестеро были также аккуратно подранены, а любое шевеление пресекалось взметнувшимся у лиц диверсантов фонтанчиком песка.
Группу отвлечения повязали просто и без изысков, закидав гранатами со слезоточивым газом, а агента британской разведки свинтили на выходе из номера так быстро, что тот даже не успел потянуться к ампуле с цианидом, зашитой в воротнике рубашки.
В это время два японских миноносца уже вывесили заградительную сеть, мешая уйти подводной лодке. Впрочем, с оставшимися на борту пятью моряками шансов дойти даже до промежуточной базы не было никаких.
Сработали противодиверсионные группы настолько быстро и ювелирно, что никто из лидеров трех стран и их свита даже не проснулись, а наутро Сталин и император Хирохито за завтраком, со смехом и язвительными комментариями, рассказывали Рузвельту о попытке проникновения.
Но президента США поразила не та легкость, с которой были нейтрализованы лучшие специалисты трех стран, а то, какого взаимопонимания удалось достигнуть руководителям коммунистической России и императорской Японии. Ругнув непечатным словом своих политических консультантов, он улыбался и делал вид, что создавшаяся ситуация его тоже весьма забавляет. Вся стратегия, рассчитанная на создание противоречий между союзниками, летела в пропасть, а вместе с ней летела надежда хоть как-то смягчить наиболее жесткие пункты договора.
Но император Хирохито, человек весьма искушенный в искусстве войны, кроме того, что подыграл Сталину на завтраке, вечером вызвал брата – принца Токамацу, и имел с ним двухчасовую беседу, в ходе которой узнал все нюансы проведенной операции, и что если бы его охраняли только японские подразделения, то ущерб от диверсантов наверняка был бы куда существеннее.
Сталин также пообщался в неформальной обстановке с Новиковым и в конце саммита, когда были подписаны все документы, а Рузвельт убыл на линкор, в торжественной обстановке вручил Набухито орден Ленина, а Кирилл совершенно неожиданно для себя получил из рук императора орден Хризантемы – высшую награду Японии, число награжденных которым не превышало трех десятков.
А всего по результатам противодиверсионных операций было поймано и частично уничтожено более шести групп. Французов, немцев, англичан и даже поляков с галичанами, которым очень не понравилось решение отдать Польшу и Галицию Германии.
Но главным результатом переговоров был полный уход военного флота США из тихоокеанского бассейна. Оставалась только береговая охрана и торговые корабли, которые не могли нести никакого вооружения. Таким образом тихоокеанская война была практически закончена, что позволяло императорскому флоту провести некоторую перегруппировку.

Страшно хрустели под ногами сухие ветки. Казалось, что весь лес наполнился их оглушительным треском. А сзади, пока еще далеко, но неумолимо приближаясь, раздавался лай собак.
Лютый бежал уже из последних сил. Их боевка была уничтожена – напоролись на засаду. Вот ведь как чувствовал: еще когда вылезали из схрона, он зацепился ногой за лестницу и чувствительно приложился мордой в землю. А потом пан сотник заплелся ногой за корень и тоже грянулся оземь. И тоже мордой. Ну ясно же – добра не жди! Еще бабка Рахиль говорила, шо коли дело с изначала не заладилось – так до конца не ладно и пойдет. Он уже было хотел сказать сотнику Рабиновичу, что надо бы вернуться, но не успел: со всех сторон вдруг ударили пулеметы – ягдкоманды свое дело знали добре. Сотня Рабиновича в момент уполовинилась, а те, что остались в живых, могли только бежать. Но егеря не собирались выпускать свою добычу и рванули следом. Лютому повезло: он метнулся вдоль по ручью, а остальные не заметили его маневра и продолжали ломить по прямой. Он слышал, как их добивали.
Вот только потом, вместо того чтобы уйти спокойно восвояси, кляты германы решили для верности прочесать лес. Лютого они не нашли. Но видно, рядом ховались хлопцы с их сотни – их-то и нашли.
Тут-то Лютый и совершил изрядную дурость. Ему б пересидеть, а вернее перележать тихонько этот последний бой, а он не выдержал и рванул наутек. Может, немцы его и не заметили, да злая судьбина вынесла партизана на двух немецких санитаров, которые как раз бинтовали какому-то егерю простреленную ногу. Лютый так и замер перед немцами, а те, в свою очередь, закаменели перед невиданным ужасом. И было от чего: Лютый уж два месяца как в схроне сидел – прокоптился да закоптился так, что даже комары лесные его не трогали. Очень уж ядреный дух от боевкаря шел – кровососов на лету сбивал. Да и одежа его весьма странные свойства приобрела: кой-где засалилась аж до блеска – как в зеркало смотрись, а кое-где так обтрепалась да обмахрилась, что, пожалуй, и нищий у довоенном Львиву побрезговал такой свиткой…
Первым опомнился Лютый, рванул с пояса наган. Наверное, в общей пальбе никто и не обратил бы внимания на три выстрела, да вот только на третьем вышла осечка, и остававшийся в живых санитар успел заорать. Лютый его прибил, но егеря услышали. И теперь вся ягдкоманда за ним гонится. И уж ясное дело не для того, чтобы в плен брать да в лагерь отправлять: санитаров и раненого своего егеря ему не простят.
Лютый бежал из всех сил. Он задыхался, в глазах темнело, но ноги упорно отмеряли лесную землю – шаг за шагом, метр за метром. Винтовку он не бросил, хотя надежды на нее было немного: егеря все больше с «эмпэ» ходят, а в последнее время и вовсе худо стало: появились у германов якись «штюрмхеверы». Вроде автомата, только лупит, чертеняка, шо твой кулемет. Много против такого с винтовкой навоюешь?.. Лай неумолимо приближался, и Лютый попытался прибавить ходу. С разлету взлетел на небольшой холмик, задохнулся окончательно, перед глазами замелькали разноцветные круги…
Уже ничего не соображая, он сделал шаг вперед, запнулся обо что-то и второй раз за сегодняшний день хряснулся о землю. Мордой…
– Я не понял, Геллер, – раздался насмешливый голос. – Это он чего – на тебя напал?
– Да не, Глебка, – другой голос, более певучий. – Это он от фрицев так чешет, что дороги не разбирает.
Лютый помотал головой, но перед глазами все еще плыло. Какие-то неясные фигуры – чисто лисовыки: зеленые, лохматые… Его хватило только простонать:
– Вы хто, а?
Одна из фигур вдруг подалась вперед и забрала у него винтовку. Вторая фигура приблизилась, и Лютый разглядел человеческое лицо.
– Мы кто? Мы-то бойцы Рабоче-крестьянской Красной армии. А вот ты что за хрен с горы, нарисовался – не сотрешь?
С восторгом осознав, что у него появился шанс на спасение, Лютый быстро затараторил:
– Товарыши! Радянськи! Я – боевкарь, Лютый. Це псевдо. Я з Украйнськой Партизанской армий, з УПА. Я ж свий, я ж проты нимцив… Воны нашу сотню… в засидку… всих вбылы… я одын… а воны – за мною… Слухайте, там собакы гавкають… це егеря…
– Геллер, ты не в курсе: он по-каковски блекочет? По-польски?
Зрение окончательно прояснилось, и теперь Лютый видел, что перед ним двое совсем еще молодых парней в странной лохматой одежде в желто-зеленых разводах. Один из них как раз и спросил про язык. А парень тем временем продолжал:
– Хотя нет, он не поляк. Те шипят, ровно гадюки, а этот… Чех, что ли?
– Не, Глеб, это он по-украински, – сообщил второй – могучий детина, чьи широченные плечи не мог скрыть даже этот странный лохматый балахон.
– Как это – «по-украински»? Нет же такого языка. Ты что, Моисей, «Марксизм и вопросы языкознания» не помнишь? Товарищ Сталин ясно же писал, что «…на южных окраинах – украинах используется малоросский диалект…» – процитировал он, заведя очи горе.
– Ну, это да, – согласился Моисей. – Только понимаешь, Глеб, они-то на южных окраинах считают, что это отдельный язык.
– Они-то по темности и необразованности своей могут считать все, что им в бестолковки вступит, а тебе, особенно как политруку…
Моисей вздохнул:
– Ты понимаешь, тут вот какое дело… Я вот у Шевченко читал…
– У кого?! – Глеб, вертевший в руках винтовку Лютого, аж присел. – Ты чего, Геллер, головой ударился? Запрещенные книги читаешь? Нет, главное, нашел кого! Черносотенного националиста, русофоба, предателя и дезертира! Ну, ты, братишка, даешь…
– Якого зрадника? Чому зрадника? – не выдержал Лютый. – Тарас Грыгоровыч Шевченко – велыкый украйнськый поет…
– Ты пока лучше помолчи в тряпочку, – посоветовал Глеб. – Тебя еще спросить забыли. Нет, ну ты, Моисей, вообще… – он выразительно повертел пальцем у виска. – Еще скажи, что у тебя этот Шевченко дома есть…
Моисей смутился.
– Нет… Ну не то чтобы… а вот…
Глеб махнул перед лицом рукой:
– Чур меня! Ты что, на самом деле запрещенку хранишь? Да вы там у себя в Хамовниках очумели, что ли?!
Моисей потупился, а Глеб продолжал:
– Ты соображаешь, что творишь? А твои – мама, папа, бабушка?.. А любушку свою чего под монастырь подводишь? Дочь Орджоникидзе и… Ты чего ж их подставляешь? – Тут он запустил длинную матерную тираду и продолжил уже менее экспрессивно: – Геллер, ты понимаешь, что если что – тебя только Стальной отмазать сможет? Только он тебе потом сам, своей властью так вложит, что год будешь учиться на животе сидеть! – Он сплюнул. – В общем, так… Политрук Геллерман!
Здоровяк в лохматой одежде вытянулся по стойке смирно.
– По возвращении запрещенную литературу сдашь в Особый отдел. Я уж прослежу, чтобы ее у тебя Леха принял. Вопросы?
– Никак нет! – рявкнул Геллерман. И тут же, противореча себе, спросил: – Глебка, чего с этим делать будем?
– С этим? – Глеб посмотрел на Лютого. – Тебя как звать, чудо?
– Лю… то есть Стецко Нечипорук, пане начальнику…
– Местность хорошо знаешь?
– А як же? Звычайно. Це ж мойи ридни мисця…
Глеб поморщился:
– Вот что, ты давай-ка начинай говорить по-русски, а то твой диалект разбирать некогда. Усек?
– Усек, товарышу… Знаю эти мисця…
– Вот и ладно. Проводником будешь, понял? А с егерями мы сейчас все вопросы решим. Сергеев! – позвал он кого-то. – Приготовиться к встрече дорогих гостей!..

Двумя часами позже Стецько сидел возле маленького костра и, опасливо косясь на своих неожиданных спасителей, осторожно прихлебывал горячий пряный бульон из жестяной кружки. Рядом с ним на расстеленной куртке лежали десяток твердокаменных галет, несколько тонких кусочков шпика и кусок плитки шоколада. Когда ему выдали паек, он сперва даже не понял, что это такое: белый прямоугольник, намертво запаянный в целлофан, завернутые в вощанку странные квадратики, толщиной чуть больше самой обертки, и кубик желто-бурого цвета – Лютый решил, что москали над ним издеваются. Но благоразумно промолчал: он видел, что случилось с ягдкомандой после встречи с русскими…
Первыми к месту засады выскочили собаки и тут же были мгновенно убиты бесшумными выстрелами из пистолетов с какими-то невероятно толстыми стволами. Стецько еще не успел понять, что собаки мертвы, как следом за псами последовали их проводники. И тут же с трех сторон ударили пулеметы.
Егеря закувыркались сломанными куклами, но это были хорошие солдаты и быстро сорганизовали круговую оборону. Впрочем, помогло им это слабо: пулеметы постоянно меняли позиции, вели огонь по площадям и накрывали всю позицию егерей перекрестным огнем. А тут еще откуда-то захаркал автоматический гранатомет, и прямо посреди залегших егерей встали невысокие разрывы.
Лютый подполз к тому, которого политрук называл «Глеб», и прошептал:
– Товарышу, там у них ззаду ще группа е. Пидрымка… ну, резерв…
Тот повернул к Нечипоруку голову, почти беззвучно выматерился и прошипел на грани слышимости:
– Слушай, паря, ты по-русски говори, или молчи совсем: пока твой польско-русский говор поймешь – мозги закипят! – Затем добавил уже спокойнее: – Спасибо, да мы и сами с усами. Их резерв сейчас в ножи берут. Ну, и «языков», ясно дело, отловят…
После чего о Лютом забыли вплоть до окончания боя. Впрочем, это было совсем недолго: бойня закончилась в считаные минуты. Вот только сейчас еще пулеметы напористо садили очередями, вот только что мимо вжавшегося в землю Нечипорука прыгнули перекатом двое в мохнатых маскировочных костюмах, причем один из прыгавших из совершенно немыслимого положения ухитрился метнуть гранату; и вот – все. Казалось, что наступившая тишина ударила по ушам мягкой пуховой подушкой…
Лютый еще некоторое время лежал ничком, потом рискнул поднять голову. Он увидел, как к Соколову и Геллерману – такие фамилии были у капитана и политрука, притащили пятерых егерей. Моисей быстро задал десяток вопросов по-немецки, затем качнул головой и обратился к Глебу:
– Глебка, второй и пятый, – Геллерман говорил так тихо, что Лютый едва расслышал. – С остальными только время потеряем…
– Согласен, хотя… пятый? – Соколов говорил чуть громче, словно слегка оглох от стрельбы. – Я бы поставил на четвертого…
– Он амитал не выдержит, – ответил политрук. – Цвет лица… Посмотри.
Глеб легко притянул к себе пленника, каким-то хитрым движением заломил немцу руку и, завернув ее так, что егерь выгнулся назад, свободной рукой оттянул веко. С секунду он осматривал глазное яблоко пленного, потом кивнул и только буркнул:
– Говорил же Стальной, никогда не спорь с комиссаром.
После чего отпихнул пленного прочь от себя и сделал конвойным какой-то странный знак. Указанных Геллерманом пленников оставили перед командирами – только заставили сесть, а остальных споро оттащили в сторону и прикончили ножами.
Дальше Лютый ничего не видел и не слышал, потому что его взял в оборот коренастый настолько, что казался квадратным, лейтенант-особист – круглолицый, веснушчатый, на удивление улыбчивый блондин, с какими-то по-детски удивленными голубыми глазами. Вот только ответы на вопросы, которые он задавал, не становились легче от улыбок и голубых глаз. Лейтенант Вебер, родом из города Энгельс, что напротив Саратова, хотел знать буквально все: как боевики держат между собой связь, кто и как сообщает решения Провода, как действуют беспековые…
Лютый четыре раза вспотел, дважды его принимался бить озноб, а когда лейтенант достал из сумки какой-то сверток, чуть не обделался от страха – решил, что сейчас будут пытать. Но обошлось без «допроса с пристрастием»: лейтенант достал из свертка непонятную машинку, которая записывала вопросы и ответы, а потом воспроизводила их, словно патефон.
После часового допроса Вебер наконец удовлетворенно хлопнул себя по коленке, потом – по плечу ошалевшего Стецька, и ушел докладывать о результатах. А два красноармейца в лохматых бесформенных костюмах отвели Нечипорука к старшине Кулькову, который и выдал боевкарю паек. Некоторое время старшина наслаждался растерянностью Лютого, а потом, смилостивившись, пояснил, что есть что, и как это «что» есть. Милость Кулькова простерлась так далеко, что он даже протянул Стецько жестяную эмалированную кружку. И вот теперь, распарив над кипятком галеты, растворив в кружке кубик бульонного концентрата, Лютый наслаждался жизнью и вкусной – действительно вкусной! – едой…
– Эй, хлопец!
Лютый поперхнулся и подскочил, расплескав на штаны остатки бульона. Перед ним стоял Геллерман:
– Ты чего распрыгался, аки лягва в погожий день? – поинтересовался Моисей. – Поаккуратнее давай, а то обваришь причиндалы – во девки-то огорчатся…
– Я, товарышу политрук…
– Именно ты… А кстати, как ты сказал, тебя звать по-человечески? – Геллерман усмехнулся. – А то на лютого ты как-то не тянешь. Тот, кто тебя так прозвал, настоящих лютых в жизни не видел. Так как звать?
– Нечипорук Стецько Маркович…
– Ишь ты, – восхитился политрук. – И я – Маркович. Выходит, отцы у нас тезками были. Вот, а вас там учили, что мы – разные народы…
Следующие пять минут Геллерман читал Стецько короткую, но содержательную лекцию об интернационализме и солидарности, но потом вдруг резко свернул политические темы и перешел к суровой прозе сиюминутной жизни:
– Так, временно прикомандированный Нечипорук, теперь слушай сюда: нам надо поскорее к Делятину добраться. По карте вроде получается всего ничего – шестьдесят два километра. Но то по карте. А раз ты места здешние знаешь, то…
– Звычайно! Я покажу! Найкротшою дорогой проведу!
– Вот и молодец! – просиял политрук. – Пошли, временно прикомандированный, к командиру. Только вот что, – он внезапно нахмурился, – знаешь, капитан у нас мужик вообще-то не злой, но вот с малороссами он… как бы это помягче… Короче, постарайся по-русски говорить, ага?
– Ага, – машинально повторил Нечипорук, уже шагая за Геллерманом.

11

Культура и внешний лоск – совершенно разные вещи.
Ралф Уолдо Эмерсон 

Выход из войны Америки и сворачивание программы помощи сильно ударило по военным планам Еврорейха. Конечно, кое-что просачивалось контрабандой, или через подставные фирмы, но того потока больше не было, что сразу сказалось на темпах выпуска военной продукции. А учитывая, что войска так и продолжали топтаться на старой границе СССР, внушало совсем не радужные мысли руководству Третьего Евросоюза.
Сложности военного и экономического характера нарастали словно ком, и высшее политическое руководство Еврорейха уже несколько раз пыталось начать переговоры об окончании войны, но всех эмиссаров Сталин отсылал далеко и надолго.
Новый 1943 год СССР встретил не в руинах и разрушенном хозяйстве, а сытым, неплохо одетым и твердо смотрящим в будущее.
Политические дискуссии о том, как заканчивать эту войну, шли и в руководстве СССР, но подход был не завоевательный, а скорее прагматичный. Именно поэтому не бомбили немецкие и французские заводы, и именно поэтому вообще старались не трогать города в глубине континента. Но поскольку европейцы еще не дозрели до правильного подхода к окончанию войны, военная машина СССР работала в прежнем режиме.
К Новому году на фронте уже перемололи более десяти миллионов «просвещенных европейцев», пришедших пограбить, и армия даже первой линии почти на шестьдесят процентов состояла из резервистов второй и третьей очереди. Советские войска в обороне разменивались один к пяти или один к семи, что уже привело к гибели более чем миллиона граждан СССР. Потери не фатальные, но тяжелые, учитывая, что в первую очередь выбивали кадровые и наиболее боеготовые части. Но обучение в военных лагерях и училищах позволяло не только компенсировать потери, но и понемногу наращивать группировку в ожидании весеннего наступления.
Еврорейх тоже готовился, и по всей ширине фронта создавались инженерные сооружения и рылись окопы в надежде сдержать советское наступление если не техникой, то хотя бы трупами, так как в армию было дополнительно призвано более пяти миллионов человек, и общая численность превышала двадцать миллионов.
Но как писали классики, «Жаба хитра, но хрущ с винтом много хитрей ее». Ученые и инженеры Советского Союза в многочисленных НИИ закрытого типа работали над этой проблемой, и первые результаты испытаний внушали ГКО вполне обоснованный оптимизм. Новые тактические ракетные комплексы, системы боевого управления и особо мощные боеприпасы накапливались на складах в готовности к применению.

Новиков, получивший небольшую передышку, вовсю занимался своим Наукоградом и мотался между полигоном и лабораториями, пытаясь выжать из технологий сороковых годов решения двадцать первого века. Получалось на его взгляд плохо, но ученые и военные были в восторге, потому что даже не могли подумать о том, что можно, например, поставить радиотелевизионное оборудование на высотный бомбардировщик и получать картинку поля боя в реальном времени. Одна из таких трансляций произвела на Сталина такое глубокое впечатление, что Кирилл был вынужден бросить целую бригаду разработчиков на проблему больших экранов. И тут очень помогли японские товарищи, которые, как оказалось, имели собственную программу развития электроники и активно ее продвигали. Конечно, в НИИ особого режима их не пускали, но в созданном совместно институте успешно работало около полусотни японских инженеров, делавших прежде всего электронику двойного назначения, такие как высокочастотные элементы и телевизионные системы.
Социалистическая Японская Империя, выиграв войну за Тихий океан, бурно начала осваивать материк и развивать промышленность, что было Советскому Союзу только на пользу, так как создавало очень привлекательные условия для кооперации. Кроме того, простой обмен технологиями и станками давал такой всплеск эффективности, что только за это стоило побороться. Например, бурно развивавшийся японский автопром выдал довольно неплохую машину «Тойота АА», и две сотни этих машин уже колесили по Москве в качестве такси.
Была кооперация и по другим направлениям, особенно это касалось выпуска высокотехнологичных сплавов и их обработки. В результате Чкалов наконец вылизал свой любимый Су-310, и в небо над Москвой поднялись первые реактивные перехватчики отдельного полка ПВО, а на чертежных досках уже вырисовывался новый Су-315, имевший собственный радар и встроенный ночной прицел с баллистическим вычислителем.
К глубочайшему сожалению Кирилла, самонаводящиеся ракеты пока сделать не удавалось, хотя подвижки в этом направлении были, и немалые. Но все упиралось пока в несовершенство элементной базы и многие другие технологические тупики.
Закончив разбирать очередную пачку документов, Кирилл встал из-за стола и с наслаждением потянулся. Точно улавливавший момент его личный адъютант Александр вошел, прикрыв за собой дверь.
– Товарищ генерал-полковник…
– Внимательно. – Кирилл посмотрел в окно, где на свежевыпавшем снеге у дворца пионеров резвилась детвора, и перевел взгляд на офицера.
– Просил позвонить товарищ Берия.
– Хм, – Кирилл задумчиво почесал подбородок и в очередной раз вспомнил, что заказанную им безопасную бритву уже привезли, и она ждет его у Артузова. – Ты ничего не перепутал? Именно просил?
– Так точно, товарищ комбриг. – Александр кивнул и для верности заглянул в свой ежедневник, выпуск которых мелкими партиями наладили на Мосполиграфе.
Кирилл подошел к аппарату закрытой правительственной связи и поднял трубку.
– Ноль третьего, пожалуйста.
– Включаю, – отозвалась телефонистка, и сразу же в трубке возник голос Лаврентия Павловича:
– Кирилл Андреевич, что-то давно вы у меня не были.
Новиков сразу вспомнил, что они виделись в последний раз два дня назад, а в кабинете всесильного маршала он был никак не позже пяти дней назад.
– Слушаюсь, товарищ маршал. – Кирилл, уже понимавший многие кремлевские ходы без слов, взглянул на адъютанта и сделал указательным пальцем горизонтальный круг, что означало готовиться к срочному выезду.
– Через час успеете?
– Только на вертолете, товарищ маршал.
– Жду.

Камовский Ка-220, ходивший пока в экспериментальных машинах, быстро домчал Новикова до подмосковного Видного. Там уже ждала машина из наркомата, и Кирилл даже успел немного подремать в теплом нутре ЗиСа, пока тот мчал по заснеженным улицам Москвы. Лаврентий Павлович принял его в своем большом кабинете на Лубянке, где обычно проводил совещания.
– Ремонтируют у меня, – коротко пояснил Берия. – Вот пока перебрался.
– Нашли чего? – понятливо усмехнулся Новиков.
– Да, сволочь одна поставила прослушку. – Берия поморщился. – А пока выковыривали все это хозяйство, все стены разворотили. Так что тебе отдельное спасибо за «Ухо».
Новиков улыбнулся. Прибор, позволявший обнаружить посторонние приборы, вышел из стен лаборатории совсем недавно, но расходился словно мясные пирожки на вегетарианском обеде. Все оперативно-технические службы возжелали иметь такой прибор, и его даже пришлось поставить на конвейер вне очереди.
– Ты мне лучше вот что скажи. Вот эта Кострикова-Кирова она вообще кто? Я, как ты сам понимаешь, на нее уже собрал все, что можно, но и твое мнение хочу услышать.
– Ну, она, конечно, совсем не домохозяйка. – Новиков, в принципе готовый к этому разговору, тоже собрал всю необходимую информацию и теперь мог говорить с начальством вполне предметно. – По характеру настоящая волчица. Если что, горло перегрызет и даже не задумается. Но человек предельно верный. Понятия предательства или шкурного интереса ей не ведомы совершенно. В плюс можно также записать знание основ токсикологии и оперативной работы. Так что вокруг товарища Сталина лишних людей не будет.
– Да откуда им взяться-то? – Берия взмахнул рукой, а потом вспомнил, что одной из версий гибели вождя в той истории было отравление. – Впрочем, пусть так. Лишняя пара глаз не помешает.
– А что, дело к свадьбе? – Новиков покачал головой. – Быстро у них сладилось. Ну и хорошо. А то непорядок. Как говорится в одной восточной пословице, мужчина без жены все равно, что сабля без ножен.
– Ты это Самому не ляпни, – проворчал Берия. – Я тебя вот зачем позвал. Этого в бюллетене не было по понятным причинам. Есть информация о том, что Еврорейх начал формирование еще пяти разведшкол. Видимо, хотят завалить нас агентами, глядишь, кто-то и проскочит.
– Сибирь большая. – Кирилл усмехнулся. – Места всем хватит.
– Но в перспективе может быть проблемой. – Берия кивнул. – Кстати, отдельное спасибо за инструкторов. Сейчас выпускники твоих детдомов закрывают почти половину кадрового состава наших спецшкол, особенно низового уровня. Сейчас будем по наркомату готовить план мероприятий к весенне-летнему наступлению, и войскам специального назначения там будет отведена очень важная роль. Нам нужно будет взломать оборону сразу на трех направлениях: Прибалтийском, Центральном и Южном. Задача твоих парней будет, как всегда, выявление узлов обороны и командных пунктов, чтобы не долбить по площадям. Авиа- и радиоразведка тоже в деле, но проверять их данные придется спецназу.
– На какую глубину будем пробивать?
– Пока километров на пятьсот, чтобы подобраться к Берлину. Кадровые части мы у еврофашистов практически выбили, так что теперь будем потихоньку душить эту гадину. Как реально получится, будем смотреть. Не было же еще у нас таких масштабных войсковых операций, так что там генштаб во главе с Шапошниковым на ушах вторую неделю стоит.
– Так может, им презент организовать? – Новиков улыбнулся. – Так сказать, от нашего наркомата ихнему наркомату.
– Что-то новое сделали? – Берия заинтересованно прищурился.
– Новые ракеты, – Новиков кивнул. – Стартовая масса шесть тонн, на грузовике две ракеты, плюс транспортная машина и машина-кран. Взрывчатки почти две тонны, но летит далеко. Двести пятьдесят километров, если не особенно гнаться за точностью. А так на двухстах попадают в квадрат сто на сто метров. Против мехколонн и укрепленных позиций – то, что доктор прописал. Не дальними же бомбардировщиками долбить передний край?
– Они, кстати, так и предполагали. Вывалить на немецко-французские войска полтора десятка тяжелых бомб на каждом направлении.
– Дорого, да и бомб этих, насколько я знаю, штук тридцать пока накопили. Их бы на заводы, особенно авиационные и танковые, и на крупные транспортные узлы вывалить.
– Да, хорошее оружие ты у себя делаешь, – Берия вздохнул. – Но мало.
– Товарищ маршал, да и так, почитай, на смекалке мастеров все держится да на честном слове. Оснастку-то нигде не закажешь. Каждое изделие – фактически ручная работа. Когда еще на поток все встанет! Даже радиолокационные станции. Сделали первую, сразу же посмотрели и, не пуская в серию, начали делать улучшенную модель. И так уже пятая выходит. Шасси, конечно, однотипное, но характеристики…
– Ну, ладно, не напрягайся. – Берия взмахнул рукой. – Знаю, что делаешь все, что можно, и даже немножечко сверху. Кстати, ракетный институт РККА даже близко к вашим результатам не приблизился. Все никак войсковую РСЗО доделать не могут.
– Ну, это понятно. – Новиков пожал плечами. – Я ведь с самого начала собрал всех лучших инженеров по этой тематике, вот они теперь и работают с тем, что осталось.
– Ко мне уже подкатывал Тимошенко, просил выделить несколько специалистов. Я, конечно, отправил, но я его знаю. Такой не успокоится.
– Пусть сначала у себя порядок наведут, – едко заметил Кирилл. – А то что ни утечка, то наркомат обороны. А у меня в хозяйстве каждая вторая тема или совсекретно, или особой важности. Не приведи господь что утечет, костей не соберем.
– Это тоже понятно. – Берия кивнул. – Кстати, тебе тут очередная премия стучится. За систему самонаведения торпед. Но я тебя не за этим позвал. Есть у меня информация, что разведка Еврорейха активно ищет выходы на Наукоград. Можем мы им подсунуть что-то такое?.. – Лаврентий Павлович покрутил пальцами в воздухе.
– Так давно уже готово. – Новиков улыбнулся. – Все солидно, с чертежами, формулами и прочим… Есть такое вещество – пентаборан. В принципе, на первый взгляд, довольно интересное топливо для реактивных двигателей. Но жутко ядовитое и имеет дурную привычку к самовозгоранию. Утилизовать его тоже совсем не просто, так что они получат огромную проблему. Хотя на первый и даже на второй взгляд выглядит довольно перспективно.
– Точно тупик?
– Абсолютно, товарищ Берия. В моем мире способ утилизации был придуман только в две тысячи девятом. И это учитывая, что эксперименты с пентабораном начались еще в пятидесятых годах. Я дам команду все материалы отправить к вам спецпочтой.
– Хорошо. – Лаврентий Павлович что-то черкнул в блокноте и перевернул страничку.
Они беседовали почти час, и из наркомата Новиков вышел, когда на улицах было уже темно. В отличие от другой истории, здесь в Москве не было светомаскировки. Город жил обычной жизнью, не боясь налетов вражеской авиации, в чем во многом была и его заслуга. Многослойная эшелонированная защита из радиолокационных станций и артиллерии ПВО прикрывала все подступы к столице, а небо над самой Москвой патрулировал шестой истребительный авиаполк на новейших реактивных машинах. Без ракет, но и с четырьмя авиационными пушками, истребитель Сухого был грозным противником в небе.
Выйдя из подъезда, Новиков дал знак водителю, что погуляет, и пошел по ярко освещенной улице в сторону Театральной площади. В этот субботний вечер москвичи торопились по своим делам, а у Театральной толпились массы людей, жаждавших попасть на спектакль. Новиков уже повернулся в сторону водителя, когда увидел спешащих к нему двух мужчин в пальто и не по сезону легких шляпах.
– Кирилл Андреевич! – Смутно знакомый Новикову мужчина приветственно приподнял шляпу и кивком обозначил поклон. – Какими судьбами? А мы вот на премьеру к Саше Птушко идем.
– Исаак Осипович! – Память Новикова наконец выдала ему имя и отчество известнейшего советского композитора Дунаевского, который на его свадьбе преподнес роскошный кабинетный рояль от Союза композиторов.
– Так, может, составите нам компанию? Фильм по пьесе Кости Симонова «Парень из нашего города», к которому я написал музыку. Кстати, хочу представить вам моего старого приятеля и замечательного режиссера товарища Всеволода Эмильевича Мейерхольда.
– Очень приятно. – Новиков пожал крепкую, сухую ладонь пожилого режиссера, чуть не сгинувшего в подвалах Лубянки. – Так, может, на машине? – Он взмахнул рукой, и рядом почти бесшумно остановился его верный «Ленинград-1», в котором, правда, от изначальной машины мало что осталось. Двигатель, ходовая и прочее были перебраны по винтику специалистами НИИ точной механики, и машина теперь отличалась не только быстрым и мягким ходом, но и была практически бесшумной.
– Мм… – Дунаевский нерешительно посмотрел на Мейерхольда. Видя, что деятели искусства колеблются, Новиков улыбнулся.
– Поехали, а то ведь простуда нам не нужна?
Сев в машину, композитор и режиссер диковато покосились на адъютанта, который пересел к водителю, и сначала робко, словно девушки, а потом чуть более вольготно разместились на широких кожаных диванах советского лимузина.
Мягко и совсем незаметно машина отчалила от тротуара и набрала ход.
– Может, по чашке кофе, с коньячком? – Новиков сдвинул крышку бара и нажал на крышку кофейного автомата.
– Кофе в машине? – ужаснулся Всеволод Эмильевич.
– А что тут такого? – Кирилл усмехнулся. – Вот в новых гражданских самолетах даже кухня есть. Небольшая, правда, но все же. А у меня разъезды постоянные, так что я в машине, можно сказать, живу. – Новиков разлил кофе в три небольших чашки и, достав бутылку, плеснул в кофе ОС. – К сожалению, бутерброды мы с товарищами уже подъели, но надеюсь, что на премьере будет буфет?
– Разумеется. – Дунаевский ловко подхватил чашку и, сделав глоток, удивленно округлил глаза. – Чудо как хорош!
– Да, ребята знакомые привезли откуда-то с востока. – Новиков кивнул, принимая комплимент действительно превосходному майлд. – Как дела на творческом фронте?
– Нормально дела. – Дунаевский, распаренный теплом в машине, снял шляпу и расстегнул пальто. – Недавно ездили в Красноярск, открывать Театр Музыкальной драмы. Очень красивое здание получилось, да и труппу удалось набрать очень многообещающую. Всеволод Эмильевич вот там поставил один спектакль.
– А что за спектакль? – Новиков перевел взгляд на пожилого режиссера, и тот вдруг поежился, словно от холодного ветра.
– Да так, – Мейерхольд небрежно взмахнул рукой, явно не желая разговаривать с Новиковым.
– А вы, Всеволод Эмильевич, все переживаете за тот инцидент в НКВД. – Кирилл не спрашивал, он констатировал факт. – Возможно, я проясню некоторые моменты. Искусство не может быть свободным от общества. Ни в каком государстве не может быть искусства, которое явно и прямо противоречит его основным установкам. До поры будет удаваться держать «фигу в кармане» позволяя себе определенные намеки, которые радостно считывают похожие на вас представители интеллигенции. Но вот парадигма власти сменилась, и кто-то из понимающих язык искусства попал на один из спектаклей, допустим «Даму с камелиями». Попал и пришел в тихий ужас. Поверьте, тот ужас, который испытали вы в кабинете следователя – слабое подобие того, что испытали мы, внимательно посмотрев на ваше искусство. Я, конечно, не в курсе всех перипетий той истории, но смею думать, что вам после проверки на ложимере сделали предложение или уехать за рубежи нашей родины, или оставаться, но принять общие правила игры.
– А кто пишет их – новые правила? – буркнул Мейерхольд, ставя пустую чашку на столик.
– Время. – Новиков пожал плечами. – Ситуация на сегодня такова. Против нас – весь так называемый цивилизованный мир: Америка, Британия и пол-Европы. За нас вся остальная планета. И если мы не консолидируем наше общество, то не выстоим.
– Вы сами сказали – цивилизованный мир!
– Я сказал «так называемый», – мягко ответил Новиков. – Неужели мы будем считать многовековую цивилизацию Востока, тот же Китай, Индию, Японию, Иран и другие страны варварской? Нет. Это другая цивилизация, и кстати, во многом более развитая, чем западная. Да, они не умеют так рекламировать себя, как Запад, они не умеют так играть на идеологии, и многое другое. Но вы же образованный человек. Неужели культура Ближнего Востока, включающая культуру семитских племен, может быть названа варварской? Даже цифры, которые весь мир использует в обиходе – арабские. Что до вас лично, то полагаю, что ваши отношения с единоверцами и помощь в различных не всегда благовидных делах и стали той соломинкой, что переломила спину верблюду. Заметьте не чистое искусство, а вполне понятный и приземленный криминал, за который сажают в любой стране мира. Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти не были деятелями искусства, а были простыми рабочими парнями, желавшими только улучшения условий жизни и труда для рабочих Америки. Что не помешало американской фемиде обвинить их в какой-то глупости и приговорить к смерти. Всего лишь за то, что они были профсоюзными деятелями. За то, что они хотели взять немного власти у тех, у кого ее и так много. У нас государство рабочих и крестьян. Это значит, что у нас правит большинство. И меньшинству, какое бы оно ни было, придется подстраиваться. Вы же со своей фигой в кармане выглядели в этой ситуации, мягко говоря, странно.
Вы уж простите меня, Всеволод Эмильевич, за отповедь. Но я действительно уверен, что вы уже сделали очень много для мирового театра, и сделаете еще больше. Просто у вас, не знаю как сейчас, но еще недавно, были сдвинуты приоритеты. Мы строим общество справедливости. Общество, где каждый человек будет чувствовать себя как дома в любой точке Советского Союза. Но дураков не сеют, не пашут – они растут сами, и в ваших силах сделать так, чтобы дураки сидели тихо, а умные работали на благо всего общества. Хотите, прямо сейчас заедем в наркомат, выпишем вам загранпаспорт и разрешение на выезд? Нет? Тогда будьте добры соответствовать.
– Вы вот себя не обижаете, – буркнул театральный деятель, проигнорировав предостерегающий взгляд Дунаевского.
– Даже не думаю об этом, – парировал Новиков. – Просто работаю по восемнадцать часов в сутки. Последний раз был в отпуске лет… – Новиков задумался. – Лет семь назад. Для меня все это – инструмент. Рабочий материал для наилучшего выполнения своей работы. Вы же не думаете, добыв превосходного актера, или жуя на бегу бутерброды из буфета, что балуете себя?
– А еще, – Исаак Осипович ехидно улыбнулся, – за Кириллом Андреевичем больше сорока песен, под которыми я не постеснялся бы поставить свою фамилию. Более того, был бы счастлив, если бы такая музыка мне пришла в голову.
– Так это ваш «Вальс-бостон»? – Мейерхольд на глазах расслабился. – Неделю назад был у Вертинского на концерте…
– Я рад, что вам понравилось. – Новиков кивнул и обратил внимание на мигающий огонек телефона. – Прошу прощения. – Он поднял трубку.
– Товарищ восьмой? – Голос телефонистки, мягкий и грудной, казалось, проникает сразу в подсознание. – Вызов от товарища сто двадцать шесть.
– Соединяйте.
– Кирка, ты куда пропал? – Надя, не обнаружив мужа дома, решила узнать, где пропадает благоверный.
– Привет, солнышко. Да сначала был у руководства, а потом вот предложили посетить премьеру нового фильма. Может, присоединишься?
– Нет, милый. У меня ночные стрельбы, а потом утром вручение знаков отличия лучшим выпускникам снайперской школы. Ты к утру-то будешь?
– Наверное. – Новиков улыбнулся.
– Смотри там, сильно на артисток не западай, и больше трех за раз не охаживай.
– Si, mio Generale! – Новиков повесил трубку и, извиняясь, произнес: – Жена звонила.
– Это телефон? – Дунаевский удивленно рассматривал трубку непривычных очертаний, из которой выходил витой шнур.
– Да. – Новиков кивнул. – Тоже, можно сказать, мое творение. Не сама идея, разумеется, а конкретная реализация. А мы, кстати, приехали. Надеюсь, меня с вами пропустят?
– Все шутите? – Композитор усмехнулся. – Хороший театральный администратор знает всех руководителей страны в лицо и поименно. Вы, кстати, предпочитаете где сидеть, в ложе или в партере?
– Да в партере как-то привычнее. – Новиков вышел из машины и, поправив папаху, повернулся к адъютанту: – Саша, машину, наверное, можно отпустить часа на полтора, пусть поест и заправится в наркомате, а сам давай со мной. А то мало ли кому в голову придет разыскивать.
– Слушаюсь, товарищ генерал-полковник.
В фойе было шумно и многолюдно. Мелькали роскошные московские дамы, и при кавалерах и без, много было людей в форме, и еще больше просто публики, неведомым образом доставшей пригласительные на премьеру. Администратор, сразу выкатившийся из своего закутка, торжественно вручил Новикову и его адъютанту билеты в директорскую ложу и, не слушая возражений, отбыл к месту службы, которое сейчас штурмовало не менее трех десятков страждущих приобщиться к искусству.
Дунаевского и Мейерхольда уже увели куда-то в недра кинотеатра, а Кирилл с Александром, сдав шинели и головные уборы в гардероб, прошли в буфет и основательно там подкрепились бутербродами и горячим чаем. В меню, кстати, присутствовал не только черный, но и зеленый чай, что с радостью оценили несколько китайцев, поглощавших еду за соседним столиком. Вообще национальный состав был довольно пестрым, что отражало суть столицы как центра огромного многонационального государства. Ну, и не в последнюю очередь то, что на сеансы в московские кинотеатры и на спектакли приезжим с иногородними паспортами было зарезервировано до трети билетов.
Подкрепившись, Новиков и Горшенин прошли в холл, где Кирилл на несколько минут подвис у афиши, на которой был изображен истребитель И-180 и актер Николай Крючков в летном шлеме. Насколько Новиков помнил, в его истории герой фильма «Парень из нашего города» был танкистом, но в этой он волшебным образом превратился в летчика. Впрочем, удивляться не приходилось, так как не было ни выезда кинематографистов в Алма-Ату, ни немцев под Москвой, ни многого другого.
– С трудом вас нашел, – раздался голос из-за спины. Обернувшись, Кирилл увидел Дмитрия Яковлевича Покрасса в сопровождении двух очаровательных девушек. – Это же просто вавилонское столпотворение какое-то. Вот, дамы, разрешите представить вам моего, смею думать, коллегу, замечательного композитора и автора прекрасных стихов, Кирилла Андреевича Новикова, который в свободное от песен время работает заместителем народного комиссара внутренних дел. А это вот Валя Серова и Людочка Целиковская.
– Ну, кто же не знает двух звезд советского кино! – Новиков с удовольствием и осторожно пожал две тонкие девичьи ладошки. А глаза актрис уже внимательно осмотрели генерала, особенно тщательно оценив его роскошный набор орденов и атлетическую фигуру, и сочли его годным для дальнейшего употребления. И именно поэтому взгляды красавиц были острее кинжала, а ножки, затянутые в модные шелковые чулки, уже приплясывали от нетерпения.
– Кирилл Андреевич, не приютите девушек в ложе? Так уж получилось, что места им достались неудачные, а из ложи им будет все прекрасно видно. И кстати, сразу после премьеры мы все приглашены на вечер, посвященный премьере.
– Да, разумеется. – Новиков кивнул и, улыбнувшись девушкам, приглашающе качнул головой. – Покажете дорогу, красавицы? А то я здесь первый раз.

Фильм Кириллу в основном понравился. Не было ни фанерных танков, ни бутафорских истребителей, и все, видимо, потому, что в консультантах значился сам Чкалов, а тот любую работу делал на совесть. Крючков в роли «парня из нашего города» тоже выглядел достоверно, особенно когда камера брала крупно лицо артиста, бросающего машину в атаку.
Кое-что, видимо, было снято на испытательном полигоне, где проверяли аппаратуру и испытывали устойчивость людей к перегрузкам, поскольку уж больно правдоподобно обвисало лицо Крючкова при выводе из пике. А неизбалованная советская публика вообще приняла фильм на ура, наградив авторский состав настоящей овацией.
Потом вереница такси и автобус забрали всех причастных и повезли в небольшой ресторан, название которого Кирилл не запомнил. Да и мудрено было запомнить, потому что перед ним распушали хвост две красавицы, и эпизодически пытались строить глазки другие девушки. Когда отшумело и это торжество, небольшой компанией, всего в десять человек, переместились в огромную квартиру Исаака Дунаевского, который написал музыку к кинофильму. Там все было гораздо спокойнее. Кому было невтерпеж, танцевали, а Покрасс и Дунаевский играли на огромном концертном рояле все подряд. Танго, вальсы и даже шимми.
А в уголке, видимо продолжая давний спор, беседовали два мужчины, и было в них что-то такое неуловимо воландовское, что Кирилл подошел ближе.
– И вы, милостивый государь, не могли не отметить, что дьявольщина, так присущая первому этапу революции, как-то спокойно и размеренно сменилась своей противоположностью – соборностью и миростроительством.
Говоривший, а точнее вещавший словно с трибуны, человек оказался знаком Кириллу. Это был знаменитый гипнотизер и мистификатор Вольф Мессинг. Мессинг – обыкновенный авантюрист и шарлатан, но однако обладающий острым умом, наблюдательностью и аналитическим складом мышления, что и позволяло выглядеть в глазах обывателей волшебником. А вот второй собеседник Мессинга Кириллу кого-то напоминал, но профессиональная память вдруг дала сбой.
– А, Кирилл Андреевич, хочу представить вам моего старинного знакомого Михаила Афанасьевича…
– Булгакова?
Кирилл даже слегка опешил от такого поворота. Булгаков, как он помнил, умер в сороковом от болезни почек, но тут писатель выглядел вполне здоровым, хоть и не цветущим. Конечно, в подготовленном Новиковым списке деятелей науки и культуры, которых стоит сохранить, значилось и имя автора одного из лучших мистических романов, но вот конкретные решения принимались не им, и о результатах никто в известность не ставил.
– Как ваш «Мастер и Маргарита»? – Кирилл, не напрягаясь, переставил массивное кресло поближе и сел.
– Хм… – Михаил Афанасьевич округлил глаза. – Я вроде кроме жены его никому не показывал.
– Мой друг утверждает, что рукописи не горят. – Кирилл покачал головой. – Кстати, я, наверное, могу поспособствовать изданию вашего романа. Замечательная вещь получилась. А как ваша болезнь?
– Да вот, после лечения в Швейцарии все нормализовалось. – Булгаков на мгновение замер, но потом, вдруг улыбнувшись каким-то своим мыслям, успокоился. – Кстати, не проясните? Мне по секрету сказали, что решение направить меня на лечение было принято там, – писатель качнул головой вверх, намекая на руководство СССР.
– Не в курсе. – Новиков пожал плечами. – Но в сущности, какая разница? Вы живы, здоровы и напишете еще много хороших книг. Только не лезьте глубоко в эзотерику. Там сам черт ногу сломит, а уж человек-то и подавно.
– Не скажите, Кирилл Андреевич. – Мессинг, оседлавший любимого конька, воздел палец вверх и поучительно заметил. – Есть в нашем мире вещи, увидеть которые может только тот, кто лезет в эту самую эзотерику.
– А смысл? – Новиков усмехнулся. – Загадок вокруг море. Та же письменность майя до сих пор не расшифрована, чего уж говорить о других загадках. А в основном люди лезут во всякие тайные знания, чтобы потешить свое чувство превосходства. Смотрите, граждане, какой я необычный. Совершенно точно знаю, что если есть в ком-то необычная сила или способность, которая необъяснима с точки зрения науки, то сидит такой человек тихо и особенно не выпендривается. Но мы говорим о мистике, а вот то, что так замечательно получается у вас, Михаил Афанасьевич, это мистерии и притчи. Я, боюсь, такого таланта и не припомню среди почивших и живых писателей.
– Спасибо. – Булгаков, которого нечасто хвалили, даже зарделся от удовольствия.
– Кстати, захотите написать что-то о мистерии современной войны, милости просим. Провезем по фронтам, может, даже за линией фронта побываете.
– Вы сейчас о спецназе? – Булгаков заинтересованно прищурился.
– Нет. То есть и о нем тоже. Но в основном о рабочем классе войны. Артиллеристах, танкистах, пехоте, летчиках и всех, кто обеспечивает работу этого огромного механизма. Понимаете, война – это всегда существование на грани. Жизни и смерти как минимум. На пределе сил и возможностей. И мистерии там, конечно же, больше, чем в мирной жизни. Знаете, когда обычный парень с помощью шомпола и саперной лопатки заставляет стрелять пушку со снятым затвором и прицелом, целясь через ствол, и при этом выбивает роту танков – это, согласитесь, впечатляет. – Новиков достал из кармана визитницу и, вынув простую картонную визитку с телефоном, протянул ее литератору. – Как созреете, позвоните. Телефон прямой, так что вас сразу соединят с моим адъютантом, а его я предупрежу.
– Спасибо. – Булгаков кивнул и спрятал визитку в нагрудный карман пиджака.
Тем временем Дунаевский начал петь свои песни, и многие гости подпевали, причем так, словно давно это репетировали. После Дунаевского эстафету принял Покрасс, а отыграв «Прощальную комсомольскую», хитро взглянул в сторону Новикова.
– А вы, Кирилл Андреевич, все увиливаете? – Дунаевский шагнул вперед и сделал приглашающий жест. – Порадуйте нас чем-то новеньким.
Кирилл уважал Дунаевского за человеческие качества и редкий мелодический дар, поэтому не чинясь подошел к инструменту.
– Новеньким? – Кирилл задумался, а руки, словно сами, начали проигрыш.

Все, что было много лет назад,
Сны цветные бережно хранят.
И порой тех снов волшебный хоровод
Взрослых в детство за руку ведет…

– Удивили. – Покрасс покачал головой. – Такого от вас никто точно не ожидал.
– А текст написать можете? – Валентина Серова умоляюще посмотрела на Кирилла, и мгновенно сориентировавшийся Дунаевский уже подсунул блокнот и ручку.
– Да, конечно. Это скорее все же женская песня. Ну, для женского голоса.
Пока Кирилл писал слова, Дунаевский быстро набросал ноты, и Серовой отдали практически готовый к исполнению продукт.
– Занятно. – Тихо подошедший Булгаков внимательно посмотрел на Новикова. – Знаете, вдруг повеяло чем-то таким… Ну, словно кусок другого времени.
– Это не по моей части. – Новиков хмыкнул и подмигнул Булгакову. – Наше время здесь и сейчас. – И выдав короткий проигрыш, запел:

Выходит утром на балкон
Король Оранжевое лето,
Берет гитару в руки он
И целый день поет куплеты.
Он дарит девушкам цветы,
Он дарит песни и улыбки
И вплоть до самой темноты
Мотает солнечные нитки.

Сразу удалось поймать непростой ритм песни, и слушатели замерли, впитывая необычный размер.
– Просто чудесно! – Дунаевский восхищенно взмахнул руками. – Скоро вы, Кирилл Андреевич, нас совсем без работы оставите!
– Работы, Исаак Осипович, на всех хватит. Это я точно знаю.
Придя домой, в душную от раскаленных батарей квартиру, Михаил Афанасьевич машинально повесил пальто и, не снимая обуви, прошел на кухню, где налил себе полный стакан дешевого коньяку и залпом втянул в себя обжигающую жидкость.
Жена Булгакова, разбуженная шумом, вышла, зябко кутаясь в старенький пуховый платок, и удивленно посмотрела на мужа. Тот вообще не был склонен к употреблению спиртного, но вот так, ночью, в одиночестве…
– Миша, что-то случилось?
– Случилось? – Булгаков поднял мутноватые от алкоголя глаза. – Можно и так сказать. Я, Леночка, сегодня виделся с… даже не знаю, как его назвать. Будто Сам явился по мою душу.
– Воланд? – ахнула Елена Сергеевна Булгакова.
– В моем пантеоне таких богов до сих пор не встречалось. – Писатель издал сдавленный смешок. – Понимаешь, душа моя, он будто сошел со старинных гравюр. Высок, строен, с широкими плечами, словно атлант, и невероятным взглядом синих глаз. И при этом в нем будто сконцентрирована вся первобытная ярость мира. Нет, он вежлив, обходителен и даже весьма обаятелен, но вот только это обаяние заряженного оружия. И как он двигается! Я видел сытого и довольного жизнью тигра, но не приведи Господь увидеть его голодным!
– Ты с ним говорил? – в голосе молодой женщины прорезался страх.
– Да, и не только. – Булгаков расхохотался странным клекочущим смехом. – И знаешь, что он мне предложил? Написать роман о мистерии войны. Обещал полное содействие и даже дать прогуляться по немецко-французским тылам.
– Но ведь это просто невозможно опасно! – Елена прикрыла рот кончиком пухового платка, которым были укрыты плечи.
– Опасно? – Михаил Афанасьевич снова рассмеялся и каким-то шальным взглядом смерил жену. – Он бог войны. Даже рядом с ним находиться опасно. Но таких предложений два раза не делают. Если я хочу написать нечто такое… соответствующее этому громовому времени, нужно соглашаться. И клянусь тебе, душа моя, это будет лучший роман моей жизни!

12

– Товарищ Сталин, есть информация, что некоторые генералы, например Новиков, не только живет с двумя женщинами, но и встречается с актрисами. Что делать будем?
– Что делать, что делать… Завидовать будем, да.
Из диалога Булганина и Сталина 

Зима и весна проскочили для Новикова словно короткометражка. Наступление готовилось со всем тщанием и по всем линиям, включая дезинформацию, которой занимался лично Судоплатов и осуществлял радиоцентр Корпуса. Несколько десятков взятых агентов давали командованию Еврорейха вроде бы разрозненную, но в целом объемную информацию о сроках, силах и средствах будущей стратегической операции, получившей название «Суворов».
Еврорейх тоже готовился к битве, подтягивая технику и людские резервы к линии фронта, надеясь встречным ударом опрокинуть готовые к удару войска. Как известно, армия, готовая к наступлению, сильно уязвима, и германо-французское командование хотело в полной мере использовать этот фактор.
Для блокирования высотных разведчиков были изготовлены даже специальные бомбардировщики с зенитными пушками на борту и пара десятков реактивных истребителей «Мессершмитт 262», которые забирались аж на двенадцать километров. Но КБ Антонова уже приготовило адекватный ответ, и разведчики ушли еще выше, на шестнадцать тысяч, где их уже не мог достать никто.
Кроме того, без сбоев работала служба радиоперехвата, и шифровки, вскрываемые с помощью вычислительных машин «Алдан-4», ложились на стол командования, позволяя контролировать ситуацию.
Двадцатого апреля, когда по данным немецкой разведки все советские войска находились на передовой и в ближайших тылах, Еврорейх подтянул к линии фронта всю артиллерию, которую смог собрать, и в режиме жесточайшей маскировки рассредоточил по узловым направлениям будущего наступления.
В полночь, после поступления приказа, командиры полков и отдельных батальонов вскрыли секретные пакеты, после чего последовал совсем короткий марш непосредственно к будущим огневым позициям.
Службы обеспечения заранее подвезли снаряды, обустроили орудийные дворики и даже обеспечили солдат горячей пищей.
К двум часа ночи артиллерия и войска были готовы, и на позициях все стихло. Даже беспокоящий огонь пулеметных точек по русским окопам прекратился в ожидании, когда заговорят большие калибры.
Но первой подала голос артиллерия Северо-Западного фронта. В три часа ночи реактивные установки РГК отстрелялись двумя десятками ракет по разведанным позициям артиллерии и штабам соединений. Через минуту в бой вступили системы залпового огня, залившие передовую сплошным морем разрывов и буквально испепелившие полосу будущего наступления.
Примерно та же ситуация творилась на Южном и на Западном фронтах. Только на Западном фронте тяжелые бомбардировщики еще и пробомбили узловые станции и важнейшие автодороги, так что за спиной группы армий Центр были лишь руины и полное бездорожье.
Полностью механизированные части быстро преодолели бывшую линию соприкосновения войск и двинулись вперед, не встречая сопротивления. Те, кому повезло остаться в живых, оглушенные, обожженные и полностью деморализованные выбирались из полузасыпанных укрытий и таращились осовелыми глазами на проходящие мимо них колонны с техникой и войсками, и лишь конвойные части, выковыривавшие их изо всех щелей, навели относительный порядок в остатках армии.
Одновременно с наступлением началась операция «Вихрь» по уничтожению ключевых производств Германии и стран, входивших в Еврорейх.
Основной удар пришелся на предприятия, производившие топливо и нефтяные резервуары, так как даже при наличии мотора без топлива он просто кусок металла.
Производство в Европе было рассредоточено по подземным заводам и мелким предприятиям, сборку проводили в тщательно засекреченных местах, а отгрузку готовой продукции – только ночью или в нелетную погоду. Но защитить топливную инфраструктуру таким образом было невозможно, и по всей Европе запылали гигантские пожары на месте нефтеперегонных заводов и топливных терминалов.

Через неделю вся страна праздновала выход Красной армии на государственную границу, и над столицей прозвучали первые залпы салютов.
Во всей этой кутерьме Новиков был задействован в полной мере как главный организатор важнейшего канала подтверждения разведданных. Слишком дороги были новые боеприпасы, чтобы тратить их на удары по площадям. Радость победы омрачали лишь случаи потерь разведгрупп, в том числе и от собственного огня.
Кто-то не сумел вовремя отойти, кто-то принял огонь на себя, а кто-то вскрыл важный объект ценой собственной жизни.
Архитектор Щусев сделал кольцеобразный мемориал на одном из холмов рядом с Дубной, и там золотыми буквами на красном мраморе были выбиты имена спецназовцев, отдавших свою жизнь за победу. А в центре располагалась скульптурная композиция Веры Мухиной, изображавшая группу на выходе. Восемь человек: два бойца, радист, снайпер, сапер, пулеметчик, гранатометчик и командир группы.
Мемориал получился совсем не помпезным, а очень спокойным. Были даже скамейки, где можно было посидеть рядом с отлитыми в бронзе солдатами.
Тяжелее всего Новикову было видеть детей и жен погибших, словно это он был виновен в их смерти.
На торжественной церемонии прощания, когда новые тысяча двести восемнадцать фамилий встали рядом с именами тех, кто погиб ранее, маленький мальчишка лет четырех, в тонком пальто подошел к Кириллу и, словно взрослый, вытянулся по стойке смирно.
– Товарищ генерал-полковник, разрешите обратиться.
– Обращайтесь, товарищ октябренок. – Новиков сжал кулаки до хруста и кивнул малышу словно равному.
– Мама говорит, что нас, наверное, выселят в Талдом, а можно мы будем иногда приходить сюда, к папке?
– Никто никого не выселит. – Новиков присел так, что его лицо оказалось вровень с мальчишкой. – У тебя погиб один отец, а вон сколько их еще, – Новиков кивнул на стоявшие в парадных коробках батальоны. – И пока хоть кто-то из нас жив, никто вас не даст в обиду. Твой отец погиб, твердо зная, что наша огромная семья не даст в обиду наших близких. Тебя, твою маму и других. И если что, можешь на меня рассчитывать. Да?
– Да, товарищ генерал-полковник, – серьезно произнес мальчишка и кивнул.
– Нет, пока просто дядя Кирилл, или просто Кир. – Новиков снял с себя фуражку и, стянув с мальчишки старенькую вязаную шапку, надел фуражку на стриженую голову малыша. – А вот подрастешь, выучишься да придешь служить в Корпус, тогда все по уставу.
Когда мальчишка убежал, Новиков обернулся к начальнику штаба.
– Алексей Иванович, а откуда вообще пошла эта волна, что будут переселять семьи погибших?
– Да постарался тут один. – Готовцев хотел сплюнуть, но удержался. – Мразь. Хотел прогнуться перед руководством и освободить квартиры.
– И? – Глаза Новикова полыхнули такой ледяной синевой, что даже прекрасно знавший его адъютант поежился.
– Наверное, уже получает обмундирование в штрафбате вместе с несколькими такими же инициативными товарищами. Поставили на это место одного из наших инвалидов, майора Никитченко. У него не забалуешь.
– Хорошо. – Кирилл помедлил. – И нужно будет еще назначить кого-то из ветеранов куратором всех семей, оставшихся без отцов или матерей. Чтобы внимательно смотрел, как там в семьях и что. Пробей под это дело должность в штатах и фонды. Пусть все будет официально.
– Сделаем. – Начштаба кивнул.

На май месяц в трех огромных «котлах», Ровненском, Каунасском и Кишиневском, было окружено более двух миллионов солдат Еврорейха, и любые попытки их деблокирования жестко пресекались. Герингу не удалось наладить воздушный мост, и в окруженных группировках начался голод. Последней каплей, сломившей сопротивление войск, была бомбардировка штабов, уничтожившая руководителей, в числе которых оказались генералы Гот и Леклерк.
После этого сдача в плен приняла лавинообразный характер, и эшелоны с будущими строителями Байкало-Амурской магистрали надолго заняли свободный подвижной состав НКПС.
Руководство Еврорейха уже не надеялось на победу, а лишь выгадывало наилучший момент для почетной сдачи, и в начале июня в Москве приземлился «Виккерс Виндзор» с немецко-французско-английской делегацией, прибывшей на переговоры.
Но разговор состоялся очень короткий.
Сталин сначала положил на стол толстую пачку фотографий, где были запечатлены результаты зверств «просвещенных» европейцев на оккупированных территориях. Повешенные, сожженные, разорванные и просто закопанные живьем советские люди, вся вина которых заключалась в том, что они в силу разных причин не смогли покинуть будущую полосу боевых действий и попались на пути евробандитам. Главное требование советской стороны – привлечь к уголовной ответственности руководителей трех стран – делегацией было отвергнуто, и в тот же день самолет отбыл обратно.
Полная стенограмма была опубликована в газете «Правда» и, с подачи русской резидентуры в США, опубликована рядом американских газет, что в целом привело к любопытному эффекту. Огромное количество простых американцев, тяжело переживавших поражение страны в войне и заключение мирного договора (и это после бурных победных реляций), нашли наконец виновного в своих бедах, и уровень ненависти к Европе подскочил до немыслимых высот. Им даже припомнили Войну за независимость и неожиданно – помощь России в том конфликте, когда к американским берегам была послана русская военная флотилия.
И естественно, на волне этих выступлений правительство США во главе с Рузвельтом предложило Сталину направить для военных действий в Европе американские войска.
И это при том, что во Франции, словно лавина, нарастали протестные настроения и партизанские отряды множились десятками. Гестапо не успевало отлавливать бойцов Сопротивления, и даже показательные расстрелы ничуть не убавляли накал борьбы. Примерно такая же ситуация сложилась и в других странах Еврорейха, а в горах Швейцарии кипели настоящие бои между партизанами и отрядами егерей. Впрочем, настоящих профессионалов выбили еще на Кавказе, а выживших похоронили югославы в своих горах. Рейх трещал по всем швам, и никто не хотел умирать в идиотской войне, которую затеяли англосаксы.
А Красная армия продолжала наступление и уже приблизилась к Германии настолько, что до границ долетали средние бомбардировщики, что, естественно, добавило веселья жителям восточных областей.
Горячие приветы советских летчиков каждую ночь сыпались с неба, и никакая зенитная артиллерия не могла ничего сделать. Приборы ночного видения, разработанные немецкими инженерами перед самой войной, позволяли видеть лишь то, что освещено мощным инфракрасным прожектором, и легко выходили из строя при мощной засветке, чем пользовались бомбардировщики, периодически сбрасывая фотоосветительные авиабомбы, ослеплявшие наблюдателей и расчеты средств ПВО.
Советские войска готовились к долгой и кровопролитной битве за достигнутые рубежи, но произошло то, чего никто не ожидал. Войска маршала Конева в ходе тактической операции провели очередную массированную артподготовку, засеяв передний край противника минами и снарядами, и уже выдвинулся мощный бронетанковый кулак для расчистки обработанной территории, когда похожую операцию провели войска Южного и Северо-Западного фронтов.
Офицеры и солдаты, собранные по мобилизации, уже совсем не были теми войсками, которые начинали войну. Профессионалы – тем, кому повезло, поднимали народное хозяйство СССР, а остальные получили постоянную прописку, получив два квадратных метра земли.
Теперь основу вооруженных сил Еврорейха составляли призывники третьей, а то и четвертой очереди, которых можно было назвать «все способные носить оружие». Только вот толпа, пусть даже экипированная – это совсем не армия и даже не банда, а просто толпа. Только вооруженная.
И вот когда сразу после мощнейшего наступления по этим войскам ударили даже не вполсилы, а провели ряд тактических операций, фронт просто рухнул, словно сгнивший до основания дом.
Войска бежали, бросив оружие и снаряжение прямо на позициях, а немногочисленные попытки организовать оборону лишь усугубляли положение. И заградотряды из идейных не спасли ситуацию, потому что они были просто втоптаны в грязь толпами дезертиров.
Передовые части трех фронтов иногда проходили по пятьдесят километров, прежде чем встречали хоть как-то организованное сопротивление.
В этой ситуации американцами был максимально активизирован план «Одиссей», предполагавший массированный вывоз специалистов и целых заводов за океан.
Столь массовое вливание специалистов и ученых могло сильно поддержать американцев и дать основание для следующего технологического рывка. Но у внимательно отслеживавшего ситуацию ГКО было уже все готово, и встречный план был приведен в действие.
Три миллиарда двести миллионов долларов в бумажных купюрах – почти двести тонн денег – были погружены на арендованный американский корабль и под прикрытием военного конвоя из нейтралов переправлены в США.
В хранилищах ФРС на начало войны хранилось золота на двенадцать миллиардов долларов, что было довольно много, но вот единовременный обмен трех с половиной миллиардов системой предусмотрен не был. Шаг был беспроигрышный, так как даже отказ от обмена сильно подрывал позиции доллара как надежной валюты и ставил крест на статусе всемирного резервного ресурса.
Скандал разразился чудовищный, так как выяснилось, что живого золота в американских закромах сильно меньше, чем рапортовал банк Федеральной Резервной Системы. Но золото пришлось отдать, как американцы ни торговались. Правда, часть денег взяли высокоточным оборудованием, но ситуации это не спасло.
Американцам сразу же стало не до Европы, так как у них разразился не просто финансовый кризис, а настоящий шторм, сносивший корпорации и банки, как покосившийся забор.
Цена доллара в международных расчетах упала в два раза, но для Америки это было уже не важно. Великая Депрессия конца двадцатых была лишь бледной тенью того кошмара, который разразился в середине сороковых. Все, кто имел доллары, разом ринулись обменивать их на другие валюты, что еще больше опустило курс, а самое главное, никто больше не принимал их в качестве оплаты за товары и услуги.
Золото взлетело в цене почти в пять раз, и расчеты, основанные на золотом стандарте, стали обычным делом.
Трудовые лагеря в США вновь наполнились людьми, а по карточкам уже распределялись не только бензин, шелковые чулки и автомобильные покрышки, но и продукты питания. Естественно, в такую страну даже из разоренной Европы ехать не было никакого смысла, и вся тщательно готовившаяся программа по переселению европейских ученых схлопнулась, толком еще и не начавшись.
Но вишенку на этот торт поставил один совершенно неизвестный в США советский химик с польской фамилией Майрановский, синтезировавший новый препарат, завоевавший сердца богачей и творческой интеллигенции и поставившей весь правящий класс на грань выживания. Люди травились, выбрасывались из окна и стрелялись, лишившись дозы буквально на пару дней, и захлестнувшая правящий класс эпидемия смертей окончательно развалила хозяйство Штатов.
И у Кирилла, затеявшего всю эту операцию, не было никаких душевных терзаний. Англосаксов он спокойно и рассудительно ненавидел – за все преступления, совершенные ими на всех континентах Земли, и адекватного воздаяния все равно не существовало.
Тем временем советские войска вплотную подошли к границам Германии, а кое-где, например возле Польши, и перешли их.
Пропаганда рейха надрывалась, живописуя зверства, которые просто обязан учинить русский солдат, войдя в Европу, и их не смущало, что большая часть этих зверств уже была совершена немецко-французскими войсками на территории СССР.
По-другому разворачивались события на востоке. Заранее снабженная оружием и боеприпасами афганская армия давала прикурить всем, кто влезал в дела этого региона, и лишь на Ближнем Востоке дела у Еврорейха шли более-менее гладко. Были захвачены обширные пространства на Аравийском полуострове и часть африканского побережья Средиземного моря. Только вот бодаться на этих территориях было совершенно не с кем, так как советские войска не полезли в Иран, а сами, в свою очередь, крепко наподдали всем, кто желал откусить кусок Кавказа. Но это не мешало советскому правительству снабжать оружием и боеприпасами всякого рода банды, дававшие прикурить англо-германо-французским войскам. Пару раз дальнебомбардировочная авиация даже вылетала на бомбежку особо крупных группировок противника и штабов, что резко снизило численность и активность и без того невеликих войск в этом регионе.

Германия уже была готова пасть, когда из Берлина вдруг запросили правительственный коридор для «Юнкерса».
Сталин, уже готовившийся отдать последнюю команду на штурм Зеловских высот, вдруг заинтересовался неожиданным визитом и приказал пропустить самолет.

Отто Штрассер, наделенный чрезвычайными полномочиями от рейсхканцлера Геринга, сошел с трапа самолета в московском Центральном аэродроме, расположенном на Ходынском поле и, оглянувшись, увидел ожидавшие его машины и маленькую, всего в три человека, делегацию встречавших, среди которых он узнал лишь Молотова – советского наркома иностранных дел.
Когда ему, последовательному стороннику союза с Советской Россией, предложили срочно вылететь в Москву, он растерялся, так как не понимал, зачем нужно совершать попытку договориться, если только что сорвались переговоры на высшем уровне. Но Гиммлер был не только настойчив, но и убедителен, и предложил нечто, что было способно переломить отношение Сталина. Кроме того, Гиммлер планировал относительно сепаратный договор, имея в виду лишь Германию и Францию, не учитывая интересы Великобритании. Ему действительно было что предложить, и в толстой папке, которую привез с собой Отто Штрассер, было достаточно козырей, чтобы изменить ситуацию.
– Как долетели? – нейтрально осведомился Молотов, когда эскорт тронулся.
– Признаюсь, был один неприятный момент, когда ваши истребители встали дополнительным эскортом. Не знал, что они уже могут долетать до Берлина.
– Мы получили информацию, что некие британские круги очень не желают вашего прибытия в Москву, и решили подстраховаться. – Молотов сдержанно улыбнулся. – И кстати, не ошиблись, так как дважды им пришлось отбивать нападение «Спитфайров», базировавшихся на аэродроме в Шенефельде.
– Островные свиньи, – недипломатично выразился Штрассер и твердо посмотрел на собеседника. – Втравили нас в эту бойню и надеются отсидеться на своем острове.
– Как говорит один мой друг, мечтать не вредно, а главное, совершенно бесплатно. – Молотов широко улыбнулся, вспоминая то, как реагировали японские союзники на битву в Северном море. Теперь англичанам будет очень кисло, потому что через Севморпуть идет эскадра из нескольких новейших линкоров, авианосцев и двух десятков кораблей поменьше. А учитывая то, что у Еврорейха флота практически нет, японцы ворвутся на европейские морские коммуникации словно лиса в курятник.

Сталин, несмотря на внезапность визита, принял Штрассера в своем кремлевском кабинете и, усадив в мягкое полукресло, дал команду подать горячий чай.
– Пейте, товарищ Штрассер. Это совсем редкий сорт, привозят из Японской Социалистической Империи. Выращивают где-то в китайских горах и совсем немного. Буквально пару десятков килограммов.
Когда протокольные вежливости закончились, Отто отставил чашку и внимательно посмотрел на Сталина, надеясь что-то прочесть в его глазах, но кроме едва заметной усмешки, ничего не уловил.
– Товарищ Сталин, я уполномочен рейсхканцлером Германии и президентом Альбером Лебре предложить вам полную капитуляцию войск Еврорейха. Только в ваших силах остановить эту бойню, которая уже принесла столько бедствий всем нашим народам.
– А как же Британия? – Сталин задумчиво посмотрел на пустую трубку в руках, но не стал набивать табаком, а просто сунул чубук в рот, чтобы просто ощутить горечь, которая немного сбивала тягу к табаку.
– Пусть договариваются сами как хотят. – Штрассер мотнул головой.
– Но вы знаете наши условия? – Сталин встал из-за стола и прошелся по кабинету. – Лидеров государств, развязавших эту войну, будут судить.
– Рейсхканцлер Геринг готов заплатить эту цену.
– А Лебре?
– У него нет выхода. – Отто вздохнул. – Или вы его будете судить, или его повесят на ближайшем каштане макизары. И в этом случае семью будет уже не спасти.
– Да, напор революционных масс часто страдает определенной жестокостью. – Сталин снова сел и задумался. – А почему вдруг изменилась политика Еврорейха, ведь еще недавно вы и слышать не хотели о привлечении к ответственности?
– Рухнувший фронт способствует прояснению умов. – Штрассер улыбнулся. – Ну, и самое главное, на Геринга вышли определенные круги… Понимаете, у нас еще была надежда укрыться в других странах, эвакуировав частично производства и людей, но с крахом американской экономики все надежды рассыпались. Теперь мы хотим только одного: чтобы не повторился Версаль.
– Для этого мне достаточно просто уничтожить Германию и Францию. Разделить их на десятки мелких государств и перессорить между собой. Ну, в общем, все то, что делает Британия, уходя из своих колоний.
– Но тогда вы не получите это, – Штрассер пододвинул Сталину привезенную им папку. – Сейчас все заминировано, и в случае нежелательного развития событий будет уничтожено.
Сталин долго перебирал документы и фотографии, после чего закрыл папку.
– Сейчас вас проводят в гостевые апартаменты, где вы сможете отдохнуть. А я должен посоветоваться со специалистами.
Проводив взглядом уходящего немца, Сталин поднял трубку аппарата спецсвязи.
– Товарища восьмого.

13

– Я думаю, что торг здесь неуместен!
Илья Ильф и Евгений Петров 

Судя по голосу, а в таких вещах Новиков уже научился разбираться, следовало поспешить, и поэтому прямо с испытательного полигона в Жуковском Кирилл на маленьком самолете перелетел на Комендантский аэродром, а оттуда машиной наркомата прибыл в Кремль.
В кабинете Сталина уже находились Молотов, Берия и нарком обороны. Судя по тому, что они пили чай, ждали только Новикова.
– Садитесь, товарищ генерал-полковник. – Сталин приветливо кивнул Новикову и кивнул на черную кожаную папку, лежавшую на столе. – Вот хотели бы услышать ваше мнение.
Не теряя времени, Новиков распахнул папку и начал быстро просматривать документы.
– Я правильно понял, товарищ Сталин, что немцы начали торговаться?
– Очень правильно. – Сталин кивнул и улыбнулся. – Вопрос в том, интересна ли нам предложенная цена.
Новиков еще раз просмотрел документы и разложил их перед собой, словно пасьянс.
– Значит, так. Объект «Лосось» в Тюрингии – фабрика по производству реактивных истребителей Ме-262 и сопутствующая инфраструктура, включающая полигон, сам завод двигателей, завод по сборке планеров и исследовательский институт, расположенный в Обммергау, – так называемый объект «Церусит». Отчасти интересны только станки и специалисты. Наши реактивные самолеты уже сейчас лучше, а скоро будут лучше намного. Но тут лучше обратиться к генерал-полковнику Чкалову, это все же его тематика. Арнштадт. Так называемый объект «Польте» – научно-исследовательская площадка и испытательный полигон ракет средней дальности. К нему же отнесем полигон в Пенемюнде, объект «Гейдкраут» и прочее. Тоже, в общем, не интересно. А пушка высокого давления – это вообще бред.
Новиков еще раз перебрал документы и поднял взгляд на Сталина.
– А где Эс-три, или, как его называли, объект «Ольга», и Центр в Готто?
Сталин удивленно поднял брови, а Берия сразу же сделал стойку.
– Почему вы не докладывали об этих объектах?
– Как это не докладывал? – Новиков удивился. – Центр в Готто – это лаборатория по изучению ядерной энергии, а вот с «Ольгой» все совсем не просто. То есть на первый взгляд, это резервный центр управления. И на второй, кстати, тоже. Просто в свое время российские исследователи потратили много времени, сопоставляя все данные, и выяснили, что сам объект должен быть как минимум втрое больше, если учитывать количество занятых работников и использованного бетона. Там целая сеть из нескольких подземных сооружений плюс, возможно, подземная железная дорога до Берлина. Кое-кто вполне серьезно полагает, что там собирались немецкие летающие тарелки.
– Что собиралось? – Молотов удивленно прищурился.
– Ну, в общем это история скорее для вечерних посиделок, чем для доклада, товарищ Молотов. Одно скажу. Никаким образом эти тарелки в боях не отметились, разве что мелькнули пару раз. Устойчивость в полете никакая, грузоподъемность еще меньше, а никаких преимуществ такая аэродинамическая схема не дает. Но почва для различных информационных провокаций – богатейшая.
Берия сразу же сделал пометку в блокноте.
– Так что же, товарищ Новиков, немцам совсем нечего нам предложить? – Сталин задумчиво посмотрел на Кирилла.
– Посчитать им все разрушенные города плюс пенсии семьям погибших, да за все остальное, перевести в золото по текущему курсу и растянуть лет на пятьдесят. Пусть выплачивают. А своими секретами пусть утрутся. – Новиков вздохнул и отодвинул папку. – Самое большее через десять лет они не будут стоить ни гроша. Хотя вот сверхзвуковая аэродинамическая труба, возможно, и пригодилась бы. Но только в смысле экономии. Ну, наверное, можно их ученых к себе перетащить. Физиков, химиков, математиков. В основном для преподавания в университетах. Ну, и инженеров, разумеется. Но тех уже если перетаскивать, то только с семьями, чтобы укоренялись основательно.

После визита представителя Германии, со Сталиным вновь попытались договориться британцы, но разговора опять не получилось. Иосиф Виссарионович, конечно, был прагматиком и реалистом, но вот британская подлость и наглость успела его достать так, что он просто не хотел с ними общаться и отдал все переговоры с островитянами на откуп японцам, тем более что в их сфере влияния оставалось немало британских колоний.
А потом словно прорвало плотину. Итальянцы, бельгийцы, швейцарцы и прочие ринулись в Москву выцарапывать себе наиболее пристойные условия для мира.
Все это время в Средиземном море стаей голодных волков рыскал японский флот, загнавший все корабли воюющих стран в порты под защиту береговых фортов.
Договор о безоговорочной капитуляции Германии и Франции был подписан 7 мая 1944 года, а чуть позже, 9 мая, подписали и остальные страны – участники Еврорейха, исключая Великобританию. Корабли императорского флота взяли Британию в плотную блокаду, и на островах началась самая натуральная паника, так как все ждали высадки японского экспедиционного корпуса.
А через неделю после парада союзных войск в Берлине и Париже состоялся Парад Победы, в котором прошли строем те, кто сделал эту победу реальностью. Артиллеристы, летчики, спецназ и, конечно, пехота – пролетариат войны и основание любой армии. Кирилл, получивший маршальский жезл, стоял на трибуне рядом с Лаврентием Павловичем и Буденным, радуясь яркому весеннему утру и грохоту подошв на Красной площади.
По уже сложившейся традиции сводный полк набросал перед мавзолеем целую кучу знамен и штандартов побежденных соединений Еврорейха, и на глаз куча эта была никак не ниже полутора метров.
Конечно, строго говоря, победа была не полной, но высадку десанта на Острове посчитали неэффективной, и Британию просто взяли в жесткую блокаду, выкатив длинный список требований, выполнив которые бывшая владычица морей скатывалась к третьестепенным ролям. А праздник народу нужен был уже сейчас. Общие потери в войне составили один миллион четыреста тысяч, и это было, конечно же, сильно меньше, чем в другой истории, но все равно очень много.
В парадных расчетах прошли и японские союзники, выделившие для этого сводный батальон моряков из числа кораблей, надравших объединенную британо-германскую эскадру и батальон морских пехотинцев.
Чкалов, тоже получивший маршала, последний день щеголял синими лампасами в Москве, потому как приказом Верховного был назначен народным комиссаром авиапрома, и уже назавтра убывал в Челябинск, где создавался крупнейший авиастроительный комплекс, включавший в себя не только заводы и конструкторские бюро, но даже учебные заведения и всю положенную инфраструктуру. Наркомат внутренних дел тоже не обошли новые веяния, и он разделялся на собственно Наркомат внутренних дел и Наркомат государственной безопасности. А вся агентурная разведка, которой продолжал командовать Артузов, становилась отдельной структурой под названием Бюро внешней разведки, подчинявшееся непосредственно Совету народных комиссаров. При этом все войска специального назначения передавались в Наркомат обороны, а Кирилл, совершенно неожиданно для себя, оказался в должности начальника Главного разведуправления Наркомата обороны, оставаясь заместителем наркома внутренних дел.
Отвлекшись на несколько минут, Кирилл повернулся в сторону главной трибуны, где стояли руководители СССР и император Японии со свитой.
Принц Набухито улыбался, сверкая шитьем адмиральского мундира и золотой звездой Героя, а стоявший рядом с ним Сталин, довольный, словно огромный кот, чуть прищурившись, смотрел на чеканный шаг сводных батальонов.
А рядом, в небольшом загончике, кучковались представители мировой прессы, готовясь снимать во всех подробностях парад новейшей техники.
Кирилл усмехнулся, представляя, как они возбудятся при виде оперативно-тактического комплекса «Сатурн», способного перенести тонну взрывчатки на полторы тысячи километров. Пока ракетчики наращивали только дальность и точность систем, так как Новиков своим решением выставил ориентир в пять тысяч километров для ракет средней дальности и одиннадцать тысяч для межконтинентальных комплексов. Попутно решалась задача заброски полезной нагрузки на околоземное пространство, так как все ракеты подобного типа могли лететь лишь по баллистической траектории.
А еще специалисты НИИ связи РККА сотворили маленькое чудо, сумев сделать компактный комплекс наведения авиационных ракет. Не «выпустил – забыл», конечно, но уже огромный прорыв, так как позволит истребителю сбивать всякие там суперкрепости, не входя в зону поражения. Но как ни странно, наибольшего внимания Сталина удостоился совсем другой проект Кирилла – модульная сборная мебель с прочным крепежом и выпускаемая в трех цветовых решениях: светлом, темном и средних тонов. Дешевая, быстро сборная и, что немаловажно, быстро разбираемая в случае переезда. Кроме того, можно было подобрать комбинацию из полок, шкафов и прочих элементов строго под свои потребности и докупать их по мере роста благосостояния и необходимости.
Мебель эту взялись производить сразу несколько десятков промкооперативов, и дело было только за стандартизацией цвета, ибо все размеры и допуски строго оговаривались в техзадании, а любые нарушения наказывались рублем.
И новинка сразу же пришлась по душе многочисленным новоселам панельных домов, возводившихся по всей стране тысячами. На глазах вырастали городские кварталы и целые микрорайоны, а начальник управления жилищного строительства чуть не молился на Кирилла, сумевшего настоять на массовом выпуске полиэтиленовых труб для водопровода и канализации.
Узнав об этой стороне деятельности Новикова, Сталин, недолго думая, подписал указ о награждении Новикова званием Заслуженный строитель СССР, разрешив, правда, не носить знак с боевыми орденами. Хорошо, что не вручили знак «Отличник автопрома» за дизайн новой «Победы», где Новиков, не особо раздумывая, чуть растянул машину и придал ей более агрессивные черты. Остальное сделала команда заводских художников, мгновенно понявших, в чем суть проекта.
А технологию производства пластиковых труб и сварочных аппаратов практически сразу закупила Япония, так как в горных и сейсмически-опасных районах альтернативы гибким трубам практически не было.
Японцы вообще втягивали технологические новинки словно губка, а судя по развернувшемуся промышленному строительству, может быть, и не планировали снабжать весь мир своими товарами, но упорно двигались в этом направлении.
Впрочем, платили они за новые разработки довольно щедро – и заводами целиком, и готовой продукцией.
Кирилл усмехнулся, глядя на то, как суетится возле мощной кинокамеры один из сотрудников Уильяма Донована, который для этой миссии даже прошел стажировку в «Нью-Йорк Таймс».
Капитан УСС Джексон Родерик получил распоряжение снять новые советские ракеты во всех подробностях, так как США, утонувшие в кризисе, не имели практически никаких других возможностей для получения информации.
Специально для парада техники ракетного и танкового КБ подготовили несколько настоящих монстров, беготня за которыми должна была отвлечь британцев и американцев от настоящих секретов стран коалиции: самоходка с трехсотмиллиметровым стволом и толстенная металлическая труба на автомобильном шасси с приваренными стабилизаторами и округлым оголовником, изображавшая ракету типа «Тополь». Конечно, до такой ракеты в реальном исполнении было довольно далеко, но британцы, находящиеся в блокаде японского флота, должны будут забегать словно ошпаренные.
Хотя англоамериканцам сейчас не позавидуешь. Им не дали ограбить планету, и теперь все придется делать самим и за счет собственных ресурсов. А учитывая, что колонии Великобритании удалось успешно поджечь, оттуда помощи метрополии тоже не будет.
Кирилл почувствовал движение за спиной и оглянулся.
Сзади сквозь плотную толпу ужом пробиралась Надежда. Встав рядом, оправила китель, звякнула орденами и лучезарно улыбнулась.
– Ну?
– Мальчик. Три восемьсот.
– Богатырь! – Новиков вздохнул. Вера все же как-то договорилась с Надей, и в результате понесла ребенка от Кирилла. Теперь Новиков чувствовал себя настоящим многоженцем и предполагал грядущие проблемы от Самого, не зная, что Надя, через свою подругу Женечку Кострикову, не так давно ставшую Сталиной, уже согласовала данный вопрос.
– Когда в роддом поедем?
– Завтра уже, Кирюша. Сегодня награждение, банкет, и наверняка до утра. Но я на всякий случай наши телефоны главврачу оставила, так что все будет в порядке.
– В небе летчики отдельной краснознаменной гвардейской воздушной армии Резерва главного командования! – торжественно объявил Левитан. – Под командованием маршала Чкалова пилоты одержали десятки тысяч воздушных побед и по праву представляют авиацию Советской армии над Красной площадью.
После прохода над площадью Ту-700 и стремительных И-180, в небе появились две пары Су-310, оставляющие за собой быстро тающий инверсионный след, а закрывали парад штурмовые вертолеты Камова, которые едва-едва успели появиться в войсках к окончанию войны.
Наконец с грохотом и лязгом на площадь выкатились БТР-42, которые возглавляли колонну первых и вторых ИСов, идущих в парадном строю.
Голос Левитана тоже грохотал, временами перекрывая шум бронетехники и звучание сводного военного оркестра.
Наконец, на тяжело проминающейся резине, на площадь вкатились муляжи ракет, и Новиков с улыбкой наблюдал, как «журналисты» отчаянно засуетились, жужжа кинокамерами так, что казалось, от аппаратов скоро повалит дым.
Оживились и союзники, внимательно прислушивающиеся к переводчику, который едва успевал за новым наркомом обороны Климентом Ефремовичем Ворошиловым.
Император Хирохито едва заметно улыбался и размышлял над тем, что они в сущности совсем не знают русскую цивилизацию. Они не только умело воевали, но и вели интенсивную информационную войну, в которой, как это ни печально признавать, японцы пока еще ничего не смыслили. Но быстро учились.
А Сталин был просто счастлив. И от того, что не случилась адская бойня той истории, и от того, что война, начавшись позже, длилась всего два года, и тому, что в его доме наконец-то появилась хозяйка.
Полковник сил специального назначения Евгения Сталина стояла недалеко и профессиональным взглядом оглядывала окрестности, везде подмечая или людей Власика, или новиковских специалистов. Несмотря на жесткий характер, она смогла быстро наладить отношения с детьми Сталина от прежних браков, став им настоящей мамой, причем с полковником Василием Сталиным, героем-летчиком, сбившим тридцать самолетов противника, отношения были наиболее доверительными. Единственное, чего боялась Евгения, это последующей после победы борьбы за власть. Но тут у нее как у старшего офицера спецназа были довольно крепкие позиции. Корпус, разросшийся за время войны до ста тысяч человек боевого состава, был тем мостиком между армией и спецслужбами, который не допустит никакого вооруженного противостояния и не позволит политическим спекулянтам использовать вооруженные силы для всякого рода переворотов.

Первое после Победы заседание Политбюро состоялось уже двадцатого мая, как только Сталин и Хирохито вернулись из Абхазии.
По сути вопрос был только один. Что делать с гигантскими суммами репараций и контрибуций, взятых с европейских государств. Всего было начислено тридцать семь миллиардов золотых рублей, и по общему соглашению, лишь небольшая часть этой суммы была взята оборудованием и станками. Основная масса долга была пересчитана в золото и изымалась также в виде драгоценных металлов. Где и как будут добывать столько металла руководители побежденных стран, Сталина и Хирохито не интересовало, но проценты за просрочку были такими, что золото опять подскочило в цене в два раза, а владельцы золотых приисков в одночасье становились миллиардерами.
Экономический блок Политбюро предлагал пустить все деньги на промышленное переоборудование и социальные выплаты, а военные требовали начать масштабную программу перевооружения армии и вообще резко увеличить оборонные расходы.
Новиков, как самый молодой член Политбюро, взял слово последним, когда основные оппоненты уже выдохлись.
– Армия. – Новиков поднял глаза от своих записей. – Тут даже говорить не о чем. Если не будем влезать в региональные конфликты, а это вообще тупиковый путь, нам нужна армия, достаточная для отражения внешней агрессии и общего кондиционирования социального пространства. Ну, чтобы наиболее агрессивные граждане находили себя на военной службе, а не где-нибудь в криминале. Примерная численность такой армии – два миллиона человек, включая флот. Войска НКВД – там особая история, но тоже не более полумиллиона, включая внутренние войска и пограничников.
– А ну как соберутся снова, товарищ Новиков? – Молотов удивленно приподнял брови.
– Так для того мы их и ободрали до трусов, чтобы они еще лет тридцать об этом не думали. – Новиков улыбнулся. – Самое главное в текущем перевооружении армии в том, что гарантом нашего спокойствия на ближайшие пятьдесят – восемьдесят лет станут ракетные войска стратегического назначения, а армия будет выполнять задачи скорее тактического плана. За ближайшие двадцать лет мы совершим как минимум два технологических рывка, и никакой кошелек не выдержит столько перевооружений. А сбагривать устаревшую боевую технику третьим странам означает гарантированно поджечь тот регион. И если это в наших интересах сегодня, никто не может сказать, будет ли это выгодно нам завтра. Поэтому новые машины будем проектировать по модульной схеме, позволяющей проводить модернизацию с поэтапной заменой всех необходимых узлов и агрегатов.
Это же справедливо для массированной программы перестройки заводов. Сейчас мы работаем на станках второго поколения, но уже сейчас на некоторых опытных предприятиях создаются станки третьего поколения, а в чертежах – четвертое. Как только наладим массовое производство полупроводников, начнем переход к производству готовых полупроводниковых блоков. – Новиков достал из кармана небольшой коробок и вынул оттуда крошечную пластмассовую деталь с тремя десятками отводов.
– Вот это звуковой усилитель мощностью в десять ватт. А будут блоки управления станками, когда по программе станок без участия человека будет выдавать сложные детали и заменит собой полтора десятка квалифицированных мастеров.
– Сколько лет, вы говорите, до этого? – Николай Александрович Булганин внимательно рассматривал микросхему, поднеся ее к глазам.
– Такими темпами, лет десять максимум. Я предлагаю проводить станочное перевооружение только там, где необходимо – менять совсем старые станки на современные, и так далее. Но делать это в спокойном и плановом режиме.
Но самое главное не в этом. – Новиков спокойно посмотрел на сидящих в зале заседаний руководителей партии. – Мы не сможем быть везде первыми. Надорвемся. Даже с учетом того, что мы втянули в себя много тысяч высококвалифицированных специалистов, и того, что мы обладаем невероятной ресурсной базой и важным технологическим заделом. Я предлагаю выделить несколько стратегических направлений, где мы можем и должны быть впереди планеты всей, а что-то отдать тем же японцам. Пусть они возьмут на себя, например, строительство гражданских автомобилей и надводных кораблей. Оснащать их оружием будем уже сами.
Оптику, электронику и вообще наукоемкие производства нужно, конечно, развивать у себя. Но опять-таки в разумных пределах. Космос не ради космоса, а ради спутников связи и навигации. Авиация не для «быстрее, выше, сильнее», а для «дешевле, дальше и больше».
И я хочу предложить часть репараций пустить на скупку месторождений. Прежде всего нефть и прежде всего на Аравийском полуострове. Засыпать их золотом, но скупить все, до чего сможем дотянуться. Если сможем это сделать, будем держать всю планету за горло и без армии. Сейчас нефть стоит копейки, но будет расти в цене постоянно, и пятьдесят золотых рублей за баррель вовсе не фантастика.
– А если они просто отнимут у нас это богатство? – Сталин не торопясь потянулся за табаком и стал набивать свою старую трубку.
– Изготовим несколько контейнеров с плутонием, и в случае агрессии подорвем. – Новиков усмехнулся. – И несколько сотен лет там без тяжелого противорадиационного скафандра будет нечего делать. Нефти у нас своей хватит, и для нас, и для союзников, а остальные пусть ездят на чем хотят.
– Так, может… – Ворошилов, не договорив и так понятную мысль, посмотрел на Новикова.
– Есть мнение, что это плохая идея. – Сталин покачал головой. – Мы же не капиталисты – решать вопрос так. Вот если прямая агрессия, тогда, конечно, можно. Но ход ваших мыслей, товарищ Новиков, нам нравится. Вырвать еще пару зубов у империалистов – дело хорошее. Но ведь это еще не все?
– Нет, товарищ Сталин. – Новиков улыбнулся. – Основой любой индустрии являются не заводы, а дороги. Железные, обычные, нефтегазопроводы и линии электропередач. Поэтому есть предложение начать строить полноценную трансконтинентальную дорогу от Японии до западных границ СССР. Две линии, длинные тяжелые рельсы и рассчитанную на максимальную скорость. Так мы подомнем под себя большую часть торговых перевозок из Юго-Восточной Азии и Японии, а значит, и контроль над ними. Заодно будем развивать Сибирь и Дальний Восток, что для нас критически важно. Сибирь – главная кладовая ресурсов, а Дальний Восток – крайне перспективный регион. И учитывая скорый уход британцев из Индии, еще и стратегически важный.
– А Европа?
– А зачем нам Европа? – удивился Кирилл. – Пусть их американцы кормят. Нам-то они на кой сдались? Торговать, конечно, будем, но вот все остальное… Товарищ Тольятти, насколько мне известно, выборы еще не выиграл, так что социалистическая Италия под вопросом, так же как и социалистическая Германия. С французами дружить бессмысленно, их все время мотает из стороны в сторону, так что не угадаешь, а больше там вменяемых стран и нет.
– Мы отклонились от обсуждения вопроса, – напомнил Сталин.
– Да, товарищ Сталин. – Кирилл кивнул и продолжил: – Перевооружение предприятий – дело, конечно, важное, но если мы сейчас начнем закупать станки в той же Европе или Америке, то будем вливать в них деньги. А как мне кажется, Япония вполне в состоянии решить наши проблемы со станками и машинами, особенно учитывая, что они сейчас массово строят машиностроительные заводы в континентальной части империи. Пусть уж лучше деньги пойдут нашим союзникам. Кроме того, подобные инфраструктурные проекты способны занять большое количество неквалифицированной рабсилы и выровнять плотность населения.
– Вы что же, планируете заселить Сибирь китайцами? – подал голос Маленков.
– Ну, во-первых, они такие же граждане Союза, как и мы с вами, Георгий Максимилианович. А во-вторых, упорные, работящие, надежные и, самое главное, дисциплинированные. Я вам скажу больше. Полагаю, что китайцы будут прогрессировать довольно быстро, и мы в скором времени увидим и отличных инженеров, и ученых из Китайской ССР. Больше пяти тысяч воинов из Китайской ССР воевало у меня в корпусе, и отзывы командиров самые положительные. Многие, кстати, награждены орденами и медалями за боевые заслуги. Так что не вижу никаких причин для дискриминации. Да и нам есть чему поучиться в их культуре. Это вам не Америка. Там многие тысячи лет цивилизации.
– Вы закончили, товарищ Новиков?
– Да, товарищ Сталин, – Кирилл кивнул и закрыл лежащую перед ним папку.
– А что скажет нам начальник Госплана? – Сталин повернулся в сторону Булганина.
– Ну, эффект от таких строек, конечно, будет. – Николай Александрович задумчиво потер подбородок. – Нужно, конечно, считать, но в целом идея мне нравится. Кроме того, и у железной дороги, и у трассы подобного масштаба будет определенный кумулятивный эффект. Это значит, что он коснется не только глобальных экономических показателей, но и будет заметен даже на местном уровне. Если еще привяжем к трассе линии ЛЭП и узловые железнодорожные станции, может получиться очень интересная и перспективная история.
Сталин посидел, глядя в пространство и формулируя решение. Наконец, он встал и начал прохаживаться вдоль стола.
– Есть мнение, что нужно сформировать комиссию из членов Политбюро для работы над программой развития СССР. Включить туда как экономистов и строителей, так и представителей Наркомата путей сообщения, военных и обязательно Наркомзема. Остальных привлекать в рабочем порядке по мере необходимости. Заслушать товарищей можно на следующем заседании Политбюро через месяц. А ответственным за эту работу назначить, – Сталин обернулся и хитро прищуренным взглядом прошелся по сидящим, – товарища Новикова. Пусть расхлебывает то, что заварил.

Расхлебывать было на удивление интересно. Кирилл в первый раз участвовал в столь масштабном проекте, и чтобы не выглядеть сапогом, пришлось много читать весьма разнообразной литературы. Но все было бы втуне, если бы не деятельная помощь специалистов Госплана, а именно Глеба Максимилиановича Кржижановского и его людей.
Климент Ефремович Ворошилов немного подулся, но потом, признав правоту Кирилла, тоже впрягся в работу, поскольку появился план связать труднодоступные гарнизоны отводами от основной трассы.
Много битв пришлось выдержать и по проекту автомобильной дороги, так как строить из бетона и с толстой гравийной подушкой было очень дорого, но в итоге Кирилл пробил именно этот вариант. До Урала должна была дойти четырехполосная трасса, а по Азии – трехполосная без разделения, но такая же по технологии.
Внезапно оживились авиаторы, которые посчитали, что очень неплохо было бы иметь трассу для аварийной посадки, идущую через всю страну, и ряд участков пришлось проектировать с учетом использования в качестве запасных взлетно-посадочных полос.
Для проектирования дороги пришлось даже приглашать несколько специалистов из Германии и США, но основную работу выполнили советские проектировщики.
Кирилл как опытный диверсант, конечно, знал, как строятся подобные трассы, и много чего подсказал в ходе проектирования, что значительно сократило сроки испытаний и опытно-конструкторских работ. Но больше всего удивили его два специалиста-дорожника, приглашенные по контракту из США.
Один из них сразу доложил, что с ним связывалось ЦРУ и потребовало внести в проект изменения, которые медленно разрушали бы трассу, а второй почти ночевал на рабочем месте, работая за троих.
Японские товарищи мгновенно поняли все преимущества такой дороги, и уже через пару месяцев выдали проект трансконтинентального седельного тягача с набором модульных прицепов – от рефрижератора до тяжелой промышленной платформы, предназначенной для перевозки крупных деталей.
Кроме того, Япония совместно с Наркоматом тяжелой промышленности начала подготовку к выпуску тяжелых стотонных бульдозеров и проходческих комбайнов для твердых пород.
В общем, всем нашлось дело, а Новиков, с которого никто и не подумал снимать командование ни корпусом специального назначения, ни Генштабом, жил по предельно жесткому графику.
Зато через месяц на расширенном заседании Политбюро общий проект Трансконтинентальной транспортной магистрали был принят единогласно, и уже давно готовые строительные подразделения приступили к делу.
К дороге сразу привязывали строящиеся заводы и промышленные объекты, а в районе Арзамаса уже начали заливать основание под первый в мире промышленный реактор мощностью в сто пятьдесят мегаватт, и проектировалась атомная станция на триста мегаватт под Ленинградом.
Участок между Ленинградом и Москвой был построен всего за год, и на нем были испытаны все технологии укладки дорожного полотна, так что первого июня сорок пятого года кортеж Сталина первым проехался по новой трассе, развив среднюю скорость в сто километров в час.
На большом митинге, посвященном приемке дороги, Сталин много говорил о самоотверженном труде рабочих, благодаря которым стало возможно перевозить грузы с невиданной ранее скоростью, а отведя Кирилла в сторону, просто крепко пожал руку и, глянув в глаза, кивнул и произнес:
– Спасибо.
И вот это простое «спасибо» было для Новикова куда дороже любых орденов и медалей, хотя и ордена не зажали. Новиков как руководитель проекта получил орден Ленина, а остальные проектировщики и строители были щедро осыпаны государственными наградами.
Второй этап начался со строительства участков Москва – Владимир – Горький и Горький – Чебоксары – Казань. Одновременно с железнодорожной и автомобильными магистралями прокладывались линии телефонной связи и магистральный газопровод, шедший в нескольких сотнях метров от основной трассы. В это же время начались подготовительные работы на участке Казань – Ижевск – Свердловск и далее, с помощью пленных европейцев и китайских рабочих. Там было немного техники, но все компенсировало огромное количество рабочих рук. Впрочем, техника тоже начала поступать, и вопрос полного насыщения строительными машинами был лишь во времени.
Кирилл метался вдоль трех участков на личном вертолете, разрешая многочисленные конфликты, и часто одного его появления было достаточно, чтобы непримиримые спорщики мгновенно пришли к общему решению. Давить массой почти не приходилось, и в этом была огромная заслуга его авторитета и репутации как боевого офицера.
Но кроме строительных забот были и другие. Постоянно требовалось выступать перед трудовыми коллективами и школьниками, которые просто требовали, чтобы Стальной Кир рассказал им о войне.
Несмотря на это, о собственно войне Кирилл почти ничего не говорил. Зато много времени уделял работе, социальной ответственности и всему тому, что считал куда более важным, чем война.

14

Только будущее даст правильную оценку нашим усилиям.
Иосиф Виссарионович Сталин 

Акио Морита прибыл в составе делегации японских инженеров и ученых для оценки технологических новинок, которые собирались производить в Японии. Ожидая, что их повезут по институтам и лабораториям, он уже приготовился к длительному марафону, но вместо этого их привезли на Выставку достижений народного хозяйства и просто провели по павильонам, в которых ходили толпы посетителей. Отличие от обычных граждан было лишь в том, что японцев сопровождали несколько специалистов, готовых дать ответ на самые каверзные вопросы, а в случае, когда это было невозможно, такой специалист доставлялся в срочном порядке.
Мориту интересовало многое, но первым делом, конечно, электроника, которой у русских оказалось неожиданно много. И первый же экспонат заставил бывшего морского офицера встать словно вкопанного, поскольку прямо перед входом на массивном столе стоял большой и явно студийный магнитофон с восемью индикаторами.
– А что должны показывать эти индикаторы? – Переводчик, высокая статная девушка в строгом светло-сером костюме, едва успевала за эмоциональной речью Акио.
– Это многодорожечный магнитофон, предназначенный для записи симфонических оркестров. Восемь дорожек достаточно, чтобы разделить звучание оркестра по группам и позже при сведении сбалансировать звучание. – С некоторым трудом девушка справилась с переводом, но Морита уже сыпал новыми вопросами.
– Скорость движения ленты – сорок сантиметров в секунду, что позволяет уверенно записывать звуковой диапазон от двадцати герц до двенадцати килогерц. Конечно, не каждый проигрыватель способен дать такое высокое качество звучания, но электропроигрыватели уже начали массово выпускать на нескольких заводах, в том числе и в промкооперативах.
– А это? – Морита ткнул пальцем в горизонтальную панель с огромным количеством ручек и регуляторов.
– А это и есть пульт сведения. Нет, – присутствовавший в зале специалист мотнул головой, услышав перевод вопроса, – он не предназначен специально для этого магнитофона. Все звуковые устройства стандартизованы по входам и выходам, и каждое вновь появляющееся устройство должно соответствовать ГОСТу по электрическим параметрам и форме разъемов. Кстати, – Он повернулся к магнитофону и щелкнул маленьким переключателем на боковой панели. – Мы можем продемонстрировать звучание.
Огромная бобина с коричневой пленкой начала быстро сматываться на принимающую катушку, и в зале неожиданно громко и чисто зазвучал симфонический оркестр.
– Это симфония номер семь композитора Шостаковича – «Героическая».
Услышав звуки оркестра, многие посетители начали оглядываться в поисках музыкантов, но в конце концов поняли, что работает звукозаписывающее устройство, и собрались вокруг магнитофона.
Морита подошел к пульту и сначала бессистемно, а потом все более и более увлекаясь, начал двигать ползунки каналов, безошибочным чутьем инженера угадывая, какой из их за что отвечает.
Руководитель делегации, наконец, оторвал впавшего в прострацию инженера, и они организованно перешли к следующему экспонату, рядом с которым стояла камера на трехногом колесном штативе.
– А это новая видеокамера и видеомагнитофон. Комплекс носит название «Старт-один». Предназначен для записи телепрограмм и для перевода кинофильмов на видеопленку, – пояснил специалист. – Кстати, кинескоп телевизора произведен на совместном советско-японском предприятии.
– Это записывает изображение? – Один из японских инженеров, не веря своим глазам, попросил переводчицу уточнить информацию.
– Да, товарищ Ватанабэ. – Переводчица кивнула, услышав ответ советского представителя. – Он сейчас продемонстрирует, как это работает.
Быстро, но без суеты два техника включили аппаратуру и, сняв на камеру панораму зала и крупно японскую делегацию, тут же перемотали пленку, и на большом экране возникло четкое изображение, на котором жители империи с удивлением и радостью узнавали себя, тыкая пальцами и бурно обсуждая технологическое чудо.
Потом была микроволновая печь для разогрева еды, компактный радиотелефон, и многое другое, от чего у Акио Мориты просто разбегались глаза. Но больше всего японца поразил крошечный, всего в половину ладони магнитофон с кассетами, в которых уже были катушки. Одна с пленкой, другая приемная. Качество было не сравнимо с большим аппаратом, но размеры позволяли использовать его журналистам и секретарям. Хироси Ватанабэ, который и не скрывал, что работал на флотскую разведку, буквально облизывался на аппарат, а когда узнал, что продолжительность записи на одну кассету почти час, а время работы от батарей четыре часа, был буквально покорен. А Мориту в павильоне «Машиностроение» ждало новое потрясение в виде полностью автоматического станка, который на их глазах превратил заготовку в сверкающую деталь.
Потом их повели в павильон «Авиация», откуда они плавно переместились в зал «Сельское хозяйство», где делегация надолго залипла возле вертикальных грядок, носивших странное название «Гидропонная установка».
В гостиницу они попали только вечером, и там долго и с азартом обсуждали, как могли быть реализованы те или иные новинки, но сходились все на том, что электроника Страны Советов намного превосходит весь остальной мир.
А утром они были приняты в Комитете внешней торговли Наркомторга, и за дело взялись переговорщики-экономисты. Условия советской стороны были вполне внятными, и все ограничения касались лишь продажи технологий третьим странам и выпуска изделий на основе передаваемых лицензий.
Внутренний рынок двух стран составлял больше миллиарда человек, что оправдывало самые затратные разработки, а перспектива подключить Индию и Южную Америку сильно улучшала баланс. Так что японские инженеры и предприниматели были полны оптимизма, и за патенты и права на выпуск развязалась спокойная и вежливая, но от того не менее напряженная битва. Акио Морита практически без боя забрал электронные технологии, так как основной спор возник вокруг гидропонных ферм, машиностроительных и авиационных патентов. Но как подсказывало ему чутье, за электроникой, особенно мобильной, большое будущее.

Но кроме глобальных технологических прорывов, были решения и незаметные, но тем не менее влияющие на повседневную жизнь. Николай Завьялов, потомок того самого Завьялова, что начал ножевое производство в Ворсме, вошел в здание областного Муромского отдела НКВД без страха, но с определенной опаской, так как его изделия использовались не только для резки овощей.
Молодой улыбчивый майор в новенькой форме приветливо кивнул мастеру и, поздоровавшись за руку, усадил того на стул и открыл сейф. Позвякав там чем-то железным, достал сверток и, сдвинув документы, развернул ткань прямо на рабочем столе.
– Ваша работа?
Мастер, помнивший каждый свой нож, что называется, в лицо, кивнул.
– Мои. Но вот этот – павловский. Кондрата Разина работа. Вишь, ручка легкая, я таких не делаю.
– Ну и ладно. – Майор отложил чужой клинок и улыбнулся. – Есть для вас работа, Николай Иваныч. Сразу хочу предупредить, что вы можете отказаться, и никто об этом разговоре даже не вспомнит. Одному очень серьезному человеку нужен ножевой мастер высшей квалификации. Может, подарок кому сделать, может, еще что, не знаю. Но вот беда, приехать к нам, сюда, он не может. Занят сильно. Так что если вам интересно, то сейчас на нашей машине вас доставят домой, чтобы вы нормально собрались, потом в Москву, а там уже все договорено.
– Позвонить можно?
– Конечно. – Майор кивнул и пододвинул телефон. – Только перед своим номером нужно набрать ноль.
– Трифон Михалыч? – Мастер мысленно поблагодарил удачу за то, что фабричная секретарша не занимала телефон, сплетничая с подружками по всей области. – Это Завьялов Коля. Предупреди моих, что тут у меня командировка нарисовалась, буду через пару – тройку дней.
– Что там у тебя, Иваныч, мож, помогнуть чем? – всполошился директор завода, приходившийся мастеру пусть и дальним, но родственником.
– Да, нет, в порядке все. Тут просто товарищей наши ножики заинтересовали.
– А, ну раз так…
– Ты это, моей скажи, чтобы собрала в дорогу чего, я подъеду через час.
– Сделаю.

Машина, небольшая, но юркая «Тойота» гнала по новенькой трассе под сотню километров в час и, обгоняя вереницы грузовиков, через пять часов прибыла в Москву. Там Завьялова сразу повезли в гостиницу, где он привел себя в порядок, и из гостиницы доставили в огромное здание. Вход охраняли бойцы, от одного взгляда которых хотелось съежиться.
– Николай Иванович? – Секретарь мельком взглянул на документы, махнул рукой, и мастер, робея, вошел в большой кабинет, отделанный темным деревом.
Моложавый мужчина с золотыми погонами маршала был хорошо знаком, но вспомнить имя удалось лишь через несколько секунд.
– Епт, Стальной Кир! – Глаза мастера округлились.
– Ну, и так называют. – Новиков широко улыбнулся. – Присаживайтесь, разговор будет долгим. – Он взглянул на наручные часы и о чем-то на мгновение задумался. – Николай Иванович, вы есть хотите? А то я сегодня не завтракал и не обедал…
За обедом говорили на разные темы, но особенно Стального Кира интересовало, как живут простые люди, чем питаются, и как вообще обстановка в маленьких поселках. После того как девушка в опрятном передничке унесла тарелки и стаканы, Новиков, как и давешний майор, разложил перед Новиковым десяток разных ножей, но тут были только незнакомые, в том числе и фабричные изделия.
– Вот, Николай Иванович. Есть такие вот ножи. Это специально для разведки, – он показал тонкий клинок хищной формы. – Это универсальный, это вот вообще повседневный, а это так называемый мультиинструмент. А это для выживания в автономных условиях. Здесь пенал с леской, крючками и прочим хозяйством.
– Ловко сделано. – Мастер внимательно рассмотрел инструмент, в котором были и пассатижи, и даже маленькая пила.
– Хотелось бы наладить производство таких ножей. Городить для такого большой завод нерентабельно, а вот промкооператив мог бы взяться.
– Так металла же не достать, товарищ маршал. Ковать, так ржаветь будет, а у вас тут что ни изделие, так нержавейка.
– Спецсталь в полосах вам будут поставлять. Толщины и прочее уточните с металлургами, а пока сталь трех сортов: на клинки, на инструментальные части и пружинная нержавейка.
– Тогда, конечно, дело хорошее. – Мастер, не торопясь, прикидывал, как лучше поставить производство.
– Вырубной пресс тоже будет, я с Челябинском договорился, у них же будете брать формы.
– Ну, а мы-то при таком раскладе зачем? – Мастер задумчиво почесал затылок широкой пятерней.
– Мастер он всегда нужен, Николай Иванович. – Новиков покачал головой. – На самом деле проблем будет выше крыши, но я хочу, чтобы марка ворсменских ножей была даже более известна, чем швейцарский «Викторинокс». – Кирилл подал мастеру ладно сделанный складной нож. – Изделия должны быть такими, чтобы их можно было ремонтировать и менять сломанные части, а в идеале – чтобы вообще не ломалось. Чтобы нож переходил от отца к сыну. Хочу, чтобы не отдельные мастера по подвалам и сараюшкам, а в нормальных условиях и больших количествах делали такие ножи. Конечно, штучное производство будет, но нужны именно массовые инструменты. Охотникам, рыболовам, военным… Сейчас каждый изворачивается как может, а это нехорошо. Скажу сразу, если сделаете нормально, первые партии будет забирать Корпус спецназа, а это больше ста тысяч человек. Ну, а там, глядишь, и остальные подтянутся.
– А войну-то с чем прошли? – удивился Николай Иванович.
Новиков отошел к сейфу и выложил на стол еще один нож. Простой, отштампованный из одного куска стали, с рукояткой, обмотанной веревкой.
– Вот штатный нож. Сталь, конечно, очень хорошая, сломать почти невозможно, но удобство так себе. Зато простой и дешевый, что в то время было очень важно.
– Поработал ножичек-то! – Мастер внимательно осмотрел клинок и положил обратно на стол.
– Да. Можно сказать, в пяти войнах поучаствовал. – Кирилл кивнул. – Но я хочу, чтобы кроме ножей вы делали также ножны и прочий обвес. Все, что здесь лежит, можете обмерять, сделать чертежи и кое-что унести с собой. Деньги на начальный этап я дам. А дальше уже сами.

Когда мастер ушел, унося под мышкой офицерскую планшетку с ножами и толстую пачку денег, Кирилл потянулся, словно кошка, задумчиво посмотрел в ежедневник и нажал клавишу интеркома.
– Саша, как там электронщики, пришли?
– Так точно, товарищ маршал. Запускать?
– Давай.

Разговор со специалистами занял почти час. Новоиспеченные лауреаты Ленинской премии рассказывали о своих успехах, а Кирилл радовался, что такой важный участок уже можно практически не контролировать, так как система вошла в самоподдерживающийся режим, и даже Московский университет принял на обучение первую группу на кафедру вычислительной математики и кибернетики.
Потом чуть поправил планы развития первой серии ЭВМ «Алдан» и загрузил парней созданием первого языка программирования высокого уровня и графического интерфейса, пусть и самого примитивного.
Встречу прервал адъютант, который бесшумно вошел в кабинет и глазами показал наверх, что означало звонок от Самого.
Новиков извинился, вышел в смежную комнату, где стоял небольшой диванчик, и поднял трубку телефона.
– Слушаю, товарищ Сталин.
– Здравствуйте, товарищ Новиков. – Голос Сталина рокотал, словно мощный двигатель на малых оборотах. – Есть мнение, что необходимо провести расширенное заседание… в узком кругу.
– Когда?
– Да вот прямо сейчас и подъезжайте.
Кирилл вышел в кабинет и задумчиво посмотрел на притихших компьютерщиков.
– Что притихли, братцы-кролики? – Он улыбнулся. – Есть сегодня никого не буду. Давайте организовывать рабочую группу по визуальному интерфейсу, куда обязательно включить специалистов московского завода «Фазотрон» – это который бывший триста тридцать девятый.
– А это зачем?
– А как ты собираешься часами смотреть в экран, мерцающий с частотой в двадцать пять герц? – удивился Новиков. – Нужно поднимать частоту как минимум в два, а лучше сразу в три раза, уменьшать зерно и маску, чтобы повысить разрешение экрана. Да и экран сразу делать не квадратным, а прямоугольным с соотношением четыре к трем, а лучше пять к трем. Все, товарищи. Я вынужден срочно уехать, а вы думайте. Говорят, помогает решать проблемы.

15

Довольно забавно прийти туда, где тебя не ждут.
Королевский палач Джонни Оук 

Машина – новенькая «Победа», которая в этой истории была автомобилем представительского класса, быстро домчала его до Кремля, куда автомобиль въехал без предъявления пропуска. Правда, шести постов охраны, три из которых были скрыты, это не отменяло, и перед входом в кабинет Новиков дисциплинированно оставил оружие на специальном столике в приемной. Оружие оставлялось не потому, что кто-то боялся за сохранность Сталина, а потому, что еще относительно недавно революционные страсти на заседаниях кипели так, что оружием трясли и даже иногда постреливали в потолок.
Теперь все было куда спокойнее, но традиция оставлять оружие сохранилась.
В кабинете уже сидел Микоян, и, поздоровавшись с Атанасом Ивановичем, Кирилл сел на стул напротив.
Пока они обсуждали ход строительства Трансазиатской магистрали, подтянулись Ворошилов, Чкалов, Берия, Маленков и Булганин.
– Начнем, товарищи? – Сталин усмехнулся в усы и откинулся на спинку кресла. – От наших союзников пришел меморандум о положении дел в Бирме и Юго-Восточной Азии в целом. Несмотря на сдержанность комментариев и оценок, ничем иным, чем просьбой о помощи, этот документ быть не может. Японцы крепко увязли в джунглях, а поток оружия с Тибета, Индии и Бирмы не прекращается. Англы, уходя из колоний, развязали там войну всех против всех, и сейчас там настоящий котел. И было бы это не так важно, но не прекращаются попытки дестабилизировать западные области Китая, что прямо бьет по планам индустриализации района и крайне нервирует наших союзников. Постоянные диверсии на промышленных объектах, убийство сотрудников администрации и прочие бесчинства достигли опасной черты.
Есть мнение, что нужно оказать всемерную помощь японским товарищам в преодолении возникших трудностей. – Сталин поднял взгляд, призывая высказываться, и первым начал Ворошилов:
– Так послать туда несколько дивизий да раздолбать все! – Он рубанул рукой, словно шашкой. – Сил там больших быть не может, так что справятся.
– А у вас, товарищ Чкалов, какое мнение?
– Штурмовики разве что? – Валерий Павлович задумался. – А как их там обслуживать? Значит, нужно тащить топливо да всю техническую структуру…
– А дорога еще не готова… – задумчиво добавил Булганин. – Значит, нужно доставлять или самолетами, или тащить по Транссибу.
– Зачем Транссиб? – Ворошилов встрепенулся. – Линкор этот японский вроде на ходовые уже выходил. Сейчас долатают авианосец, и домой. А на двух таких кораблях много чего увезти можно.
Сталин кивнул и сделал пометку в блокноте.
– Может, еще подкинуть им специалистов противодиверсионного профиля? – Лаврентий Павлович поднял глаза на Сталина. – Да и диверсантов тоже можно. Пусть знают, что в эту игру можно играть вдвоем.
– А можно вообще перебросить туда Корпус, – произнес Новиков. – Просто армия там будет неэффективна, так как это совсем другие условия войны. Джунгли – это даже не лес. Это совершенно особый театр военных действий, как море или горы. Там армия много не навоюет. Кроме того, бывшие подразделения Британской колониальной армии это по сути части тылового обеспечения без тяжелой техники и авиации. Фактически – вооруженная толпа.
– А вам, товарищ Новиков, приходилось воевать в джунглях? – поинтересовался Сталин.
– Да, товарищ Сталин. И не однажды. Мало того, все офицеры корпуса получают первоначальную подготовку к боевым действиям в джунглях, а также полевой медицины и прочим тонкостям. А их там немало.
– Это где же вы воевать собрались? – Булганин покачал головой.
– А где надо, там и будем, товарищ Булганин, – с улыбкой ответил Новиков. – Даже высадку на атлантическое побережье Северной Америки отрабатывали на всякий случай. А то мало ли, а у нас уже все готово. И чертежи плавсредств, и даже черновой план пропагандистской кампании.
– Это хорошо, товарищ Новиков, что вы такой предусмотрительный. – Сталин кивнул. – Значит, вот вам и карты юго-востока Азии в руки. Есть мнение, что ответственным за проведение операции помощи нашим японским союзникам нужно назначить маршала Новикова. А вы, товарищ маршал, уж там сделайте все как надо.

С этого момента Новиков, скинув всю текучку на секретариат и заместителей, целиком сосредоточился на подготовке массового мытья солдатских сапог в Индийском океане.
Вопросов была масса, но благодаря только что прошедшей войне, решалось все быстро и качественно.
Так, новые кассетные бомбы были быстро разработаны, испытаны и внедрены в производство, так что первый эшелон с боеприпасами отправился в путь еще до отплытия эскадры. Потом они с Чкаловым долго спорили о переделке Ту-702 в воздушный крейсер, оснащенный четырьмя бортовыми и двумя курсовыми стрелковыми точками. Похожий самолет в известной Кириллу истории использовали американцы во Вьетнаме, и с неплохим результатом.
– Да пойми ты, что там кроме пулеметов никакой противовоздушной обороны не будет. Каждый грамм веса нужно тащить на себе, или на конной тяге, и максимум, что там будет – горные пушки, которые вверх не стреляют. Да и не постреляешь через ветки. А вот пара крупняков на борту, а еще лучше механизированных пулеметов с вагоном патронов, очень даже.
– Это сколько же там патронов поместится, если бомбы не брать? – Чкалов задумчиво почесал в затылке.
– Да много там бомбы в джунглях сделают? – отмахнулся Новиков. – Булькнула такая бомба в болото – и в лучшем случае фонтан жижи вверх.
– Слушай, а если к кассетным бомбам твоим парашютики такие мелкие…
– А нахрена там парашют?
– Ну, как, – Чкалов усмехнулся. – Вес-то у бомбочки небольшой. Пара килограммов всего. Там же деревья кругом. Запутается в ветках – рупь за сто. Как фал дернулся, чека и выскочила. А взрыв над головой – это совсем другая песня.
– Голова! – Кирилл уважительно кивнул. – Тогда уже не парашют, а просто несколько лент с петлями. Будет дешевле и компактнее.

Японские авианосцы оказались довольно крупными кораблями. Конечно, не такие огромные, как атомные авианосцы, которые в этом мире еще не появились, но тоже внушало. Сильно выбитая авиационная группировка позволила погрузить не только самолеты и вертолеты, но и разместить много разнообразного военного имущества. Кроме того, флот выделил десяток войсковых транспортов и два танкера, а адмирал Оикава, узнав о миссии Новикова, приказал выделить ему под штаб целые апартаменты, где и начала обживаться штабная группа, первым делом подняв антенну защищенной связи на одной из мачт.
Бомбардировщики должны были добираться своим ходом, а для их использования на западе Китая, в Куньмине уже заливалась взлетно-посадочная полоса и возводился целый военный городок.
Пока караван шел по Северному морскому пути, Кирилл гонял своих людей, отрабатывая различные тактические и стратегические вводные, а основной состав Корпуса двигался эшелонами по Транссибу. Кроме этого, он интенсивно занимался японским, общаясь с офицерами Императорского флота исключительно на их языке, добиваясь абсолютного произношения и расширяя словарный запас. Этому же способствовали долгие беседы за чашкой саке и традиционными японскими угощениями в адмиральском салоне на линкоре, куда Новикова каждый вечер доставлял вертолет с авианосца.
Беседы были поучительными для обоих военачальников, так что к прибытию в Японию они с адмиралом Оикава были довольно близкими друзьями.
На военном совете с участием императора Кирилл изложил свое видение операции, и Хирохито, впечатленный выступлением советского маршала, отдал под его командование и японские сухопутные силы, которых в регионе было ни много ни мало триста двадцать тысяч. Правда, довольно плохо вооруженных и совсем скверно обученных. Флот, как всегда, забирал себе лучших, а армии доставались крошки с этого стола. И несмотря на проведенное перевооружение на советские АК и поставленную легкую бронетехнику, положение все равно было не блестящим.
Согласно акту капитуляции Британской империи, ими были выведены все подразделения метрополии и сотрудники администраций с британскими паспортами, но оставались «туземные полки» и огромное количество людей, воспитанных в британском духе.
Общая численность так называемых повстанцев доходила до трехсот тысяч, и лишь часть из них представляла собой дисциплинированные воинские подразделения. Раздав со складов более полумиллиона единиц стрелкового оружия, британская администрация сделала все, чтобы максимально дестабилизировать регион, и регулярно подбрасывала оружие через подконтрольные государства. Таким образом, на территории Бирмы, Лаоса, востока Индии и севера Таиланда кипела война всех против всех, и было бы плевать на эту возню, если бы не выплескивающиеся на территорию Западного Китая отдельные банды и целые войсковые подразделения численностью до полка.
Бандиты грабили относительно благополучных китайских крестьян и разоряли с трудом налаживаемую инфраструктуру. И даже это можно было бы как-то перетерпеть, но разрозненные банды постепенно сливались в единую силу, и очень скоро подразделения этой армии могли устроить кровавое шоу в отдельно взятой материковой части империи. Кроме того, разведкой отмечалось огромное количество инструкторов из США и других англосаксонских стран, которые помогали воевать вооруженному сброду, обучая его тактике и основам военного дела. И видимо, именно они были той цементирующей силой, которая заставляла объединяться все мелкие военные группы в большую армию, чтобы потом бросить ее в топку большой войны.
После празднеств, устроенных в честь северного союзника, большая корабельная группировка в составе двух авианосцев, трех линкоров и десятка кораблей поменьше двинулась в Бенгальский залив, откуда и предстояло действовать основной ударной силе операции.
Войска, переправляемые по железной дороге без задержек, накапливались на территории Западного Китая, формируя заслон, а первые ДРГ уже начали просачиваться к границе, ведя первоначальную разведку местности и попутно вырезая мелкие банды.
Кирилл, стоя у карты, неторопливо размечал сектора ответственности групп, не передоверяя работы штабным офицерам, и последовательно давил нарастающую тоску. Больше всего ему хотелось самому десантироваться с вертолета, пробираться через топкую жижу джунглей, чувствуя адреналин скорого боя.
Но с некоторых пор все эти радости для него были недоступны. И дело не в возрасте. К своим пятидесяти с небольшим, благодаря постоянным тренировкам и умеренности в еде и алкоголе, Новиков имел отличную физическую форму и прекрасное здоровье. На площадке мог вполне поспорить с инструктором рукопашного боя, а уж простого офицера десантника укладывал с легкостью. Но была определенная мера ответственности за порученное дело, и бойцы, находящиеся в боевом выходе и просто тянущие службу, всегда знали – Корпус своих не бросает, а Стальной Кир вытащит их даже из преисподней. Поэтому Кирилл держал свои желания и эмоции в прочной узде, занимаясь не очень любимым, но крайне нужным делом. Пока офицеры, знакомые с тактикой и стратегией применения специальных подразделений, только подрастали, но уже лет через пять можно будет оставить Корпус заботам того же Петра Вольского, который за время с начала организации подразделения вырос до генерал-лейтенанта и уже командовал одной из дивизий. Умар Ходжиев ушел в преподавательскую деятельность и сейчас стажировался в Японии у Морихея Уэсибы, а Коте Гоглидзе уже рулил одним из территориальных подразделений контрразведки. А вот Надя совершенно неожиданно нашла призвание не только в руководстве снайперскими школами армии и спецназа, но и взвалила на себя надзор за детскими домами, реорганизованными в училища. Строго говоря, надзор там был не нужен, потому что генеральным инспектором системы детских домов был сам Макаренко, а директорами назначали ветеранов, но с ней дело пошло как-то веселей, и уже первые сотни выпускников разлетелись по всему Союзу, учиться в вузах. На этих ребят у Кирилла были особые виды, так как именно в них Новиков видел новую элиту общества. На каждого уже к шестнадцати годам было толстое дело, описывающее характер, привычки и уровень интеллекта потенциального кандидата. Кто-то, не пройдя проверку временем, просто вычеркивался из списка «особого контроля» и волен был строить свою судьбу, как пожелал, а остальные двигались по жизни под внимательным наблюдением.
От размышлений оторвал полковник Гатин:
– Товарищ маршал, двадцать третья фиксирует крупную вооруженную группировку в двенадцатом квадрате.
– Двенадцатый. – Кирилл посмотрел на карту. – Давай поднимай третью и шестую в воздух, пусть пробомбятся там. Рассвет у нас через два часа? Значит, пусть пока группа отойдет, а потом нужно будет проверить эффективность бомбежки и, если нужно, зачистить. Пленных на усмотрение командира группы.
– Слушаюсь. – Полковник кивнул и вышел в соседнее помещение, где располагался радиоцентр. Тут уже не было чинной тишины, а царил такой привычный и такой родной бедлам. Десять операторов вели одновременный радиообмен с разведгруппами и авиацией поддержки, на тактической карте оперативные дежурные штаба вели отображение текущей обстановки. Шифровальщики сидели рядом, и у них была относительная тишина, прерываемая треском аппарата АЦПУ, выдававшего очередную распечатку расшифрованных «Алданом-4» донесений.
Всего штаб занимал более десяти больших кубриков на двух этажах. Технический персонал авианосца был полностью японским, а техники, летчики и десантники – русскими. Кроме того, японцы срочно переоборудовали два комфортабельных пассажирских лайнера под госпитальные судна, чтобы солдаты и офицеры корпуса могли вовремя получать квалифицированную медицинскую помощь.
Свою задачу на данном этапе Новиков видел прежде всего в прекращении экспорта войны через границу и в создании цепи буферных государств между китайской частью Японии и охваченной гражданской войной Индией. И первой в списке стояла пока еще не до конца захваченная Бирма.
Всего неделя потребовалась Корпусу, чтобы выбить части британской колониальной армии из центральных районов, но между стремительно перемещающимися частями спецназа и регулярной японской армии образовался некоторый вакуум, в который попытались было втиснуться местные банды. Кончилось все это быстро и довольно кроваво.
А части бывшего 93-го бирманского, 87-го пенджабского полка и 21-го кохатской батареи попытались закрепиться в Араканских горах, которые находились на Бирмано-Индийской границе, в ожидании подкреплений.
На срочный вызов штаба объединенной группировки вылетела пара Ту-705, превращенных в летающую огневую точку. Пара скорострельных пулеметов винтовочного калибра и двадцатитрехмиллиметровая автоматическая пушка, работающие по схеме Гатлинга, и огромный боекомплект превратили бывший бомбардировщик в грозное оружие.
Вылетев поздно вечером, пара прошла восемьсот километров и снизилась над предполагаемыми позициями. Ночь в тропиках наступает мгновенно, но костры и места отдыха были ясно видны в прибор ночного видения.
Для солдат, расслабляющихся после сложного перехода листьями бетеля, грохот с неба был словно звуки труб Страшного суда. Сплошной поток свинца и стали с неба выкашивал людей десятками, а залпы в темноту ночного неба лишь помогали стрелкам ориентироваться.
Пули прошивали стволы деревьев насквозь и глубоко вгрызались в теплую после дождя почву, но даже одна из двадцати, пройдя по пути сквозь мягкое человеческое тело, позволила пулеметам собрать кровавую жатву.
В пять минут три тысячи человек превратились из воинского подразделения в воющую от ужаса и разбегающуюся врассыпную толпу. И те немногие, кто не поймал пулю, не переломал ноги на горных склонах и не наткнулся в темноте на острую, словно штык, корягу, всю оставшуюся жизнь будут вздрагивать от гула авиационных двигателей.

С премьер-министром Бирмы доктором права Ба Мо Новиков решил познакомиться лично, хотя бы потому, что в аналитических выкладках присутствовали настолько разнополярные оценки, что следовало составить собственное впечатление.
Звено легких Ка-202 село возле бывшего губернаторского дворца в Янгоуне, где уже выстроилась рота почетного караула. Предупрежденный заранее военный комендант столицы полковник Судзуки Кэйдзи выставил почетный караул из подозрительно бравых представителей бирманской милиции, видимо просто переодев в местную форму японских солдат.
На этом фоне дежурное отделение Корпуса смотрелось словно инопланетяне. В сферических шлемах с прозрачными забралами, разгрузками и щитками на руках и ногах отделение высыпало из вертолетов и, рассмотрев местность через широкоугольные прицелы автоматов, передало по цепочке сигнал «чисто».
Хороший понт дороже денег.
Усмехнувшись, Новиков в повседневном мундире с копиями орденов и медалей спрыгнул с подножки вертолета и пошел к встречавшему Ба Мо.
Не ожидавший ничего хорошего от этого разговора глава бирманского правительства тем не менее широко улыбнулся и на хорошем французском пригласил дорогого гостя к столу, посетовав, что в ходе боев дворец губернатора сильно пострадал.
Особняк и вправду выглядел довольно побитым, несмотря на свежие пятна штукатурки и многочисленные следы восстановительных работ.
За столом, накрытым на террасе второго этажа, присутствовали временный комендант Янгоуна Судзуки Кэйдзи, премьер и Новиков, поэтому после короткой вступительной речи маршал прямо поинтересовался дальнейшими планами правительства Бирмы относительно внешней политики.
– Дело в том, доктор Ба Мо, что сейчас решается не вопрос будущего суверенитета страны. – Новиков отставил в сторону чашку с превосходным чаем и внимательно посмотрел в глаза собеседника. – Самостоятельность, причем реальную, а не формальную, вы получите в любом случае. Сейчас стоит вопрос о том, чем и кем станет ваше государство между материковой частью Японской империи и нестабильными государствами от Индии до Афганистана. Вариантов, как я вижу, два. Или вы станете надежным форпостом между миром и войной, или будете метаться между сиюминутными проблемами. Во втором случае армия империи, или сама, или с помощью союзников, будет регулярно приходить к вам, усеивая дороги трупами пришлых бандитов и граждан Бирмы, и превращать национальное достояние вашего народа в мусор. А в первом вы получите не только техническую и военную помощь, но и, что гораздо важнее, перспективы развития – заводы, электростанции, фермы и современные учебные заведения. Только это даст вам подлинную независимость от внешнего влияния.
– Вы говорите о самостоятельности, и при этом рисуете картину полной зависимости. – Ба Мо вежливо улыбнулся.
– Вам нравится другой вариант зависимости? – Кирилл поднял брови. – Помнится мне, при британском протекторате вы лично могли оценить комфорт здешних тюрем? Мы можем вам помочь строить вашу страну, можем просто отойти и превратить государственную границу в сплошную линию минных полей, или разместить здесь ударный корпус мобильной пехоты, который регулярно будет гонять по вашей территории бывшие британские колониальные войска, превращая страну в пустыню. Это только кажется, доктор Ба, что из джунглей не может получиться хорошая, качественная пустыня – выжженная до каменного монолита земля, на которой ничего не сможет вырасти, вполне отвечает этому названию. А если здесь начнут сталкиваться банды из Индии и подразделения Советско-Японского союза, это произойдет в кратчайшие сроки. Мы просто не позволим бандитам безнаказанно убивать наших граждан. Подразделения будут переходить любую границу, преследуя преступников и уничтожая на месте. Как мне представляется, наиболее разумным будет переместить линию противостояния поближе к Бенгали. Тогда все скачки будут преимущественно на их территории.
– Но у нас нет ни армии, ни даже точно проведенных границ…
– Главное, чтобы у вас было желание все это создать. – Новиков улыбнулся. – Оружие, инструкторы, организационная и технологическая помощь – предоставить все это в наших силах. Кроме того, полагаю, что полноценный договор о взаимопомощи и сотрудничестве с Империей восходящего солнца сможет только укрепить сотрудничество двух стран. Я не дипломат, доктор Ба, но вот присутствующий здесь тайса Судзуки Кэйдзи, насколько я знаю, получил все полномочия для подготовки соответствующего документа. Конечно, потребуется некоторое время для согласования, но как говорят мои японские друзья, «воля и сквозь скалу пройдет».
Из дворца Кирилл вышел вместе с полковником Кэйдзи. Переглянувшись, они улыбнулись.
– Спасибо за великолепный урок… – Полковник запнулся на секунду и, не найдя в японском аналога званию Новикова, перешел на русский: – Тоуварисщ маршал.
– Только учась друг у друга и постигая сокровища души братских народов можно стать нацией объединения. – Кирилл поклонился в ответ. – Теперь дело за малым. Отсечь Индию по горным перевалам, Бадахшану, и можно лет десять дышать спокойно.
– А потом?
– А потом они что-нибудь придумают. – Кирилл усмехнулся. – Но и мы зевать не будем.

Боевые действия объединенной армии быстро выдавили вооруженные группировки с территории Бирмы, а горные стрелки приступили к планомерному уничтожению многочисленных троп на Тибетское нагорье, отыскивая их с вертолета.
Полностью перекрыть это направление было невозможно, но максимально сократить – вполне реально.
Таким образом, прикрытый «крышкой» со стороны Китая и Бирмы индийской котел быстро поднял внутреннее давление до такой степени, что все это безобразие начало выплескиваться в противоположную сторону – Афганистан и Иранское нагорье.
Все это время Новиков провел руководя зачисткой Бирмы, Таиланда и сбывая старое советское оружие, которое целыми кораблями шло по Севморпути. Но это только для Красной армии оно было устаревшим. Пистолеты-пулеметы Шпагина и Судаева, мосинские винтовки, пулеметы Максима и прочее было сделано с высоким качеством и готово было прослужить еще много лет. Но вооружение поставлялось только государствам, и никаких дел с повстанцами всех мастей Новиков не имел принципиально, как, впрочем, и с лидерами некоторых государств. Кроме того, оружие стоило вполне ощутимых денег, и всем, кто желал безвозмездной помощи, пришлось сбавить аппетит. Кроме того, для непонятливых баев и эмиров Горного Бадахшана была проведена показательная акция, в ходе которой кассетными боеприпасами уничтожены два оружейных каравана и вырезан караван-сарай.
Намек был понят правильно, и Бадахшан на некоторое время замер, осмысливая новую реальность. Но были и те, кто категорически не желал смириться с этой реальностью, и руководитель британской разведки МИ-6 Стюарт Мензис был именно из таких. Огромная контрибуция, наложенная Японией на Британию, привела к практически полному обнищанию страны, но это не коснулось бюджета разведывательных органов.
Сам полковник Мензис был смелым и весьма неглупым человеком, и уже давно выяснил для себя точку приложения усилий в противостоянии с азиатами. Такой точкой был маршал Новиков, и уничтожение видного комми могло, по мысли полковника, резко изменить политическую ситуацию. Кроме того, для Британии политические убийства были старым и давно опробованным способом решать межгосударственные затруднения, и Мензис был далеко не первым и даже не десятым.
Было послано уже более пяти групп, целью которых было уничтожение неудобного маршала, но вся система подготовки подобных операций раз за разом терпела провал. Кого-то брали при переходе границы, кто-то попадал в НКВД уже в России, и только одна группа была взята уже при развертывании операции.
Британская разведслужба в те годы не имела системы подготовки собственных кадров и привлекала людей, так или иначе достигших высокого мастерства и с положительными политическими характеристиками. Впрочем, ренегатами и предателями тоже не брезговали, лишь бы выполнил поставленную задачу. И таких людей на операции по ликвидации Новикова было израсходовано довольно много – профессиональных стрелков, лицедеев и просто авантюристов.
Последняя операция готовилась тщательнее всего, но и шансы были велики, как никогда. В индо-китайском регионе Британия традиционно имела весьма сильные позиции и очень глубокое агентурное проникновение.
Был организован оперативный штаб, куда стекалась вся информация об охране маршала и его перемещениях. Наконец, пришла информация, что перед отлетом в Токио маршал проведет несколько дней в бангкокском дворце по приглашению премьер-министра Таиланда Паномионга Приди. Двенадцать человек, две независимые команды, уже были наготове и, выйдя на исходные, начали продвигаться к цели.
Двое должны были отравить продукты на кухне, а еще двое тащили мощную взрывчатку, которую предполагалось заложить под гостевую спальню. Кроме того, несколько снайперов контролировали входы, чтобы помешать эвакуации объекта в случае провала миссии.

Дежурная пара наблюдателей, сидевшая на чердаке дворца, контролировала подходы с помощью прибора ночного видения, и когда в соседнем здании включился мощный инфракрасный прожектор, Виктор Золотников тихо матюкнулся и опустил прибор.
– Кречет, здесь гнездо. Вижу инфракрасный прожектор. Третий дом от канала, четвертый этаж, восьмое окно слева.
– Здесь Кречет, цель принял. – Оператор связи старший сержант госбезопасности Соловьев тут же передал данные снайперам, и один из учеников Надежды Новиковой приник к наглазнику прицела.
– Цель парная. Наблюдатель с биноклем и снайпер. А черт! – Он закрыл глаза и, глядя в темноту, проморгался. – Чертов прожектор.
– Цель уничтожить.
– Пусть кто-нибудь пошуршит внизу. А то я так стрелять не могу. Он мне все поле своим фонарем слепит.
– Здесь Каскад, – раздался в наушниках голос сменного руководителя охраны маршала. – Третья группа, отвлеките снайпера.
И когда луч прожектора метнулся вниз, пытаясь разглядеть нечто шуршащее в листве деревьев, окружавших дом, две пули нашли свои цели.
– Есть поражение целей.
– Пятая группа, контроль и зачистка.
– Пятая принял.

Пятидесятичетырехлетний мастер ум янг квон, воин-сульса Пак Чжон У шел практически беззвучно и не обращал внимания на звуки схватки в саду. Его наниматели выполнили обещание и ненадолго отвлекли северных демонов, чтобы он мог выполнить свою работу.
Дыхание двух стражей за поворотом коридора было едва слышно, и войдя в их ритм, сульса замер на несколько минут, и оба воина мягко осели на пол, не в силах сопротивляться охватившей их сонливости. Мастер Пак считал, что лишние смерти плохо влияют на карму, и убивал лишь тех, за кого было заплачено.
Тяжелая резная дверь, слегка скрипнув, открылась, и воин беззвучно, словно тень, втек в большую спальню.
Но ее временный хозяин, вместо того чтобы спать, стоял посреди комнаты и с интересом наблюдал за пришельцем.
– Это кто же ко мне пожаловал? – Новиков, пробудившийся в тот момент, когда ноги охранников свалились со специального коврика, заставив сработать тревожную сигнализацию, мгновенно выдернул из кобуры «Грач» и шагнул вперед.
Темно-серое одеяние размывало очертания фигуры, но для стрельбы света было достаточно.
Мастер потянул из-за спины тонкий гибкий клинок, и Кирилл, вдруг усмехнувшись, отложил пистолет на тумбочку и взял в руки подаренную ему императором Японии катану мастера Масамунэ.
Сталь шестисотлетнего клинка радостно зашипела, выходя из ножен, и легко крутанув мечом, Новиков замер в ожидании атаки.
Злобно звякнув, мечи на мгновение «залипли», сцепившись кромками, и Пак попытался провести удар ногой, но вместо этого сам получил точный хлесткий и очень болезненный тычок в бедро и был вынужден разорвать дистанцию. А попытавшись нанести ментальный удар, почувствовал, как его самого словно затягивает темный водоворот.
Теперь мастер сульса уже не был так уверен в своей победе и двигался в рваном ритме, то сокращая, то увеличивая дистанцию. Наконец он снова решился на атаку и сделал ложный замах сверху, чтобы перевести его в секущий горизонтальный удар, но противник неожиданно придвинулся почти вплотную, мощным ударом локтя заставил Чжона согнуться, а потом, пробив снизу коленом, отбросил его на стену, по которой тот стек, словно комок слизи.
– Вера, вылезай.
Из-под одеяла сначала показалась всклокоченная голова, потом вороненый автоматный ствол, а чуть позже и сама девушка.
– И кто это был? – Не стесняясь своей наготы, она подошла к телу и, не прикасаясь, внимательно осмотрела незваного гостя.
– Какой-то местный ниндзя. – Новиков выдернул из портьеры длинный шелковый шнур и быстро связал пребывающего в отключке воина. – Оденься и посмотри, как там наши бойцы. Если он хоть кого-то убил, я его прямо тут ломтями настругаю.
Накинув синий шелковый халат, расписанный золотыми драконами, Вера выскочила в коридор и через несколько секунд вернулась.
– Ты не поверишь. Спят, словно цуцики! Будить?
– Нет, не надо. – Кирилл, прижимавший правую руку к боку, неожиданно прикрыл глаза, переживая приступ боли, и отрицательно мотнул головой. – Это не простой сон. Тут какое-то ментальное воздействие, так что я сам ими займусь.
Проверив узлы, Новиков быстро оделся и несколькими касаниями разбудил сначала первого часового, затем второго.
– Вы как?
– Товарищ маршал… – Язык сержанта Абашидзе ворочался с трудом, и он с ужасом думал, что заснул на посту, словно боец-первогодок.
– Все нормально, сержант. – Кирилл улыбнулся. – Вас усыпили, так что вашей вины здесь нет. Тем более что все нормально закончилось. Докладывать начальнику охраны не нужно, я сам все расскажу. – Он обернулся в сторону двери. – Вера, вынеси воды парням. Пусть хоть немного очухаются.
Только сейчас Вера поняла, что ночной визитер все же достал ее мужчину. Она метнулась к пеналу полевой аптечки и, не слушая возражений, усадила Кирилла на стул и стала обрабатывать длинную и глубокую ссадину на боку.

Последних диверсантов взяли уже под утро, когда прочесывали парк. Группа сработала так быстро и слаженно, что никто из диверсантов не успел воспользоваться ни гранатами, ни ампулой с ядом, и уже утром, за завтраком Новикову докладывали результаты первичных допросов.
– Мензис. – Кирилл задумчиво посмотрел в потолок. – Никак не успокоятся, гниды британские.
– Так, может, того, – Вера, сидевшая с Новиковым за одним столом, вместе с офицерами миссии задумчиво пошевелила пальцами в воздухе. – Ответный визит? Так сказать, от нашего ствола ихнему стволу?
– Подумаем. – Новиков кивнул. – Хорошо бы вообще стереть это царство-государство с лица земли, но боюсь, Верховный не одобрит.
– А штаб операции? – Подполковник Ракитин отставил в сторону чашку с чаем и уже потянулся к висевшей на спинке кресла радиостанции.
– Это нормально. – Кирилл махнул рукой. – Только пусть живыми хоть пару человек привезут. Здесь-то мы взяли только исполнителей, а вот кадровых пощипать бы.
В этот момент раздался короткий писк зуммера радиостанции, и Ракитин, руководивший полевым штабом, вложил в ухо наушник гарнитуры.
– На приеме. – Потом, сосредоточенно глядя в пространство, прослушал донесение и, завершив связь, повернулся к начальнику. – Взяли, товарищ маршал. Трое офицеры британской разведки и один американец. Уже везут сюда. Потерь нет.
– Молодцы. – Кирилл сдержанно улыбнулся. – Чистая работа. – Он встал. – Ладно. Я еще часик пошуршу бумажками, а вы заканчивайте тут, и собираемся домой. Самолеты сядут через три часа, так что времени у нас особенно нет.
– А этого корейца? – спросила Вера.
– А корейца с собой возьмем, – ответил Кирилл. – Может, как-нибудь к делу приставим. А то отпускать глупо, а убивать жалко.

Эпилог

Утро девятого мая тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в Москве было ясным и радостным. В пронзительно-голубом, без единого, самого маленького облачка, сияло ярко-золотое солнце, и как-то даже не верилось, что еще вчера над столицей ходили низкие, хмурые тучи и моросил мелкий, противный дождичек. Умытая, посвежевшая и похорошевшая Москва блистала влажным асфальтом, отбрасывая вверх лучи, отраженные в тысячах мелких лужиц, закрывала глухие торцы домов огромными плакатами, трепетала растянутыми поперек улиц транспарантами и, словно девочка в бантиках, вся буквально цвела изобилием флагов. Флаги Социалистической Японской Империи, флаги Социалистической Балканской Федерации, совсем молодого Германского Демократического Союза, Социалистической Республики Италии, Демократической Бирмы, Народной Испании и Французской Коммуны. Но, разумеется, больше всего было ярко-алых полотнищ Союза ССР, которые летели и трепетали над домами, улицами, площадями и отражались в водах Москвы-реки и Яузы.
С раннего утра на Красную площадь стали собираться зрители. Еще не было и шести, когда возле ГУМа появились первые ранние пташки. Молодые и не очень, одетые получше и похуже, но обязательно – празднично! Если даже на пиджаке и была где-то дыра, то аккуратно заштопана, а если ботинки не первой свежести, то все равно – начищены до блеска. Первые зрители робели и жались к темной громаде главного универмага столицы, тихонечко переговариваясь друг с другом.
Это были рабочие московских заводов – те, что работали в ночную смену, и вездесущие студенты столичных вузов. Последние вели себя чуть более свободно, раскованно, кое-где раздавались первые шутки, звучал короткий смешок…
Но постепенно стали появляться и другие – гости столицы. Вот прошла группа людей в цветных саронгах – бирманцы. Вот несколько японских товарищей в компании с русскими то ли коллегами, то ли просто приятелями встали на площади. Вот колоритные монголы, а может, тувинцы… Площадь заполнялась народом, словно новое водохранилище водой. Уже появились маленькие зрители, которым, конечно, было интереснее всех. Их аккуратно пропускали вперед, иногда вместе с родителями, иногда одних, но и там ребята чувствовали себя совершенно спокойно и уверенно: вокруг были свои, взрослые «дяди» и «тети», которые и присмотрят, и прикроют от особо рьяно напирающих из задних рядов, а то и на плечи возьмут, чтобы видно было лучше. Правда, во всем есть и свои минусы: попробуй сам потолкаться – мигом получишь короткий строгий выговор, а то и «леща» поддадут. Хотя на это никто не обижался. Все правильно: набедокурил – получи.
К восьми часам на площади стали появляться воинские части. Вышли и встали ровными коробками слушатели академий, курсанты военных училищ, стрелки, моряки, десантники. В Историческом проезде уже фыркали выхлопами танки, бронетранспортеры, тягачи, тяжелые грузовики и легкие командные вездеходы. А напротив Мавзолея, слегка потеснив особенно вырвавшихся вперед зрителей, встал сводный оркестр.
К этому моменту зрители уже слегка продрогли на свежем утреннем ветерке. И естественно, что то тут, то там началось согревание народными методами…
По рукам заходили «чекушки» с «Русской» или «Столичной», бутылочки недорогого саке «Нада». Кое-где мелькали и более редкие напитки – арак или кальвадос. Милиционеры, которых сегодня было особенно много, не препятствовали, но бдительно следили за тем, чтобы никому не пришло в голову закончить праздник еще до его начала. Зрители относились к милиции по-товарищески, даже с сочувствием. Еще бы: нам праздник, а им работать! Поэтому то тут, то там раздавались заговорщицкие шепотки, вроде:
– Товарищ сержант! Давай-ка с нами – за Победу!
– Товарищ старшина! А вы на каком фронте были? Давайте с нами, за Бирманский!
– Товарищ лейтенант! По сто, за тех, кто не дожил?!
Милиционеры улыбались, отказывались, но приглашения слышались все чаще, все громче… И тут…
– Внимание! Внимание! Говорит Москва! Работают все теле- и радиостанции Советского Союза!
Голос Левитана, звучащий над площадью, гулко отдавался от стен древнего Кремля и долетал даже до замоскворецких двориков, опустевших в этот по-весеннему яркий и солнечный день.
Звонко ударили куранты, отмечая без четверти десять.
– На трибуну Мавзолея Ленина – Сталина поднимаются руководители Коммунистической партии и Правительства Союза Социалистических Стран. Председатель Совета Народных Комиссаров СССР – товарищ Сергеев, первый заместитель Предсовнаркома генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза товарищ Новиков, император Социалистической Японии товарищ Нобухито, генеральный секретарь Компартии Японии товарищ Бункити и другие товарищи.
Несмотря на свой возраст, Кирилл легко поднимался по ступеням на трибуну Мавзолея. Всего час тому назад он вместе с другими прилетел в Москву из Токио, где тоже праздновали двадцатилетие Победы. Два туполевских сверхзвуковых лайнера примчали с Дальнего Востока и наших, и японцев. Вот, правда, в Токио трибуна была пошире…
«Надо было все-таки настоять тогда в Совнаркоме, чтобы для товарища Сталина строили отдельный Мавзолей, – подумал Новиков. – Артем, Артем… Любимый ученик. Любимый, а такую свинью подложил! “Нет средств, надо восстанавливать страну…” И Берия его поддержал. А ведь у партии и свои средства есть, а что не хватило бы – народ бы по копеечкам, по грошикам собрал. Ведь не дяде в карман, а на святое дело…»
Именно в этот момент, когда вся Красная площадь замерла в ожидании и предвкушении парада, от ГУМа вдруг долетел детский голосок:
– Папа, а это Стальной, да? А почему он стоит не там, где написано?
Кирилл не сразу понял, что имел в виду ребенок, а когда понял, то невольно рассмеялся. Оказывается, он стоял над надписью «ЛЕНИН», а надпись «СТАЛИН» оказалась слева от него. Он слегка повернулся и негромко произнес:
– Вот, Артем, а ведь я говорил, что два Мавзолея надо…
И тут же его поддержал товарищ Сын Неба:
– Действитерьно, это было просто необходимо, построить усыпальницу для тоуварисща Старин-сэнсея.
Народный комиссар государственной безопасности Чкалов, стоявший рядом с Новиковым, хмыкнул:
– Вот именно, а то японцы уже анекдот сочинили. Приезжает японец из Москвы домой, его спрашивают: «А ты в Мавзолее Сталина-сэнсея был?» А он отвечает: «Был. Сталин-сэнсей – как живой лежит. А рядом с ним лежит его орден Ленина. Тоже – как живой…»
Сергеев развел руками:
– Товарищи, товарищи, ну вот честное слово спецназовца, в девятой пятилетке – обязательно построим…
Ударили куранты, и грянул голос Левитана:
– …Слушайте и смотрите! Парад, посвященный двадцатилетию Великой Победы!
Принимающий парад Командующий объединенными силами Социалистического Пакта маршал Тимошенко на открытом лимузине «Ангара» выехал из Кремлевских ворот. Навстречу ему в таком же лимузине двинулся командующий парадом маршал Рокоссовский. Они встретились у Мавзолея, Рокоссовский отдал рапорт, и военачальники двинулись вместе вдоль строя парадных расчетов, приветствуя солдат и офицеров.
Глядя на который уж по счету в его жизни парад, семидесятипятилетний Кирилл Новиков мысленно оглядывался на прожитую в этом времени жизнь и мог с удовольствием констатировать, что все было сделано правильно.
Союз Японии и России, выкованный во Второй мировой войне и подкрепленный экономическим и гражданским сотрудничеством, сильно изменил обе страны. Япония, получив огромные континентальные территории и ресурсы, превратилась в настоящую сверхдержаву. Японские корабли бороздили все мировые океаны, а японская бытовая электроника стояла в каждом советском доме. При этом электроника военного назначения лучше всего получалась у Советского Союза, и даже боевые корабли Страны восходящего солнца оснащались советской техникой. Такое же разделение было во многих других сферах, позволяя странам концентрироваться на достижении максимальных результатов лишь в выбранных секторах и пользоваться достижениями передовой науки и техники союзника там, где это требовалось.
А вот странам Европы и Северной Америки не повезло. Поскольку им не дали ограбить колонии и весь остальной мир в ходе прошедшей войны, большая часть Европы быстро скатилась к вялому копошению в руинах и попыткам наладить хоть какую-то промышленность, и лишь те, кто сменили социальный строй, смогли быстро выкарабкаться из послевоенной разрухи. США после череды гражданских войн вообще распались на три конфедерации, и дела более-менее шли только у Конфедерации Юга, где заправлял Техас и Стоунволл Басс лично.
Южная Америка, лишившаяся давления США, быстро двигалась к объединению, и Новикову вместе с императором Набухито приходилось несколько раз, где уговорами, а где и угрозами, усаживать их за стол переговоров.
А в Африке шла вялотекущая война всех против всех, и лишь Южно-Африканская республика и несколько близлежащих стран были островком спокойствия в этом кипящем котле.
В этой истории СССР не оказывал никакой финансовой и прочей помощи местным князькам, и лишь те страны, которые наладили мирный быт, могли рассчитывать на торговые взаимоотношения с Русско-Японским Союзом.

– Парад, смирно! К торжественному маршу, побатальонно, на одного линейного дистанции. Первый батальон прямо, остальные на-право! На плечо! Равнение направо! Шагом марш!

Но и Советский Союз изменился очень сильно. Больше не было мелких республик, а лишь автономные области, приравненные к обычным областям. Также не было Украины, а были четыре крупных области и Малороссийская автономия с центром в Киеве. Все восточные территории были объединены в Средне-Азиатскую республику, также как на Кавказе. Российская Федерация получила полноценный парламент и органы управления, а союзные наркоматы занимались лишь вопросами межреспубликанских экономических связей и общим планированием. И никаких дотаций из центра, а только перечисление средств из республиканских бюджетов в бюджет Союза.
Сначала местные деятели, конечно, бухтели, но после показательного отлучения от централизованных фондов и закупок присмирели и начали работать. Таким образом использовались прежде всего экономические рычаги, а все остальные – лишь когда экономика не давала результатов.
Первый полет в космос состоялся в пятидесятом, а в пятьдесят пятом полетел первый космонавт. Летчик-испытатель Юрий Лозовой. К шестьдесят седьмому на орбите уже летал десяток спутников связи, и два спутника разведки, и космическая программа развивалась стремительно.
Прожив на шесть лет больше, в пятьдесят девятом умер Сталин. Тогда страну парализовало почти на неделю, и похороны вождя вылились в крупнейшие народные шествия. Впрочем, обошлось почти без жертв, хотя больницы просто зашивались от пострадавших в давке. Потом был исторический пленум, на котором было зачитано посмертное обращение Сталина к советскому народу.
Сам пленум тогда транслировали все телевизионные и радиостанции СССР, Японии и почти всего мира, и когда читавшая текст Евгения Сталина произнесла:
– Рекомендую назначить на пост генерального секретаря партии товарища Новикова, – Кирилл почувствовал, как перехватывает горло. Но все равно пришлось встать и выступать практически перед всей страной.
Речь получилась короткой, но позже «Клятву красного маршала» перепечатали все мировые газеты, хотя в тот момент Новикову на это было наплевать. Он сказал то, что думал, и не собирался отказываться от своих слов.
К этому моменту партия уже не занималась экономическими проблемами, а целиком и полностью стала органом политическим и идеологическим.
Первый год, мотаясь по городам и весям огромной страны, Новиков был рад и горд тем доверием, которое оказали ему Сталин и весь советский народ, и не раз к нему подходили простые труженики и говорили, что пусть он только скажет, а они уж своим плечом подмогнут.
И подмогли.
Когда в Средней Азии начал закипать котел, тщательно подогреваемый британскими и Северо-конфедератскими спецслужбами, не пришлось даже вводить войска, так как рабочие дружины просто уничтожили и мятежных баев, и все, что шевелилось рядом. По этому случаю Новиков попросил Лаврентия Павловича вынести указ о формировании Первой Добровольческой армии с вручением боевого знамени и выделить им оружие и боеприпасы, которые хранились на местных складах под охраной самих добровольцев.
Теперь у сорокатысячной группировки на границе с Афганистаном была мощная опора в виде стотысячного добровольческого корпуса, и многие горячие головы из-за речки резко пересмотрели свои планы на будущие границы Великого Халифата.
Хотя против самого ислама Новиков ничего не имел. Мама его была из московских татар и, провожая сына в поездки и командировки, всегда шептала молитву на арабском.
Теперь в Национальном Комитете заседали кроме Патриарха всея Руси верховный муфтий, далай лама и раввин России. И иногда Новикову приходилось остужать горячие споры командным голосом, хотя чаще всего духовные лидеры договаривались спокойно.
Бурно развивалась промышленность, но основной упор, по общему согласию высшего руководства, был сделан на наукоемких отраслях. Электроника, оптика, точная механика и прочее. Таким образом, уже к шестидесятому станки с числовым программным управлением стали обычным явлением в промышленных цехах, что позволило сразу повысить качество продукции и совершить очередной технологический рывок.
Кирилл отвлекся от парада и посмотрел на Лаврентия Павловича Берию.
Получив в свои руки мощнейший инструмент созидания, он по всей стране строил атомные электростанции (уже третьего поколения!) и дороги, а небо бороздили не только многочисленные самолеты, но и грузовые дирижабли, перевозившие негабаритные и несрочные грузы через всю Россию и дальше, в Японию. А еще Лаврентий достроил-таки Дворец Советов, только без статуи Ленина наверху. Теперь здание венчал обычный шпиль, на самой верхней площадке стояла мраморная скамейка, на которой сидели плечом к плечу Сталин и Ленин, словно смотрящие с высоты на Москву.
Вообще с легкой руки Новикова и Берии у всех членов правительства появились непрофильные интересы. Чкалов продолжал курировать авиапром, Дмитрий Федорович Устинов следил за успехами автопрома, а Гречко оказался фанатом мотоциклетных гонок, и хотя по возрасту уже не мог участвовать в соревнованиях, патронировал мотоклубы всей страны. Руководителей партии и правительства можно было увидеть не только в телевизоре, но и на расстоянии вытянутой руки, например на футбольном матче или на гонках.
Таким образом, лидеры государства не превращались в небожителей, а могли пообщаться с людьми в неформальной обстановке, что часто имело далеко идущие последствия для зарвавшихся чиновников.
Берия год назад попросил освободить его от должности предсовнаркома – подвело здоровье. Сердце… Теперь он занимал куда более «спокойную» должность – заместитель предсовнаркома по новейшим научно-техническим разработкам и связям с наукой. Новиков вспомнил, какой скандал Лаврентий Павлович устроил в Академии наук, когда кто-то из ученых подхалимов предложил избрать его на пост президента Академии. Любо-дорого было посмотреть…
А гордостью Кирилла был джаз-клуб НКВД, игравший совсем необычную музыку, которую уже не назовут рок-н-ролл, а будут называть только «московский бит».
Сколько копий пришлось сломать на заседании Политбюро ЦК, проталкивая идею новой молодежной политики, уже не упомнить, но идея дала всходы довольно быстро. И прежде всего в плане демографии. Молодым людям проще познакомиться на больших сборищах, на роль которых идеально подходили танцплощадки с раскованной и быстрой музыкой. Кроме того, московский бит требовал для своего исполнения хорошей спортивной подготовки, что тоже было очень важно. Но больше всего молодежи нравилось, что автором большинства любимых танцевальных песен был легендарный маршал и генеральный секретарь ЦК партии.
Кирилл украдкой скосил глаза и нашел на гостевой трибуне Надежду. Вон она, рядом с детьми. Все такая же красивая и такая же родная, а седая прядь даже добавляет ей очарования…
Рядом с женой стояли трое здоровенных лбов и хрупкая высокая девушка. Двое сыновей от Нади и сын с дочерью от Веры.
Вопреки опасениям, сводные братья и сестра чувствовали себя действительно родственниками и поддерживали очень теплые взаимоотношения. Старший, Никита, служил на Севере командиром роты специального назначения; младший, Виктор, геройствовал на границе с Афганистаном; старший сын от Веры, Константин, был очень многообещающим специалистом в области компьютеров; а Женечка занималась военной аналитикой в одном из специализированных центров. Конечно, Кирилл многие вещи объяснял им лично и натаскивал по нормам конца двадцатого века, но учились ребята словно бешеные, и результаты показывали соответствующие…
Мимо него плыли знамена, грохотали танки, в воздухе ревели самолеты. Только флота не хватало, но этот парад был в Японии, где в Токийском заливе гордо выстроились могучие линкоры, ракетные крейсера, авианосцы… Страна – та страна, которую он любил, защищал, которой гордился, шла перед ним в блеске победной славы, шла к новым свершениям и новым победам. «И на Марсе будут яблони цвести», – вспомнились ему слова популярной песни. Ну, что ж, наверняка будут…
Новиков расправил плечи, поднял голову. Он сделал много. Очень много. Столько, сколько только смог. Но впереди у него еще остались дела.

Казань – Москва 2015 год